Приют

От Коршуновки до Михайловских Скал, апофеоза моего путешествия, запланированного на сегодня – немного больше, чем полдня пути. Возвращаться если и придётся в потёмках, то уже в самом конце. Если погода не подведёт, конечно. А она уже настроена на это. Сплошная серая дымка заволокла небо над лесистыми возвышенностями, что обступают посёлок со всех сторон. Правда, облачность с утра довольно высокая – макушки не задевает. Есть-таки надежда, что к середине дня разъяснится. Да и подскочить ни свет, ни заря, чтобы приехать сюда, потоптаться на посыпанном щебёнкой пятаке возле остановки, дождаться следующего автобуса и вот так трусливо уехать ни с чем… Нет уж. Матч состоится в любую погоду. Не собирался ведь тратить драгоценные дни отпуска, сидя в квартире на диване под футбол по телевизору и пиво с сушёной рыбой.

Посёлок – десятка три-четыре домов, выстроенных в линию по одну сторону дороги. Здесь есть небольшая гостиница и, учитывая, что неделя как раз в своей середине, свободные места обязательно найдутся. Можно так пересидеть день, глядя на статичный пейзаж через окошко, и стартовать завтра. Но в чём тогда отличие от телевизора и пива?

В общем, закидываю на спину рюкзак, да шагаю по грунтовке, обозначенной, как указателем, изрядным угловатым валуном с оседлавшей его фигурой орла, исполненной из бетона и штукатурки и небрежно покрашенной обычной белой эмалью (или это тот самый «коршун», давший деревне название?). В плёнку дождевика решаю пока не закутываться: с неба моросит мелко ­– того не хватит, чтобы промокнуть. Ветерок есть, но то скорее ради приятной прохлады, чем с перспективой быстро озябнуть.

Старая часть посёлка заброшена. Мой путь пролегает мимо пустых домов, построенных наверно ещё в начале прошлого века. Пустые их оконные и дверные проёмы давно лишились правильной геометрии, мазанные белой глиной стены, потрескались и местами обрушились. Нет ни одной крыши, которая не провалилась под собственным весом – иногда это зияющие тёмные прорехи в скатах, а по большей части от крыш остались лишь потемневшие от времени деревянные лаги со стропилами, больше напоминающие теперь грудные клетки и поломанные рёбра. Границы старых землевладений можно заметить лишь иногда по торчащим из почвы столбикам или фрагментам оград, а в остальном дома стоят посреди сплошного неухоженного буйства травы высотой почти по пояс. Но, как ни странно, этот участок не выглядит унылым – скорее, он гармонично сливается с общей пасторалью глубинки. Вроде как это деды и прадеды тех относительно новых построек, прожившие долгую и интересную жизнь и тихо почившие в положенный срок. Тем не менее, в конце старой улицы деревянная церковь построена совсем недавно. Выглядит аккуратно, и прямо таки уютно: за решётчатой оградой выметенные до совершенной чистоты, мощёные шлифованным камнем, дорожки, ровно стриженый газон меж ними, пара красующихся глянцевой краской скамеек в небольшом отдалении от часовни. Подъезда к церквушке, правда, никакого. Проходя мимо, мне приходится держаться самой кромки глубокой колеи, раскатанной колёсами грузовиков. Эта «дорога жизни» выползает откуда-то из темноты зарослей, бесцеремонно пересекает вброд русло небольшой речушки, на чьё каменистое дно вдобавок накиданы длинные кругляки брёвен.

Перехожу ручей по камням, не промочив ног. Дорога за ним поворачивает вправо, держась пологих участков земли. Полсотни метров иду вдоль колеи, а потом сворачиваю влево по убегающей на подъём пешеходной тропе. Дождь перестаёт постукивать по пластмассовому козырьку кепки, в наступившей сразу ватной тишине слышно только как капли глухо ударяют в листву. Ориентируюсь пока по меткам, которыми сам вручную и заранее снабдил залитую в электронный планшет карту. Но, считая все эти гаджеты штуками изначально ненадёжными, скоро спрячу устройство в карман рюкзака. Дальше уж пойду согласно нарисованным фломастером линиям поверх карты, что распечатал чёрно-белым принтером, склеил листы между собой, да сплошь с обеих сторон «заламинировал» прозрачным скотчем в добрых два слоя, чтобы бумага не промокла, чего вдруг.

Коршуновка позади скоро скрывается за кронами. Лишь изредка выглядывают в лиственных прорехах верхушки крыш, да и те скоро оказываются скрыты. Присущие цивилизации звуки, вроде шума проезжающей машины или тарахтения заведённого только что тракторного двигателя, ещё догоняют меня некоторое время, но постепенно тоже глохнут. Теперь я один. Окружает меня только молчание деревьев, шуршание лопухов и стеблей, хруст битого камня под ногами, да отдалённые вскрики птиц. Сказочно.

Подъём становится всё круче, чем дальше я углубляюсь в эту первозданную тишину. Дождь незаметно перестаёт, а солнце выглядывает, когда я достигаю километра над уровнем моря. Зато ветер становится заметно сильнее. С открытой поляны наверху (и совсем близко, что протяни руку и можешь коснуться) видны стремительно бегущие рваные куски облаков. Пытаться предсказать погоду в такой местности сродни шарлатанству. Никогда не угадаешь.

Первая остановка. Место совпадает с отметкой на моей походной карте. В общем, я на верном пути – не заплутал. Сколоченный из брёвен и досок навес посерел от времени. Длинный стол и две вбитые в землю лавки. Опорные столбы снизу доверху в надписях – где фломастерами, где шариковыми ручками, где просто выцарапаны остриём ножа – нехитрых напутствиях будущим гостям этого живописного края; или что-то ещё проще, вроде имён, городов и даты стоянки. В выходные наверняка здесь будет полно народу, но сегодня мне не довелось встретить ни души. Пожалуй, тому можно порадоваться.

Мне нравится путешествовать в одиночку. Это избавляет от необходимости мириться с чьими-то «устал», «не пойду», «нечего там смотреть» и тому подобным. Сам себе рулевой. Сам выбираешь дорогу, место и время. Никто не порушит твои планы, никто не станет убеждать тебя в своей правоте, и тебе не нужно кому-то что-то доказывать. Конечно, в другом случае, некому будет тебе помочь, но та свобода, ради которой, собственно, и морочишься, оправдывает такие издержки.

Панорама вокруг – хоть картины с неё рисуй.

* **

Надолго не задерживаюсь. Наскоро перехватываю что-то из еды и отправляюсь дальше в путь. У горизонта над хребтом формируется полоса облачного фронта, с виду тяжеловатого с темнеющей синевой. Если он доберётся сюда, то в запланированный световой день я могу не уложиться. Ночёвка в горах под проливным дождём, а уж тем более с грозой, может оказаться весьма неприятным времяпровождением. Да ещё, в эту "однодневку" я не стал отягощать себя палаткой со спальником. Впрочем, по пути вся эта хмарь может с такой же вероятностью рассеяться, но я решаю поспешить.

Добираюсь до края лесного массива, когда солнце переползает через зенит и неспешно направляется к западу, теперь уже чаще скрываясь в густеющей облачности, чем выглядывая сквозь прорехи в ней. Облака занимают сразу два эшелона высоты: сам основной фронт обживает «верхнюю полку», а под ними отдельные сгущения клубящегося водяного пара идут своей собственной дорогой, делаясь похожими на рыб-прилипал, старающихся держаться недалеко от туши кита.

Останавливаюсь на поляне, просто для того, чтобы насладиться видом. Не могу себе в этом отказать, поэтому задерживаюсь. Вокруг меня лесистые склоны с белеющими на них каменными проплешинами и скальными обнажениями, каждое размером с многоэтажный дом, не меньше. Где-то гряда обрывается отвесно вниз, где-то плавно сходит туда же, образуя огромное извилистое ущелье. Это в относительной близи. Дальше зелень треугольных возвышенностей темнеет, а за ними неровный массив постепенно впитывает в себя всё больше синевы. Изломанный вершинами горизонт просматривается, пожалуй, на сотни километров, пока не сливается где-то там со сплошной туманной дымкой. Пытаюсь разыскать внизу начальную точку моего сегодняшнего путешествия, но та местность скрыта за выступами.

Здесь я уже довольно высоко «над морем». Выше этой отметки лес не забирается – впереди открытые луга. Ветер прямо-таки сдувает, но пока он не холодный, и мне даже нравится порой преодолевать его напор. Тропа – уже не сырая грязь, а битые черепки с въевшейся в них серой пылью, и под ногами их каменный хруст. Минут за десять перебираюсь через небольшую седловину. Тропа устаёт идти на подъём, сходит вниз, снова к перекатывающемуся через вогнутый участок рельефа широкому языку хвойного леса. Сам спуск превращается в отдых от постоянного движения вверх.

И вновь углубляюсь в безмолвный сумрак. Не слышно ни птиц, ни насекомых. Ветер глухо шумит где-то высоко надо мной среди макушек строевых сосен. Тропа проходит меж прямых, выверенных по линейке, стволов, и будто одинаково подобранных по толщине. Сырости почти не чувствуется, пусть и немного прохладно. Дорога здесь нетрудная, но рюкзак за спиной не очень-то даёт ускорить темп, постоянно испытывая моё чувство равновесия. Останавливаюсь только у ручья, что бежит меж замшелых камней. Набираю воду в опустевшие уже пластмассовые бутылки. Несмотря на то, что жара меня не изматывала, выхлебать успел порядком. Рюкзак заметно тяжелеет, но ничего уж тут не поделаешь – роботом я не родился, и без удовлетворения обычных человеческих потребностей никак...

Домик стоит на небольшой симпатичной полянке, чуть в стороне от тропы. На моей бумажной карте он не обозначен, но, думаю, там много чего не указано. На электронной схеме его тоже как-то пропустили, или просто эта часть ландшафта не загрузилась – я уже вдали от станций связи, так что, по части «онлайна» я временно ослеп.

Построенный из брёвен и досок приют, каких в горах не перечесть. Дерево успело потемнеть от времени, но строение выглядит надёжным, сработанным на совесть. Стены не покосились, накрытая шифером крыша в полном порядке. Дверь, сколоченная из горбыля, с которого постарались ободрать кору, излишне, пожалуй, массивная – тараном не возьмёшь. Но открывается легко, без заеданий, едва потянешь за прибитую к ней гвоздями ручку, что соображена из куска автомобильного ремня с тканевой основой. Стёкла в оконных рамах, если и помутнели немного от пыли, то все остались целыми – нигде ничего не забрано кусками полиэтиленовой плёнки и не забито фанерой. Внутри светлее, чем я то предполагал, на полном автомате прикидывая углы инсоляции. В окно справа от двери проливается дневной свет со стороны лугов – деревья его не загораживают. Вид через него открывается живописный.

Обстановка внутри, конечно же, спартанская. Странно было бы обнаружить здесь мягкий диван, телевизор на стене, микроволновку, маршрутизатор, и свисающую с потолка хрустальную люстру о сотне свечей. Но вполне всё можно зачесть за уют. Под тем самым окном пристроен одноногий стол, сверху укрытый куском линолеума. У стен по правую и левую руку от стола расположились два дощатых лежака. Пространство под одним занято высокими армейскими ящиками, накрытыми крышками; под другим аккуратными штабелями уложены колотые дрова. Вдоль стенки справа от двери сооружён стеллаж. Тут есть даже сложенная из неровных камней круглая печка, железная труба из неё уходит в наклонную крышу. Не приют даже, а целый отель «Шератон», если сравнить с отслужившими свой срок поржавевшими будками, что сняты с вахтовых грузовиков, или вовсе наспех сколоченными сараями, состоящими исключительно из щелей толщиной в палец. Высший класс отшельнического уюта. Вокруг чисто, даже пол тщательно выметен. На печи остался чей-то котелок, да железная кружка притулилась по соседству. Часть стеллажа у самого верха стены, где она переходит в скат крыши, занята книгами с потёртыми корешками и потрёпанными страницами: пара приключенческих романов, бульварные детективы в мягких обложках, стопка старых журналов, несколько аккуратно сложенных газет. Около них рядком выставлено сразу штук пять обрезанных поверху жестянок из-под консервов. В каждую из них воткнуто по свечке – какие-то из них зажигали только раз; последняя в ряду – только куцый огарок, которого хватит лишь на час-другой.

Судя по окружающей чистоте, приют покинули не так давно. Если бы кто-то занимал его сейчас, остались бы, разумеется, признаки вроде вещей и одежды.

Я решаю оставить рюкзак здесь и дальше пойти налегке ­– так будет гораздо быстрее, чем тащится наверх навьюченным, как лошадь. Облачность неумолимо надвигается на зубцы Михайловских скал, и задерживаться в домике я точно не собираюсь. Иначе не успею добраться до того времени, как пункт моего назначения накроет непогода. Рассовываю по карманам документы, деньги и электронику, вешаю за пояс «велосипедистскую» бутылку с водой, да накидываю на плечи дождевик. На стеллаже я примечаю потрёпанный ежедневник в синей дерматиновой обложке и вложенный меж страницами карандаш. Ежедневник 2001-го года, края страниц засаленные от частых прикосновений. Он почти весь исписан торопливым почерком, где карандашом, где синей шариковой ручкой, кое-где есть неумелые рисунки со схемами. Короче, обычный рабочий «склерозник», и разбираться в каракулях мне нет никакого резона. Отрываю чистый лист с конца этой книги и вывожу карандашом что-то вроде: «Прошу извинить за вторжение. Вернусь через пару часов». Ставлю внизу дату, время, пишу своё имя и вешаю бумажку сверху рюкзака, на случай, если это не место всеобщего пользования, а всё-таки жилище и «хозяин» вдруг вернётся.

Закрываю за собой дверь и отправляюсь через луговой пейзаж к выглядывающим за ближайшим подъёмом верхушкам скал. Ветер полощет мою накидку – приходится застёгивать её на ходу на все пуговицы. Если не сварюсь в ней заживо, то, пожалуй, дойду. В быстром темпе рассчитываю уложиться часа в полтора «туда и назад».

* **

Когда я оказываюсь у подножья Михайловских скал, занимается дождь. Мелкие капли, почти морось, сыплют в лицо. Ветер с силой треплет плёнку дождевика – если попробую его снять, то, наверно, не смогу удержать в руках – унесёт как воздушного змея в неведомые дали. Чёрт понёс меня сюда сейчас. Переждал бы непогоду, да добрался без эксцессов. Подумаешь, вернулся бы к приюту позже – да там бы и переночевал. И, в самом уж экстремальном случае, повременил бы с восхождением до утра. Запасов (если экономить, конечно) хватит дня на четыре – с голоду не помер бы. Но, теперь назад дороги нет, как говорится. Раз уж пришёл, так давай, карабкайся, штурмуй вершины. Вот тебе и недостатки одиночного путешествия – некому отговорить тебя делать глупости.

До верхушки всего метров шестьдесят по вертикали. Облака скребутся о скальные зубья. В ясную погоду при умеренном ветре – нет ничего проще. Но преодолеть подъём, когда творится то, что творится сейчас – та ещё задачка. Ступая по осыпи, разыскиваю тропу. Вот она, вьётся меж скальных выступов. Крутовато довольно, учитывая, что подошвы по мокрому камню начинают скользить. Потерять равновесие, упасть, что-нибудь себе сломать или вывихнуть – самое оно. Да и, что оттуда смогу рассмотреть кроме сплошной пелены тумана с предельной видимостью метров пять? Даже если удастся подняться наверх целым и невредимым, то буду уже совсем без сил. Следовательно… вперёд и вверх.

Хватаюсь за мокрые камни и подтягиваюсь практически с помощью одних только рук. Смотрю под ноги, чтобы наступить только туда, куда надо, и никак иначе. Метров десять вверх – почти на карачках, всего двух точек опоры слишком мало. За этим подъёмом тропа сворачивает вправо и, уже более полого, следует по узкому карнизу, которого едва хватает, чтобы мог пройти один человек – двое не разойдутся никак. Похоже, поднимаясь наверх, нужно пройти от одного края скального массива до другого. Снова поворот и снова круто вверх. Поверхность под ногами напоминает теперь ступеньки, слишком высокие, что приходится снова помогать, отжимаясь руками, а потом останавливаться и переводить дыхание всего-то после пяти-шести таких «шагов». Пучки травы выглядывают из трещин. Вот, например, для живущих здесь мышей и прочих козявок такой вот рельеф не доставляет никаких неудобств. А человек? Слишком громоздкий, слишком неуклюжий.

Капли уже вовсю стучат по дождевику, вода с завидным проворством умудряется затечь за шиворот. Клочья тумана носятся над самой головой. И у ветра как будто никаких дел больше нет, кроме как пытаться меня отсюда сдуть.

Я всё-таки добираюсь до вершины. Передо мной небольшой клочок ровной поверхности, по которой можно передвигаться на двух (а не на четырёх) ногах. Железная тренога с нервно болтающимся на ней ущербным родственником флюгера (куском рваной тряпки, если назвать вещи своими именами) едва заметна в тумане. Приблизившись сквозь совсем уж холодный ветер и дождь, который сечёт воздух почти горизонтально, я касаюсь ладонью холодного шероховатого металла.

Вот так выглядит условный финиш моего самозваного мероприятия.

Кроме обволакивающего скалу тумана и размытого им круглого участка почвы, не видно более ничего.

Ну, таки, считай, победил. Взял высоту – чёрт бы тебя понёс в такое ненастье…

Дело за малым, брат: всего лишь сойти вниз целым.

Двух минут пребывания на вершине мне хватает с лихвой.

* **

Ух, слез, всё-таки. Раз-другой проехал по щебёночному спуску задницей, но всё ж, не сверзился с обрыва. Где-то пришлось ползти вниз на четвереньках. Но с этого нагромождения камней на мягкую почву относительно пологого альпийского склона я всё ж ступаю в целости. Ветер и дождь подгоняют меня в спину, и по тропинке приходится едва ль не бежать, поскольку к сему развлекательному концерту добавляются ещё и раскаты грома. Небо за спиной совсем черно, вспышки молний раздирают сгустившийся сумрак на куски.

Перспектива оказаться в горах, на открытой местности, в грозу, и одному к тому же – весьма убедительный стимул заметно прибавить шаг. Честно сказать, я и знать не знаю, как поступать в таких случаях, кроме как бежать сломя голову, неустанно вознося молитву рассерженным небесам, чтобы они не превратили тебя нечаянно в громоотвод.

Очередная молния вспыхивает где-то позади. Грохот такой резкий и громкий, что кажется, плёткой по ушам хлестнули. Близко. Аж до жути.

С природными явлениями такого толка не договориться никак, сколь бы ты не считал себя сильным, смелым, бесстрашным, ну и так далее по списку обо всех этих продуктах чересчур раздутого человеческого самомнения. Даже просьбы о пощаде с горючими слезами заодно, никому не будут нужны. Если зацепит – то будет твоё, родное.

Но, как ни странно, мне везёт. Сквозь сплошную стену ливня достигаю края леса почти бегом, по какому-то волшебству умудрившись ни разу при этом не поскользнуться. Вокруг темень такая, что трудно разглядеть путь впереди себя. Приют выглядит неясным силуэтом, что некоторое время приходится сомневаться, а на него ли я, собственно, смотрю, или то лишь причудливое расположение сосновых стволов. Но, к счастью, не ошибся. Тяну на себя дверь и вваливаюсь внутрь. Стаскиваю с себя дождевик, вытряхиваю кое-как с него воду через открытый ещё проём. Подо мной сразу образуется лужица, и выгляжу я со стороны, наверно, жалко и смешно донельзя. Не понять даже, чего это я такой мокрый – то ли дождём промочило насквозь, то ли это я вспотел так…

Документы и всё, что было с ними в поясном подсумке, нисколько не пострадало; я побаивался, что не достаточно надёжно завернул всё в плёнку. Оказывается, зря. Рюкзак стоит в углу на том же месте, где я его оставил. Записка поверх него, нетронутая – тоже. Да и вряд ли можно было ждать, что кто-то ещё сюда придёт. Прозорливые люди хотя бы иногда обращают внимание на прогноз погоды, в отличие от меня. Дождь за окном, кстати, хлещет ещё пуще и я, с каждой минутой всё больше расстаюсь с надеждой отправиться сегодня назад. Через час-другой солнце начнёт садиться, ещё через один опустится непроглядная темень. Разумнее всего переночевать в приюте, а поутру уже отправиться восвояси. Это я понимаю уже сейчас.

Так и поступлю, пожалуй.

Достаю из рюкзака сухие вещи, переодеваюсь. Мокрую одежду вывешиваю над свободным участком пола, предварительно протянув верёвку под потолком. Понемногу начинаю согреваться.

Что-то готовить на ужин, думаю, излишне. Беру со стеллажа одну из газет, расстилаю её поверх стола и раскладываю по нему припасённые харчи. Ограничиваюсь консервированной рыбой в томате, да к тому вдобавок выкладываю печенье с конфетами, немного свежих овощей, горсть ядер грецких орехов, разворачиваю свёрток с помятыми бутербродами с колбасой и сыром. В кружку с водой опускаю пару чайных пакетиков – пускай настаиваются. Чай придётся пить холодным. Термос брать с собой посчитал излишней обузой. Костёр под дождём снаружи не развести, а растапливать печку ради одного вечера – много возни. Если уж начну замерзать ночью (это я о тепле, если что), то просто залезу в спальный мешок. Того будет достаточно – не зима же на дворе. Перебьюсь, в общем. Если же дождь закончится, то сухие дрова имеются и, ближе к темноте, всё же не поленюсь вскипятить воду.

Дождь за окном и не думает утихать. Гром гремит барабанным боем. Молнии вспыхивают часто и порой очень близко. Как бы не ударило в домик. Впрочем, сколько он времени стоит – и целёхонек. Наверно, вероятность попадания прямой наводкой, всё-таки, невелика.

Я зажигаю сразу две свечки, устроив их по разные стороны стола – становится светлее. Можно, конечно подвесить к потолку походный фонарик, но заранее сажать батарейки не хочу; они и в другой раз мне пригодятся не меньше.

В итоге, прибрав за собой, и выставив опустевшую консервную банку под дождь, вытягиваюсь на голых досках (лучших удобств не предусмотрено, а перину я с собой не прихватил), чувствуя, как расслабляются гудящие мышцы ног. Как ни странно, с этой минуты непогода за окном начинает действовать на меня успокаивающе. Делать в замкнутом пространстве особо нечего. Подумываю занять своё безделье содержимым стеллажа, но пробегаю глазами по названиям, ни одно из которых не вызывает во мне интереса. В итоге, вытягиваю журнал «Вокруг света» замшелого 1986 года, немного пролистываю и оставляю его на столе. Самое лучшее – потратить время на сон, тем более, встать завтра собираюсь пораньше. Достаю оставшуюся одежду, бросаю её в угол, себе под голову. Задуваю свечки и закрываю глаза…

…и под звуки развеселившейся во всю её необъятную душу природы (даже поскрипывание деревянных стен под напором ветра действует на меня умиротворяющее), засыпаю.

* **

Меня будит тишина. Несмотря на то, что сон был глубоким, что-то заставляет меня подумать, будто непогода за окном с её ударами множества капель по шиферу крыши, шквальным ветром и грозой, закончилась внезапно. В одну секунду, как переключили нажатием кнопки на пульте телевизионный канал. Но, нет. Открываю глаза и резко вскакиваю. Вокруг меня те же стены приюта, собранные из кругляков брёвен. Свечи не горят (ах, да, я же погасил их перед тем, как уснуть), но в пространстве вокруг меня светло. Светлее, чем я мог предположить. Свет, льющийся в окно, слишком ровный. Оказывается, наступило утро. И окно сплошь покрыто морозным рисунком, не дающим разглядеть, что там за ним. Я спросонья не могу сообразить, что это может значить. Даже если ночью были заморозки, то уж не должно всё выглядеть так. На голых досках все мышцы затекли - едва не падаю, подскочив слишком резко и неуклюже. Поначалу пальцами пытаюсь соскрести со стекла белую наледь, но вспоминаю, что дверь недалеко. Ищу под столом ботинки, засовываю в них ноги и, обойдя гирлянду сохнущего белья, толкаю дверь, отметив по пути, что в домике стало заметно прохладнее, что аж пар идёт изо рта. Дверь не поддаётся…

Получается продвинуть её всего лишь настолько, что приоткрывается щель пальца на два. Толкаю уже с усилием, слыша по ту сторону глухой скрежет. В образовавшийся проём, в который мне пока не протиснуться, сыплются хлопья снега.

Толкаю ещё сильнее до тех пор, пока она не открывается настежь. И вижу перед собой сугроб высотой почти по пояс. Снег осыпается на мои ноги и попадает в ботинки, чуть ли не обжигая голые лодыжки.

Чёрт! Занесло.

Не перешагивая через порог, выглядываю наружу. Склоны вокруг белые. Снега навалило порядком, будто меня угораздило проснуться зимой в глухой деревне. Я, конечно, могу вспомнить, как за какую-то одну ночь неспешно и тихо местность засыпало снегом. Но то было зимой, никак не летом. Блин, погода в горах, конечно, штука, не отличающаяся предсказуемостью, но чтобы вот настолько – наблюдаю впервые в жизни. Ладно, всё бывает. Местность, тем более, располагает как нельзя лучше.

Так и стоя у раскрытой двери, пытаюсь разглядеть окрестности, которые вообще попадают в поле зрения из-за растущих вокруг сосен. Луговая зелень скрыта полностью. Из-под снежного слоя в отдалении выглядывают залысины каменистых обрывов. Ветер сдувает с верхушек Михайловских скал белую пыль и шлейфом гонит её над долиной. Облачность в небе сплошная, наверно, до самого горизонта, но похоже, что не столь плотная и тяжёлая, как во время вчерашней грозы. Во всяком случае, проглядывается в ней светлое пятно, там, где находится солнце.

В общем, теперь надо думать как, отсюда выбираться. Скорее всего, снег выпал лишь наверху, и если спуститься вниз на пару-тройку сотен метров по вертикали, может оказаться так, что и следа его там нет, и лето продолжается там, как ни в чём не бывало. Но здесь такой большой слой может быстро и не растаять. За день – уж точно.

Возвращаюсь в домик, плотно прикрывая за собой дверь. Щупаю висящую на верёвке одежду – сырая и холодная, за ночь она почти не высохла. Это не есть хорошо. Вещи, которые можно назвать тёплыми, все сейчас на мне, до нижней границы выпавшего снега не должно быть очень уж далеко, но лучше бы натянуть на себя всё, что есть. При таком же раскладе, придётся уложить их в рюкзак.

Пробегаю глазами иконки на экране планшета. Время 9:05, антенна сети перечёркнута накрест – даже отсюда позвонить не смогу. Быть может, где то ниже устройство и поймает станцию, но тогда, думаю, звонки и сетевое подключение потеряют для меня какую-то актуальность. Это я к тому, что в первую минуту запаниковав, думал о то, чтобы вызвать спасателей. Но, слегка поразмыслив, решаю, что это было бы слишком поспешным действием. Справлюсь и сам. Ничего такого непреодолимого я перед собой не вижу. Во всяком случае, покамест.

Поглядываю искоса на печку, думая, не накидать ли в неё дров, да вскипятить воду для чая. Но, слишком долго ждать, пока она прогреется. А с тем, чтобы отправиться в путь, лучше не затягивать особо. Быстро по снегу спускаться не получится, и я даже примерно не могу прикинуть, сколько времени на самом деле займёт мой спуск. Так что, обойдусь без чая. Вот, когда окажусь в Коршуновке, то обязательно зайду в тамошнюю закусочную и закажу себе горячий обед (или ужин – как то получится).

Немного перекусив, собираю в рюкзак все свои пожитки. Там должно оставаться место, которое было занято одеждой, что сейчас на мне. Но занято оказывается всё под завязку, что с трудом застёгиваю верхний клапан. Закидываю рюкзак за спину и выхожу, плотно закрыв за собой дверь.

Всё вокруг занесено снегом. Мне приходится вспоминать, где именно пролегает тропа и, выбрав, наконец, направление, я не особо уверен, что оно правильное. Что ж, придётся шагать «вслепую». Вряд ли я могу заблудиться, ибо главным остаётся именно направление, а не те места, куда надлежит точно ставить ноги – все дороги ведут вниз, так или иначе.

Я ступаю по снегу, и ноги проваливаются глубже чем по колено. Ботинки – вовсе не зимние валенки. Ноги неизбежно намокнут. Главное, чтобы они не замёрзли. Схлопотать простуду мне вовсе не улыбается. Но, по-иному мне не спуститься. В общем, шагаю. Шаг, следующий, десять, двадцать. И на каждом я мысленно, а может иногда и вслух, ругаю себя за своё вчерашнее упрямство. В обратном случае, я бы сейчас, сидя в тепле гостиничного номера, прихлёбывал горячий, настоянный на душистых соцветиях, чаёк, да любовался бы пейзажами, которые в любую погоду не лишены красоты.

* **

В общем, я сдаюсь. Последний мой подвиг на спуске заключался в том, что я перекинул верёвку вокруг соснового ствола и спустился, держась за неё, метров на пять ещё. Очередной нанос на склоне мне не преодолеть – в лощине снег выше головы, и через него мне сейчас точно не пройти. Удалился от приюта едва метров на триста и потратил при этом не меньше, чем целый час. Позади меня мои же следы и, глядя на них, я удивляюсь тому, что вообще умудрился преодолеть даже такое, незначительное, расстояние.

Отпускать верёвку не рискую, иначе и подняться не получится. Скорее, следующий шаг может обернётся тем, что я начну скользить вниз по снегу и, в конечном итоге, убьюсь насмерть, встретив по пути одно из деревьев. Дело хреново, короче. Я возвращаюсь. Подтягиваюсь по шнуру как альпинист, добираюсь пыхтя до ствола.Тщательно щупаю перед собой снег импровизированным посохом, сделанным из ветки, которая показалась мне достаточно надёжной и крепкой. Руки уже замёрзли. Ботинки промокли. Да и я сам, успев вспотеть, а теперь остановившись, чувствую как ветер пронизывает меня насквозь. Свитер слишком тонкий для такой погоды (а температура явно ниже нуля), и ничего лучше у меня нет. Можно, конечно, завернуться в дождевик, и хотя бы не будет продувать, но боюсь его порвать. Очень уж он может мне пригодиться. После прошедшего снегопада, я не удивлюсь даже скорой оттепели и возвращению дождя. Карабкаюсь, поскальзываюсь, падаю, барахтаюсь в снегу и снова ползу вверх.

Добираюсь до приюта, совсем уж вымотавшись. Тяжело вваливаюсь в дверь. Стены вокруг теперь кажутся такими родными…

На сегодня дальнейшие полёты отменяются. Промок до нитки, и делать второй дубль я уже не решусь. Сбрасываю с ног ботинки. Жаль, не прихватил с собой домашние тапочки (даже о пляжных шлёпанцах не подумал – а зря), да кто ж знал, что они придутся сейчас как раз очень кстати? В следующий раз обязательно возьму их с собой. Хожу теперь в мокрых носках, по холодному полу. За прошедшее время дом, кстати, порядком подстыл. Без печки точно не обойтись.

Вытаскиваю из-под лежака несколько чурок, раскалываю одну из них на лучины, набиваю всем этим ассорти топку. Спички при себе и совсем не отсырели. Огонь занимается почти сразу – дрова не отсыревшие, что радует. Наливаю воды в котелок и ставлю на печку, подумав при этом, не растопить ли лучше снег. Когда вода закипает, сажусь по-турецки на голые доски топчана и греюсь чаем, обхватив кружку обеими ладонями. Постепенно помещение начинает прогреваться. Тогда, снимаю с себя почти всё, налаживаю меж стен верёвку, точно так же, как и в прошлый раз и развешиваю вещи сушиться.

Со временем становится совсем тепло. Изморозь на стекле понемногу оттаивает, сползая белесой полосой книзу. Вытираю со стекла оставшуюся испарину и гляжу на солнечный пейзаж. Прямо, спартанский такой уют, о котором обычно мечтаешь, просиживая вечера в квартире. Времени сегодня в достатке, так что, пожалуй, приготовлю себе полноценный обед. У меня есть суповой концентрат, горсть крупы, половинка луковицы и несколько «бич-пакетов» лапши, консервированная говядина в железной банке – можно даже харчами перебирать. В общем, все необходимые ингредиенты, чтобы провести оставшееся время не в полнейшем унынии. Была бы ещё картошка с морковкой, но уж, пусть будет что есть – и так уже совсем неплохо.

Приготовление еды оказывается отнюдь не скучным занятием. Да и от всяких тревожных мыслей отвлекает вполне эффективно. Причём, что получилось и плещется сейчас на дне походной посуды, на мой взгляд, просто превосходно. С удовольствием черпаю супчик прямо из котелка (на вечер оставшегося там хватит точно, да и на утро может кой-чего остаться). На этой волне я даже пытаюсь сам себя подбодрить. Не всё так плохо, говорю. На ситуацию можно посмотреть с разных сторон, не так ли? Тем более, сам хотел на некоторое время удалиться от цивилизации, передохнуть от её суеты и нервирующего шума. Вот, наконец, то и свершилось. Теперь от этой самой цивилизации ты наглухо отрезан, пусть и временно. Наслаждайся сбывшейся мечтой, так сказать и не думай о всяко разных глупостях. Всё будет хорошо, даже не сомневайся.

Быть может, кто-то издали различит поднимающийся над горами дым от печи, да примет это как сигнал бедствия. У спасателей ведь больше средств и сноровки, чтобы передвигаться по горам в любую погоду. Вот, придут они совсем скоро, да вытащат меня из снежного плена. Это я так мечтаю. Если придерживаться реализма, то, друг мой, вот тебе совет: закатай-ка губу обратно.

Подкрепившись и отдохнув немного, я размышляю о том, как выбираться отсюда. Что бы ни случилось, завтра мне обязательно нужно спуститься. Снег вряд ли сойдёт. Даже если будет светить всё время солнце, для того, чтобы снег растаял, что можно будет без проблем сойти на «своих двоих», должна уйти неделя, если не больше. Припасов на столь длительное время у меня явно не хватит, даже если их экономить. Единственное что, так это с водой никаких трудностей не возникнет. На худой случай, можно будет топить снег, да сдабривать солью. В общем, просто сидеть и ждать – вариант совсем неприемлемый.

Самая первая мысль о том, что должно помочь мне облегчить ситуацию, так это о снегоступах. Продираться через намёты и наносы высотой по пояс я уже попробовал. Верёвка у меня есть (пускай и жаль её кромсать на мелкие куски) и её должно хватить. Нож – тоже. Веток вокруг – сколько душа пожелает.

В общем, нашёл себе занятие, называется.

Увлекательно, оказывается. За временем следить довольно трудно, тем более, когда его вдоволь. Управившись с сотворением моего чуда инженерной мысли, замечаю, что в домике становится заметно темнее и без свечек трудно различать мелкие детали, а за окном начинает смеркаться. Планшет показывает при этом лишь три часа дня.

Остаётся провести испытания. Остатком шнура привязываю снегоступы к ботинкам и выхожу на открытый воздух. Снег там и не думает подтаивать – всё так же бело и, пожалуй, уныло. Никогда не очаровывался холодным временем года, а тем более сегодня, когда внезапно явившаяся «зима» ничего кроме хлопот не доставляет.

Мой «технический шедевр», на удивление, работает. Ноги не проваливаются, пусть снег по-прежнему, рыхлый. Делаю так пару кругов вокруг приюта – ничего не развязалось, ничего не сломалось и не отвалилось, значит, уже хорошо. Завтрашний путь обещает быть веселее. Ради дальнейших испытаний решаю подняться выше, на открытое пространство, да заодно посмотреть, на что же походит пейзаж внизу.

Солнце клонится к отдалённым вершинам. На мой взгляд, рановато. Впрочем, вчерашняя погода вообще не дала к вечеру его увидеть, так что сравнивать не с чем. Добираюсь до той точки (тем не менее, опасаясь приближаться к краю обрыва), откуда можно узреть долину во всей её красе и полноте. Там всё тоже бело. Снегопад, должно быть, прошёл неслабый. Округа выглядит, прямо, по-зимнему. Зелёными остались лишь сосны, а лиственные деревья – серые и голые. Не уверен, что это в точности так – надо было взять с собой в дорогу бинокль (а собирался, ведь). И планшет не прихватил – так и остался он лежать на столе – чтобы помочь глазам оптическим «зумом» фотокамеры. Ну, да ладно – какая сейчас, собственно, разница?

Возвращаюсь обратно в домик, заметив, что лучше бы «хозяин» кроме всего прочего оставил здесь лопату. Тогда бы я уж точно прорыл какую-никакую тропинку, освободил, может быть, какие-то первые метры пути на завтра.

Пустое…

Внутри совсем уж темно. Зажигаю свечи, подкидываю дров в печку, да разогреваю уже подстывший «королевский супчик». Отобедав – сытый и довольный – думаю, чем бы ещё себя развлечь. Ложиться спать ещё рановато. Высплюсь днём, а потом буду всю ночь глаза таращить… Сгребаю со стеллажа всю здешнюю «библиотеку», да сваливаю её на столе. Может, в старых журнальчиках найдётся что-то полезное. «Вокруг света», поди, давал раньше какие-то дельные советы.

Старые статьи о дальних странах выглядят теперь в большей степени экскурсом в новую историю, нежели чем-то способным вызвать живой интерес. Мир давно не такой, он состарился и пожелтел, как эти страницы. Перелистывать одноразовые детективные романы желания ещё меньше – какую дерьмовую чепуху издавали в 90-х я ещё не забыл. Тянусь к ежедневнику, ожидая обнаружить там список закупок на ближайшую неделю, да записи о погоде, но открыв на первой странице, чувствую, как шевелятся волосы на затылке.

В глаза тут же бросаются большие печатные буквы, обведённые авторучкой с синими чернилами несколько раз:

«ПУТЕШЕСТВЕННИК!!! ЕСЛИ ТЫ ВОШЕЛ В ЭТОТ ДОМ – НЕ ОСТАНАВЛИВАЙСЯ В НЕМ!!! ОЧЕНЬ СОВЕТУЮ. МОЖЕШЬ ПОЖАЛЕТЬ».

И ниже, уже помельче:

«Но, если тебя всё-таки угораздило, и ты совершил ту же глупость, что и я, то всё, что могу для тебя сделать, так это пожелать удачи. Теперь всё, что изложено дальше в этой записной книжке, может быть, окажется для тебя полезным. Во всяком случае, я на это надеюсь»…

Выглядит как набросок пролога к роману ужасов.

Жирная стрелка в нижнем правом углу отправляет на следующую страницу с припиской: «смотри дальше». Такими вещами, помню, баловались, будучи школьниками – рисовали карты сокровищ, сочиняли записки с конспирологическими заданиями. Но не похоже, что начертано это детской рукой.

Следующий разворот исписан полностью, очень убористо. Чернила несколько расплылись ближе к краям листов, но почерк вполне читаем:

«Итак, раз читаешь эти строки, то ты влип. Не знаю, насколько здорово, но всё-таки влип. Точно, как и я. А может и не точно. Эти строки написаны, когда всё для меня уже закончилось, и я вот-вот сойду с этого поезда где-то рядом со своей станцией

Если избежать длинных предисловий и сказать сразу… То скажу… Этот проклятый домик путешествует во времени. Не знаю как, не знаю, каким образом. По волшебству ли, попав в какой-то пространственно-временной поток (что там пишут об этом фантасты?) или с помощью неких устройств – мне это неизвестно. И сам я не нашёл никакого пульта управления этой машиной времени – всё происходило само, без моего желания и участия (разве что я был тут пассажиром и просто пытался выжить). Скачет ли этот приют между измерениями, или через какое-то гиперпространство, виноваты в этом эльфы или инопланетяне, боги или пришельцы из будущего – тоже не знаю. Никто и ничего мне не рассказал. Может быть, это действительно чудо, или проклятье – можешь считать это как твоей душе угодно. Но всякий раз, ровно в полночь (прямо как у Золушки, которая в двенадцать ночи должна превратиться в тыкву), дом оказывается в другом времени, хотя место остаётся тем же самым – на верхнем краю лесистого склона в скольких-то километрах от Михайловских скал.

Да да, не падай с койки. Так оно и есть, хотя сразу в это трудно поверить. Но, со временем убедишься, что это так. Уверен, что даже сейчас, когда для тебя всё только начинается, ты успел заметить некоторые странности.

Важное замечание. Здесь, в этом таинственном срубе, я оставил некоторые припасы (оговорюсь сразу, доставались они мне не всегда легко). Сомневаюсь, что научиться добывать себе пропитание человеку, прожившему в цивилизации, сразу будет простым делом. Они помогут тебе выжить первое время, пока ты привыкнешь к тому, что тебя бросает из стороны в сторону по линии времён. По моему (субъективному календарю) я провёл в доме более двухсот дней. Припасов, конечно же, на столько не хватит, но уж, извини – сколько смог. Также, в металлической коробке есть запас медикаментов; ко всем лекарствам я оставил инструкции, а где их нет, просто написал, в каких случаях их надлежит применять, поскольку не все названия тебе будут знакомы.

В общем, это дневник. Каждый вечер я старался что-то в него добавлять (не всегда же выпадает такое, что ты попадаешь в прошлое или будущее); иногда получалось записывать больше, иногда меньше. Просвещайся, и постарайся особо не дрейфить. Лучше, попытайся воспринимать это как захватывающее приключение.

Удачи!

PS: Тем не менее, желаю тебе не застрять здесь очень уж надолго. Как бы то ни было – дома лучше.»

Я невольно сглатываю.

Насчёт странностей, есть, конечно, немного. Но не то, чтобы взять, да во всё это с ходу поверить.

Настолько заморочиться в своём дурачестве, что исписать довольно-таки пухлый «талмуд», это нужно быть весьма увлечённым человеком. Впрочем, люди разные бывают. Доводилось видеть таких, что хоть стой, хоть падай. Случай не доходит до стадии клинического, пусть и фантазия у чувака разыгралась не на шутку…

Встаю и заглядываю под топчан. Те самые «оружейные ящики». Вытягиваю один из них на середину, откидываю крышку. Внутри несколько пакетов с крупой, сухари, сахар, соль. Всё тщательно упаковано и, с виду не пропало. Мыши тоже пока не добрались до этого богатства. Прикидываю, что хватить должно примерно на месяц.

Чур меня… Я отступаю на шаг от ящика, пялясь на него как на табло обратного отсчёта.

Пожалуй, – немного успокоившись, думаю я, – надо будет прихватить с собой эту книженцию в качестве сувенира (или, как компенсацию за свалившиеся на меня за вчера и сегодня трудности), да как-нибудь прочесть на досуге. Полагаю, будет весело.

Но, видать, успокаиваюсь я не до конца. Мне страшновато читать дальше.

И я, будто персонаж ужастика, прячусь от бродящих по комнате призраков под одеялом – закрываю ежедневник и возвращаю его обратно на полку.

* **

Сколь бы я себя не пытался убедить, что всё в полном порядке и те записи, что прочёл в записной книжке не более чем набросок фантастического романа, выбросить историю из головы не могу никак. За окном окончательно темнеет. Небо очистилось от сплошной дымки, и лишь неровные облачка серыми призраками бегут по звёздной черноте.

Улёгшись на стеллаж, я слушаю треск горящих дров в печи и ветер, что заходится шумом в дымовой трубе. Поглядываю на экран планшета, где сменяют друг друга цифры, отсчитывающие часы и минуты. Потом пытаюсь заснуть, но никак не могу в этом преуспеть. Даже, когда удаётся слегка задремать, вновь что-то заставляет открывать глаза и попеременно поглядывать то в окно, то снова на экран.

Ближе к полуночи вообще не смыкаю глаз. И прямо заставляю себя последние минуты уходящих суток не вскочить и не выйти наружу, поглядеть что там и как… Прислушиваюсь к каждому вздоху ветра, к каждому скрипу дерева...

… и толкнув дверь, выхожу в ночь. На экране планшета – 00:12.

В дёрганом пятне света, что дают свечи, под ногами сухая трава.

Я оглядываюсь на стоящие в углу снегоступы. Стою на асфальте, в лыжи обутый…

* **

«Как я уже упоминал, никто не потрудился открыть мне никаких истин о том, для чего был создан этот приют. Так что, дальше – лишь мои соображения (ведь у меня была просто прорва времени, чтобы размышлять о всякой чепухе).

Не исключено, что всё это сделано лишь ради забавы. Как ни крути, это всё ж было замечательное путешествие. И быть может кто-то решил просто прокатить незнакомых людей в «машине времени» по векам и эпохам. Просто так, ни для чего… и «сверху» наблюдал за моими поползновениями (весело же наблюдать за пауками в банке, не так ли?), а может быть и нет.

Или замысел был глубже? Например, эти мои записи имеют всё же некоторую ценность. Если предположить, что я здесь не первый и не последний, то истории, изложенные на бумаге, могут быть частью некой огромной «летописи времён». Или мы все, кто побывал в доме, выполняем функцию свидетелей, чья задача ­– наблюдать, созерцать происходящие вокруг перемены.

Короче, можно придумать какой-то смысл всего этого. Есть ли он на самом деле? Даже если и нет, то самомнение такие мысли очень даже тешат. Не чувствуешь себя песчинкой в бескрайней пустыне, а надеешься, что ты для чего-то был нужен…»

* **

Осень!

Склоны окрашены охрой выгоревшей травы, желтым и красным лиственных крон.

Сумасшествие. Эта мысль кажется самой рациональной. Но, другая часть меня отказывается мириться с вероятностью того, что всё, что я вижу вокруг – бред, сгенерированный съехавшей крышей, галлюцинация. Или, галлюцинация – есть моё недавнее прошлое?

Это никак не может быть правдой.

Я спускаюсь вниз сквозь эту осень. Лучшее время года для этих мест. В воздухе прохладно, но не настолько, чтобы я успел замёрзнуть. Воздух свеж, и только слегка пахнет прелыми листьями. Солнце, поднимаясь над лесом рисует скользящими сквозь кроны лучами светлые узоры на траве и камнях. Тропа иногда проходит не в точности по тому пути, который я запомнил поднимаясь, но не настолько отклоняется в сторону, чтобы я совсем заплутал. Тяжесть рюкзака за спиной, да постоянная необходимость смотреть себе под ноги, дабы не поскользнуться на влажном грунте, несколько отвлекает от растущей во мне тревоги. Ничего страшного пока не произошло, но неизвестность, в которую я шагаю, разумеется должна настораживать. Те сумбурные записи в канцелярской книге, что сейчас вместе с остальными вещами спрятана в рюкзаке, неужели они на меня так подействовали? Конечно же, вокруг полно признаков, что всё изложенное там – правда. Но верить в невозможное я пока ещё не научился. Быть может, спустившись, наконец, к посёлку, я найду какое-то рациональное объяснение тому, что вижу вокруг себя. Впрочем, как можно объяснить «рационально» эти прыжки из лета в зиму и из зимы в осень. Будь вокруг меня прежняя сплошная зелень, то можно было бы списать выпавший снег на некую погодную аномалию. Тем более, от снега того и следа не осталось.

Этого не может быть. Но, судя по всему, случилось.

Будто бы я сейчас разделился на две половины, одна из которых полна скепсиса и ищет в окружающей действительности логику, которая вдруг перестала работать, а вторая начинает осторожно верить в чудеса. И обе этих половины неустанно спорят друг с другом, находясь, при этом, лишь в одной единственной моей голове.

Хотя, что именно считать чудом? Моё счастливое возвращение туда, откуда я, собственно, пришёл, или же те самые, случившиеся странные перемены?

Лес расступается предо мной. Окраины посёлка являются взгляду, не отвлекаясь на какие либо прелюдии. Тот самый брод и дорога, изъезженная грузовиками. Знакомая уже эквилибристика по краю колеи из мокрой глины, превращённой колёсами в мокрое месиво. Я таки не удерживаю равновесия – рюкзак перевешивает на особо ответственном участке – и ботинок вязнет в грязи практически целиком. Не будь высокой шнуровки, пришлось бы добывать этот башмак из сырых недр.

Церквушка исчезла. Колея дугой огибает скопление весьма посвежевших мазанок. Я торопливо прохожу мимо них, направляясь к главной дороге. Асфальтовой площадки как не бывало, ровно как автобусной остановки и, собственно, той дороги, которую я помню. Последняя предстаёт накатанной грунтовкой, бегущей по теснине меж выстроившихся в цепочку возвышенностей.

На этом всё. Кругом – не обихоженная природа.

Продавщица в местном сельпо, ещё не успев заметить подвоха, выпаливает что-то вроде «октябрь семьдесят шестого», когда спрашиваю в лоб, какой на дворе месяц и год. Лишь спустя пару секунд, опомнившись, она смотрит на меня как на умалишённого.

– Точно? – нажимаю я.

– Конечно, точно. – Она уже прячет тронувшую тонкие губы улыбку. – А ты, думал, какой?

– Думал, семьдесят пятый…

Развороты «Правды» и «Красной Звезды» за стеклом у ограды сельсовета подтверждают слова продавщицы.

Застрять здесь, то есть в этом «сейчас», отодвинутом на полвека в прошлое не особо улыбается. Решение может быть лишь одно. Вернуться наверх до наступления темноты…

* **

«Сбился со счёта, который «день» меня кидает из стороны в сторону. Это похоже на маятник…

Только сейчас пришло в голову, что следует запечатлеть мою робинзонаду на бумаге. Пусть это будет «день десятый» (вроде бы столько прошло). С него и начну отсчёт.

Что-то происходит со временем, сколь бы фантастически не выглядело это утверждение…

…

Мне не всегда удаётся выяснить куда (вернее сказать, «когда») я попал. Иной раз этому мешает погода или сезон, и я не могу спуститься в предгорье. Или, всё-таки сойдя вниз, не нахожу там признаков того, что там живут люди. Каждый раз всё по-разному.

…

Нет никакой определённой системы (или, может быть, я не успел её пока как следует разглядеть). Сегодня я могу оказаться в некоем отдалённом прошлом, скажем, году так в тысячном до нашей эры. Завтра – в будущем, когда в небе светят огни огромных космических сооружений, или Луна – уже не луна, а лишь ожерелье обломков вокруг Земли, похожих на ещё один Млечный путь…»

* **

Я листаю дневник, зачитываю откровения, что проступают на бумаге в холеричном сиянии свечек.

Стоит ли винить тебя, мой невидимый «товарищ по несчастью», с которым уже вряд ли предстоит познакомиться, что ты не оставил записку на столе, или не оставил на нём свой дневник. Убрал его с видного места. Намеренно, или просто не догадался? Теперь и мне самому предстоит пройти не менее тернистый путь. Вернусь ли я домой, или обречён на вечное странствие в пучине времён?

За окном уже стемнело, и я тянусь за карандашом, чтобы сделать первую из множества последующих за нею записей. Теперь уже от моего имени:

«Сегодня (если можно применить в такой ситуации сие определение), какой-то из дней октября 1976-го года.

Я здесь один. Я – «новенький». И тоже попал в петлю времени. Это факт, хотя в него чертовски трудно поверить.

Не первый. Последний ли? Не знаю…

Итак, позвольте представиться…»