Привет, мы — психи. Фрагмент.

Ирина стоит на площади и видит над головой блекло-жёлтое солнце. Она думает, что оно похоже на лицо мертвеца. Она оборачивается — и солнц становится много. Ирина понимает, что наступил конец света. Бежит к маме, чтобы быть рядом с ней. Заходит домой — и дверь открывает мама. Ирина проходит в комнату и там тоже видит маму. Оборачивается — и в дверях стоит мама.

Ирина открыла глаза. Мама умерла десять лет назад.

Она не любила пробуждение за это воспоминание, так болезненно бьющее под дых.

В тот день она поняла, что нужно считать до десяти, чтобы всё было хорошо.

Когда она встала, помыла руки, огладив ладонью ладонь строго десять раз.

После завтрака она собралась на работу и пришла на трикотажную фабрику. Фабрика находилась на грани банкротства, но всё ещё держалась за счёт небольших заказов и долгих просрочек оплаты поставщикам. Ирина показала пропуск на проходной и стала считать шаги. Один… два… три… четыре… пять… шесть… семь… восемь… девять… десять.

До её кабинета тридцать два раза по десять шагов и два шага. Она оттоптала перед дверью ещё восемь шагов, потом вошла в кабинет и со всеми поздоровалась.

Задачей Ирины было составлять узор для трикотажных изделий.

Она подошла к однофонтурной машинке, похожей на сложный синтезатор с крючками-иглами вместо клавиш. Набрала на иглы петли, огибая их то сверху, то снизу обвитием. Закрепила на петлях грузы и гребенку. В голове уже вился узор, который она хотела придать будущей кофточке. Ирина взялась за деккерную каретку слева от машинки и провела ей по «клавишам». Этот жест напоминал тот, которым секретарши двигали каретку печатной машинки в конце строки, но повторялся в обе стороны. Проехавшись, каретка переносила каждую вторую петлю на следующую иглу, оставляя за собой новый ряд.

Ирина подкрутила плотность — и получился ряд с «дырочками». Уменьшила плотность, накинула петли. Провязала ещё несколько рядов.

Узор был готов. Можно было загружать его в программу и пускать швеям для серийного производства.

Через неделю Ирину вызвали к начальнику цеха. Она взяла с собой последний собранный ею узор — гордилась им, хотела показать.

— Ирина Вячеславовна, вы замечательный работник, — сказал начальник, — но у нас сейчас тяжёлое время. Мы вынуждены вас сократить.

— Хорошо, — сказала Ирина, — я понимаю.

От кабинета начальника до её кабинета три раза по десять шагов и ещё четыре. Она потопталась перед дверью, доводя число до десяти. У входа в соседний кабинет остановилась коллега, недоумённо на неё глядя. Ирина улыбнулась и пожала плечами — мол, дурачусь — и та, кивнув, зашла в кабинет.

Ирина села на своё место и начала собирать вещи. Линейка, ручка, карандаш, две стиральные резинки — всю канцелярию работники давно приносили сами. Кружка с дедом Морозом, когда-то подаренная на Новый год. Все её пожитки заняли один небольшой пакет. Шаль со стула она накинула на плечи. Со всеми попрощалась, отвечая на вопросы невпопад и улыбаясь застенчиво. Было как-то стыдно.

Она вышла на улицу и села на первый попавшийся автобус.

Ирина не смогла доехать домой. Никак не могла понять, где она и куда ей нужно попасть.

В автобусе было холодно. Она доехала до конечной, потому что не знала, где выйти. Потом как-то оказалась в отделении милиции. Назвала своё имя и имя папы. Её отвезли домой.

Папа плакал, когда увидел её, а она никак не могла понять, почему.

— Папа, всё хорошо, — говорила Ирина, — я сейчас ужин приготовлю.

Она легла в постель, но сон не шёл. В голове непонятными обрывками крутилась мама, папа, коллеги. Все они нанизывались на однофонтурную машинку и сплетались в причудливый узор. Ирине он нравился. Надо показать мастеру.

За окном светлело: кто-то добавил яркие нити в полотно неба.

Лёжа в постели, Ирина двигала руками, передвигая каретку на машинке, и отсчитывала ровно десять рядов: один… два… три… четыре… пять… шесть… семь… восемь… девять… десять.