Признание.

Общество готово простить убийцу, но не мечтателя…

Я сижу в камере и жду следователя. Мои руки в наручниках, на ногах кандалы. Деваться некуда, но я и не собираюсь. Единственное, чего я хочу – это почувствовать ее дыхание, как в тот раз… Я даже не знаю ее имени, помню лишь, что она была ангельски красива, и ее теплое дыхание на своей руке. Ее лицо издавало безмолвный крик в пустоту, оно было таким нежным, словно теплый ветер в первые дни весны. Она была потрясающей, а ее дыхание касалось моей руки.

Возможно, я любил ее. Возможно, поэтому все произошло именно так.

В комнату зашел следователь. Серые тона отлично ему подходили, такое же безликое место, как и он сам. Справа от меня висело зеркало, возможно, наш диалог записывают или даже снимают, чтобы потом снять документальный фильм или отправить кучке идиотов с научными степенями, которые будут анализировать мои слова и действия.

-Здравствуйте, меня зовут Грегори Симонс, я буду с Вами…

-Заткнись и дай мне сигареты. Я ждал тебя полчаса, думаешь я не знаю, чего ты хочешь?

-Я хотел…

-Мне плевать, дай мне сигареты, потом я тебе все расскажу.

Грегори достал пачку сигарет и протянул мне вместе с зажигалкой.

-Ты будешь?

-Нет, спасибо.

Я взял сигарету из пачки и закурил. Тут было душно, дым забивал мои легкие, я хотел прокашляться, но старался этого не делать. Нельзя показывать свою слабость перед такими людьми, как этот жалкий червяк. Надо быть выше, если уж взял ношу, то надо тащить ее до конца с гордо поднятой головой.

-С кого ты хочешь начать?

-Я хотел бы сначала задать пару наводящих вопросов, чтобы понять причину вашего поведения.

-А ты тут зачем? Наводящие вопросы… Какие же вы все тупые… У меня тоже есть один наводящий вопрос. Какого хрена тебе от меня нужно сейчас?

Эта серость в комнате прослеживалась во всем, от сраной табуретки, до его тупых вопросов. Мне хотелось вдавить ему глазницы в черепную коробку, чтобы добавить красок в эту мрачную комнату, но, к сожалению, наручники не позволяли и мне приходилось с ним говорить.

-Я был на свободе пять гребаных лет, а вы, тупые идиоты, позволяли мне спокойно ходить по улице, чтобы я выглядывал следующую жертву. Нет, я не гениальный преступник, просто вы тупое стадо, которые не можете сложить два плюс два. В этом ваша проблема. Вы задаете наводящие вопросы, вместо того, чтобы спросить прямо. В чем причина? В вашей тупости и в моей безнаказанности, вот в чем причина.

-Как видите, сейчас вы сидите в наручниках и скоро будете наказаны за все содеянное.

О да, я прекрасно вижу, тупой балбес, и ты должен быть благодарен Богу за это.

-Ты верующий?

-Агностик, а с какой целью интересуетесь?

-Хочу, чтобы ты видел по ночам все фотографии этой девушки, которые ты хранишь в своей папке. Хочу, чтобы ты всегда помнил, что вина есть и на твоих руках. Надеюсь я ответил на твои «наводящие вопросы» и теперь мы перейдем к делу.

-Саманта – Ваша единственная жертва?

-Нет, первая жертва была задолго до этого. Ты чем слушаешь?

I

Война никогда не меняется. Люди стреляют друг в друга, пытаясь доказать правду чиновников, которые сидят в удобных креслах. Они трахают шлюх, пьют виски и нежатся в своих кроватях, а мы проливаем свою кровь и кровь таких же обычных людей со стороны врага. Думал ли я об этом, когда шел в армию? Конечно, нет, я смотрел фильмы про бравых офицеров, которые защищают родину, бьют себя в грудь и кричат о свободе, за которую они сражаются. А получил тупых индюков, которые ничего не слышали про мораль, честь и достоинство, да и ничего мы не защищаем. Моя родина далеко за морем, а я здесь в этой пустыне, где люди живут в домах из дерьма. Это от них я защищаю свою родину, где на каждом шагу небоскребы?

Мне тошно от этой войны, тошно стрелять в этих людей, тошно быть частью этого стада, которое ведет борьбу с «террористами». Но это мы вторглись к ним, они просто защищают свой дом…

Это понимал не только я, но сделать мы ничего не могли, мы всего лишь оружие в руках политиков. Мы не можем просто взять, бросить оружие и уйти домой. Тут нам могут в спину выпустить обойму из автомата, а, если повезет и нас не убьют, дома нас будут судить как военных преступников.

Нет, мы не военные. Мы не защитники. Мы заключенные этой бессмысленной войны.

А война, она ведь никогда не меняется. Говорят, здесь все средства хороши. Но люди не понимают насколько «все».

Мы взяли штурмом деревню, никакого сопротивления не было. Вся деревня состояла из мирных, но приказ зачистить деревню был отдан, ведь это «важный стратегический объект». На войне не существует гражданских, поэтому мы стреляли во всех. Первая пуля в туловище — человек обездвижен, вторая пуля в голову - человек мертв. Они кричали, молили о помощи, но приказ — есть приказ. И, скажу по секрету, со временем это начинает нравиться. Абсолютная власть над человеком, его жизнь — в твоих руках, он умоляет тебя на коленях, готов сделать все, что угодно, лишь бы выжить, но ты непреклонен. Первая пуля в туловище, вторая — в голову.

По всей деревне доносились крики и выстрелы, я шел по песчаной дорожке, закурив сигарету, нам нельзя курить на заданиях, но в такие моменты можно сделать исключение. Дома теряли свой цвет, из ярких песчаных домов переставала течь жизнь, из них исходил черный дым и крики. Мы сеяли только разруху и проливали кровь невинных, а самое страшное, что нам за это ничего не было, так еще и платили. Абсолютная безнаказанность.

Зайдя в последний дом, я увидел девушку, она была полностью прикрыта, все кроме глаз. Один ее взгляд меня пленил. Ее глаза нежно-голубого цвета привели меня к ней. Она была спокойна, не кричала, будто знала, что над ней у меня нет власти. Она провела рукой по моей щеке и приманила к своим губам, сорвав с себя маску, но стоило мне прикоснуться к ней губами, как она резким движением попыталась вытащить мой нож с пояса. Но я схватил ее за руку и убрал. Теперь в ее глазах не было того спокойствия, они излучали страх и такой тихий крик, теперь она стала жертвой.

Она не пыталась кричать, понимала, что это бессмысленно, вся ее деревня превратилась в могилу. Я попытался ее поцеловать, схватив за волосы, но в ответ на поцелуй она прокусила мне губу. Власть, она творит с людьми чудовищные вещи. Я ударил ее по лицу несколько раз, но в ответ ничего не услышал, она продолжала молчать. После нескольких пощечин я взял ее за горло и вновь попытался поцеловать, но она сопротивлялась. Ее глаза пылали от призрения, но этот взгляд излучал больше, я видел в нем нотки издевательского смеха из-за моей беспомощности.

На стенах висели ковры, на кровати тоже, рядом стояла печь, первые мысли были затолкать ее в эту печь и сжечь заживо, но нет, она не достойна такой участи. Как и двух пуль. Она посягнула на эго человека, у которого есть власть…

Эта девушка была, как арабский жеребец, пересекающий бескрайние поля, такой сильный, могучий, красивый и свободный. Но я хотел ее подчинить. С улицы все еще доносились выстрелы, значит зачистка еще не прошла и у меня есть время.

Я пытался с ней поговорить, но мы не понимали друг друга. Мы говорили на разных языках, а значит, понять она сможет меня лишь одним способом... Я связал ей руки и раздел, но она продолжала молчать. Вдруг стук в дверь.

Это был мой товарищ, увидев оголенную девушку, он похлопал меня по плечу.

-Помощь нужна?

-Пока что справляюсь, спасибо, мы скоро закончим?

-Минут двадцать у тебя есть, только не забудь все убрать.

-Хорошо.

Он закрыл дверь и ушел.

Девушка все также лежала голой на кровати, она сжала челюсть, лицо было таким серьезным, проникновенным. Ей не стоило меня задирать, это могло бы закончиться куда проще, но хрупкое эго…

У нее было красивое тело, изящное, нежное. Я поставил ее на стул и смотрел ей в глаза. Даже нагая она смотрела на меня так, будто готова перегрызть мне горло.

-Не смотри на меня так, ты подчинишься, тупая овца.

Я ударил ее по лицу, и она упала на пол. Дальше я снял с себя штаны и взял ее силой. А потом…

Я перевернул ее на спину, в ее глазах уже не было прежнего оскала, она может и хотела выгрызть мне глотку, но осознала свою слабость и беспомощность. В тот момент я вернул себе власть, но она перестала быть мнимой. Впервые я «заслужил» эту власть. Я взял ее за горло, по моим рукам бежало ее горячее дыхание, ее глаза просили пощады, но молча. Я слышал этот немой крик и чувствовал свою абсолютную власть. Достав нож, я продолжал смотреть ей в глаза. Только. когда я вонзил нож ей в живот. она уронила свой крик. Потом еще раз и еще раз. Вонзать в нее нож было почти так же приятно, как обладать ею. Но потом эта прекрасная девушка превратилась в холодный труп, и я потерял к ней интерес.

-Вы хотите сказать, что Ваша первая жертва была на войне?

-Боже, какой ты тупой. Тебе нужно все разжевать, чтобы ты проглотил? Да, моя первая жертва была на войне.

-Что было, когда Вы вернулись?

-Ходил к психологу, он мне рассказывал, что эти ужасы войны позади, что я теперь дома и я не должен бояться. А я ведь не боялся, я хотел вернуться. Ради власти, ради безнаказанности, я хотел, чтобы на меня вновь посмотрели, как на нечто устрашающее.

-Почему Вас выгнали из армии?

-Из-за того случая, сержант случайно зашел в тот дом и обнаружил голый труп девушки, дело поднимать не стали, ведь это запятнало бы честь армии. Мне сказали написать заявление об уходе и меня по-тихому выперли, даже медали дали и военную пенсию.

-Когда вы задумались о убийстве?

-Я не хотел убивать, я хотел власти.

Я взял еще одну сигарету из пачки и закурил.

-Понимаешь, Грег, получив единожды такую власть, какой нас наградили на той войне, ты уже не захочешь мириться с этими постулатами гражданского мира, где ты обычный человечишка. Ты захочешь всеми силами ее вернуть. Любой ценой.

-Получается Вы убили ее, чтобы снова почувствовать власть?

-Да, сначала думал пойти в политику, но не хотел губить жизни миллионов. Во мне заиграла человечность, понимаешь?

-Нет, не понимаю.

-Потому что ты тупой кусок говна, Грег. Поэтому ты задаешь тупые вопросы. Кто-то следит за нашей беседой?

-Возможно.

Я посмотрел в зеркало и помахал рукой.

-Есть там кто-то поумнее тебя? Я хотел бы, чтобы его посадили на твое место. Я устал от твоей тупости. Это первое дело, которое ты ведешь?

-Это не имеет значения.

-Имеет, когда ты смотришь в свой сраный блокнотик и зачеркиваешь вопросы, которые уже задал. Ты вообще в курсе, как ведется диалог с преступниками? Ключевое слово ведется, Грег, ты должен вести меня. А не просто слушать и вычеркивать свои сраные вопросы, ты должен слышать меня Грег, вести меня.

-Сэр, если Вы продолжите себя так вести, я буду вынужден Вас отправить обратно в карцер.

-Это отличная идея, ты мне надоел, тупой осел. Если ты к завтрашнему дню не подготовишься, как следуют, то я откушу твое ухо, а потом затолкаю его в глотку. Ты понял меня, кусок тупого дерьма?

-Уведите его.

-Отличная идея, сигареты я заберу себе, без новой пачки завтра не приходи.

Я достал из пачки одну сигарету и оставил ее на столе, остальное забрал себе. Когда меня уводили, я смеялся, сегодня я победил. Победил тупость Грега и его застенчивость. Победил у тех седых придурков, которые стояли за стеклом с умным видом и нашептывали Грегу вопросы. Я их не видел, но я уверен, они там были.

Меня отвели в карцер. По середине комнаты была дыра для испражнений и все. Ни света, ни кровати, ни матраса. Была только эта дыра и жуткая вонь от мочи и дерьма.

Я прислонился к стенке у двери, подальше от этой дыры. Прикрыл свои плечи руками, сжался и лег спать. Я знал, что вновь увижу ее, возможно я даже хотел увидеть ее снова. Почувствовать ее тепло, увидеть ее глаза. Вновь надломить ее сильный характер. Вновь ощутить над ней власть.

Проснулся я от громкого стука в дверь. Время было раннее. На улице было еще темно. Я заметил на часах у охранника пять часов утра.

-Куда меня ведут?

-Искупаться.

-Нельзя было чуть позже. Я ведь спал.

-Заткнись ублюдок, у тебя нет права разговаривать со мной.

-Я думал, что живу в свободной стране.

Он огрел меня дубинкой по спине, я старался не подавать виду и шел дальше, будто ничего не случилось, тогда он ударил меня второй раз. Другой охранник остановился и развернулся, чтобы посмотреть на нас.

-Что ты творишь, Билли?

-Этот ублюдок мне дерзит.

-Конечно он тебе дерзит, ты разбудил его в такую рань и ведешь мыться, ты думал он будет тебе жопу целовать?

-Не умничай.

-Просто встань впереди, я буду замыкающим, если он не дойдет до следователя в целости, то мы оба лишимся работы.

Они поменялись местами. Теперь этот сукин сын Билли шел спереди, а Энтони шел сзади. Этот ублюдок должен благодарить господа за то, что мои руки в наручниках.

В тюрьме сплошь маньяки и садисты, нет, я не про заключенных, с ними все и так понятно, это отбросы общества. Я говорю про наших доблестных стражей порядка, какой здравый человек пойдет работать в тюрьму? Вы сами подумайте, единственное, чем они отличаются от нас — это то, что они спят дома в уютных кроватях, но все остальное время они здесь, едят, как мы, закрыты, как мы, и, как мы, подвержены садистским наклонностям.

А знаете, в чем отличие? Когда они отсюда выходят, им нужно притворяться нормальными. Быть любящим мужем, добрым братом, хорошим отцом. Нам все это чуждо. Мы не такие лицемеры. Когда я выйду отсюда, первое, что я сделаю, — это трахну жену этого ублюдка, который бил меня дубинкой по голове, а потом буду отправлять Билли куски его женушки в контейнерах для обеда. Надеюсь, у него красивая жена. Если она мне не понравится, то я получу меньше удовольствия…

Пока Энтони менял ключи у другого охранника мы остались с Билли один на один.

-У тебя красивая жена?

-Что?

-Ты глухой? Я спросил, у тебя красивая жена?

-Ах-ты …

Этот кусок дерьма уже поднял свою дубинку и хотел меня ударить, но я влетел ему под челюсть плечом. Было такое ощущение, будто он прикусил язык. Билли упал на пол, открыл рот и оттуда стекала кровь.

-Теперь ты моя сучка, понял? Скажи другим, что бывает, когда на меня поднимают руку без причины.

Я успел еще пару раз втоптать его голову ногой, потом Энтони повалил меня на землю и начал бить дубинкой, потом еще какой-то охранник, после них пришел третий. Такое чувство, будто на Билли всем было плевать.

Когда они закончили, Энтони поволок мою тушу обратно в карцер.

-Такими темпами ты до суда не доживешь.

-Я знаю, просто Билли кусок дерьма, он заслужил.

-Возможно, ты прав.

Сквозь свои опухшие веки я увидел, как он кивнул и закрыл карцер. Я снова остался один среди мочи, дерьма и дыры в полу. Заслужил ли я к себе такое отношение? Возможно.

Через пару часов меня снова вывели из карцера и отвели в душ. Потом отвели в столовую и дали мне завтрак. Кроме охранников и меня, в столовой никого не было. Я ел в абсолютной тишине. Охранники смотрели за каждым моим движением с опаской.

-Вы меня боитесь или презираете?

Все молчали. Оно и к лучшему, вдруг меня бы не удовлетворил ответ.

После завтрака меня отвели на прогулку. Мое расписание специально подбивали так, чтобы я не виделся с другими заключенными, не знаю зачем. У меня нет ничего общего с этими глупыми изгоями общества, я другой.

-Тебя ждет следователь.

И вот я снова иду в эту чертову комнату допросов. Надеюсь, Грег принес мне новые сигареты.

Меня снова завели в эту серую комнату, ноги и руки приковали к стулу. Передо мной поставили пепельницу и вернули мою пачку сигарет с зажигалкой, которую я взял у Грега.

Охранники вышли из комнаты, и я остался один. Ссадины и синяки давали о себе знать, они жгли мою кожу, но я не мог дать слабину, не мог показать, что мне больно. Ведь в их глазах я не человек. Я взял на себя бремя демона, вершителя судеб, значит, я не могу чувствовать боль. Я выше этого.

Через полчаса в комнату зашел Грег.

-Ты опаздываешь. Сигареты принес?

-У Вас же есть вчерашняя пачка?

Он посмотрел на стол. Пачка лежала в пепельнице. Я не хотел курить эти сигареты.

-Мне нужна новая, я тебе сказал, принести новую пачку сигарет.

Грег достал из внутреннего кармана новую пачку и протянул мне.

-Так лучше, – я открыл пачку и закурил. - Сегодня подготовился к нашему интервью?

-У Вас что-то с лицом. Вас избивают?

-Пустяки, я поскользнулся в душе. Пол скользкий.

-Если это сделали охранники, то Вы можете об этом сказать, я с ними поговорю.

-Грег, я не думаю, что скользкий пол - это хороший собеседник. А вот нам с тобой есть, о чем поговорить.

-Да, вернемся к делу, мы остановились на чувстве власти, которое вы желали испытать вновь.

-Точно, власть. Тебе приходилось лишать кого-то жизни, Грег?

-Это имеет отношение к делу?

-Нет, но раз уж я с тобой честен, то хотелось бы в ответ взаимности.

-Да, мне приходилось стрелять на заданиях, и я убивал.

-Все великие свершения начинаются с малого. Сначала ты убиваешь из-за долга, тебе отдают приказ, ты его выполняешь. А потом… потом ты вспоминаешь этот сладкий вкус, решаешься сделать это по своей воле, хотя бы раз… и вот ты уже не можешь остановиться.

-Убийство для Вас —это удовольствие?

-Для меня — да. Понимаешь, кто-то получает удовольствие, когда ему в жопу засовывают палец. А я получал удовольствие, когда меня молят о пощаде. Глядя в их глаза, я чувствовал себя вершителем их судьбы. Люди, понимаешь, мы глупые существа, мы живем, ради наслаждения, поэтому я свою цель выполнил. Я получал удовольствие.

-Вы не думали о Вашей жертвах, о том, что чувствует ее семья после пропажи?

-Мне какое до них дело? Я думал о себе, о своих потребностях. Я должен был утолить свой голод, для меня это было важно.

-Вы не чувствовали сострадания?

-Сострадание - это слабость. Может когда-то я его и испытывал, но это мешало. Сам понимаешь, сложно вонзать нож в тело живого человека, когда ты ему сострадаешь.

-А в тело любимого человека? Вы говорили, что любили ту женщину.

-Да, любил. Но любовь порой жестока.

-Как Вы решились совершить преступление на родине?

II

Первый год после возвращения из Ливии я жил на деньги, которые откладывал, военную пенсию и пособие. Мне ничего особо не нужно было, кроме еды и сигарет. Я ходил на «терапию» с другими военными в отставке, где мы сидели в кругу, во главе которого стоял слащавый психолог. Он якобы военный психолог, но по нему видно, что эта крыса отсиживалась в штабе, он даже оружие в руки брал лишь на стрельбище, что он может знать про войну?

Каждый из нас по очереди рассказывал о том, как прекрасна гражданская жизнь. Как они счастливы с семьями, кто-то рассказывал, как открыл для себя новое ремесло, другие про своих друзей и как им весело вместе. У меня не было ни семьи, ни работы, ни друзей. Я жил воспоминаниями из того штурма деревни. Жил ее глазами и теплым дыханием, жил ее покорившимся взглядом, жил в упоении своей властью.

На терапии я рассказывал о том, как успешно осваиваю мастерство строителя. В свободное время я правда занимался строительством. Я обустраивал себе маленький бункер в подвале. В то время многие говорили про конец света, у меня было куча времени поэтому я решил обезопасить свою жизнь, вдруг он мне правда пригодится. Я был прав, но об этом позже.

Все собрания проходили около часа, иногда кто-то начинал плакать из-за воспоминаний о ужасах войны. Мы утешали его, потом следующий человек тоже рассказывал слезливую историю. Однажды мне пришлось продолжить этот грустный мотив. Сначала я хотел рассказать про эту деревню, о том, как мы стреляли в гражданских, первый — в тело, второй — в голову. Но я понимал, что такие страницы нашего прошлого никто ворошить не хочет, а этот слюнтяй, мнящий себя нашим помощником просто ничего не поймет.

Я рассказал про свое первое убийство. Мы обследовали пустой город, искали нет ли там засады, чтобы конвой смог проехать безопасно. Дом за домом все было пусто. Но в одном из них я встретил мальчика. Он мне улыбнулся и помахал. С виду обычный парнишка, добрый и жизнерадостный, я думал он потерялся, начал у него что-то спрашивать на ломаном арабском, в ответ он продолжал улыбаться и махать. Я отвернулся, хотел позвать командира, чтобы он решил, что делать, и тут я слышу выстрел. Пуля попала мне в бедро, я успел достать пистолет и выстрелить ему в голову, а потом меня оттащили, а дом закидали гранатами. Оказалось, что там кроме этого мальчишки было еще десять людей, куча автоматов и РПГ. Я чуть не умер от рук какого-то сопляка, но ему не повезло. А ведь попади он тогда мне в голову, все бы могло сложится иначе.

Малолетние террористы — это была не новость для ветеранов той войны. Большинство пустило скупую слезу. Я делал вид, что сдерживаюсь, но нет, мне было уже плевать к тому моменту на все. Кроме жажды вновь почувствовать над кем-то свою власть.

После терапии я всегда шел выпить, в пяти кварталах находился «Пивной Бар», там как раз я и встретил Саманту. Я выпивал свой последний бокал пива, и ко мне подсела необычайно красивая девушка.

-Такой красивый и пьешь один?

-Я допиваю.

-Какие планы на вечер?

-Пойти домой, лечь спать.

-Какой ты скучный.

-Хочешь предложить мне повеселиться?

Она провела рукой по моей коленке, снизу-вверх. Саманта была очень красивая, но ее распутство меня не привлекало. Я убрал ее руку с колена.

-Если хочешь веселой ночи, то тебе следует найти кого-то другого.

-Такой серьезный. Я просто хотела познакомиться.

-Чарли.

-Очень приятно, а меня зовут Саманта. Не хочешь угостить меня выпивкой?

-Ты и так плохо на ногах стоишь.

-За мои ноги не волнуйся, стоять мне на них не придется.

Пьяная, развратная девушка. Мечта любого мужика в баре, а она оказалось такой невезучей. Я заказал нам еще выпивки.

-Почему одна тут пьешь?

-Я проездом, катаюсь по стране.

-Тебе есть где переночевать?

-А ты хочешь что-то предложить?

Я вызвал такси, Саманта поехала со мной. Только ступив на порог, мы уже начали срывать друг с друга одежду, но ни во время секса, ни после него я не почувствовал никакого наслаждения.

Когда мы уснули, мне снова приснился тот самый момент в деревне. Проснувшись в холодном поту, я понял, что мне нужно сделать.

На моей кровати лежала голая девушка с прекрасным телом, я смотрел на нежные изгибы ее спины, как они переливаются в этом полумраке. Саманта была ангельски красива. Ее рыжие кудри так нежно рассыпались по подушке, а лицо, покрытое солнечными поцелуями, будто сияло в тусклом свете уличных фонарей.

Она была чудесным творением природы, но везением ее не наградили, поэтому Саманта оказалась в моей постели.

Мой бункер в подвале был почти готов, я потащил ее сонное тело туда. Она крепко спала после выпитого алкоголя. Я приковал ее к кровати и просто смотрел на нее. Первая реакция такая волнительная. Я боялся, внутри у меня все трепетало.

Я сходил наверх за сигаретами, потом вернулся и закурил. Когда она молчала, ее красота становилась еще притягательнее. Но ее навязчивость не знала границ. Возможно, поэтому я не получил удовольствия от секса с ней. Ее глупые слова мешали мне.

Саманта продолжала спать, а я взял скотч и заклеил ей рот. Ее пухлые губы больше не могли произнести ни одного глупого слова. Когда я начал вставлять в нее член, она проснулась и посмотрела на меня испуганно, но ничего не могла с этим сделать из-за прикованных рук.

Я смотрел в ее глаза, они были полны страха и, кажется, вот оно, наслаждение, то самое удовольствие, которого я так давно не испытывал. Саманта пыталась всеми силами сопротивляться, но это было бесполезно, я крепко прижал ее в кровать и закончил прямо в нее.

Она перестала брыкаться, возможно, подумала, что я ее отпущу после этого, но я просто закурил. Саманта продолжала смотреть на меня молящими глазами. Кажется, до нее все еще не дошло, куда она попала.

-Знаешь, ты выглядишь намного сексуальнее, когда твой рот закрыт и из него не льется всякая чушь.

Снова я почувствовал эту отдаленность из-за того, что она не может мне ответить, поэтому я подошел к ней и снял скотч с ее рта. Она крикнула, на что в ответ тут же получила по лицу.

-Если ты еще раз крикнешь, я сломаю тебе челюсть. Тебя все равно никто не услышит, так что не нервируй меня.

-За что?

-В чем заключается вопрос?

-За что Вы так со мной?

-Вы? Видишь, как легко научить уважать себя, стоит всего лишь приковать человека. Ну что, теперь ты хочешь овладеть моим членом, малолетняя шлюха?

-Но я же ничего плохого не сделала, я просто заигрывала?

-Да, заигрывала, а теперь пришло мое время поиграть.

-Вы меня отпустите домой? Я никому не скажу, честное слово. Пожалуйста, отпустите меня домой.

-Отпустить домой? Прости дорогуша, но я еще не наигрался.

Саманта ревела, а я сидел и смотрел на нее, как она пытается вымолить пощады. Ее лицо и губы опухли от слез, все покраснело. Да, это то самое забытое чувство, которого мне не хватало.

-Ты разве не хотела побыть чьей-то шлюхой и поскакать на члене? Считай, что я исполняю твою мечту.

-Я насиловал ее до самого утра. Делал с ней все, что хотел. Грег, ты когда-нибудь засовывал член в горло плачущей девушке? Знаешь, как там горячо, влажно и приятно? Поверь мне, нет ничего сексуальнее, чем плачущая девушка, зареванная, горячая, пытающаяся вымолить свое прощение.

-После этого Вы убили ее?

-Нет конечно, вернее да, но не совсем. Представь, что ты купил себе игрушку, ты же не будешь ее выкидывать сразу. Ты наиграешься с ней вдоволь, а потом, когда игрушка сломается или надоест – ты ее выкидываешь.

-Саманта сломалась?

-Ох, она была крепче, чем я думал, знаешь, она ведь до конца надеялась, что меня найдут и посадят в тюрьму, а ее спасут и она когда-нибудь встретит своего принца на белом коне, который убережет ее от этих ужасных кошмаров, как ее насилуют связанную в подвале. А вы не нашли Саманту. Поэтому я ее сломал.

Самое удивительное было то, что ее даже не искали. Ни одного объявления в газете, выпуска по телевизору, волонтеров, которые рыщут по лесам. Этого всего не было. Как оказалось, она путешествовала по штатам и ночевала у таких парней, как я. Она даже не бронировала номера в отелях, просто приходила в бары и клеилась к парням постарше. Саманта пользовалась своей красотой по максимуму. Но случилась осечка, поэтому финал ее путешествия под названием «жизнь» был плачевным.

Она начала ломаться через пару недель. Больше не ревела. В глазах абсолютное безразличие. Я больше не испытывал то вожделение, когда трахал ее тело. Она перестала издавать стоны, когда я ее бил она, сжав зубы, молчала. Ее глаза стали пустыми, он потеряла надежду.

Но, если игрушку нельзя использовать, как прежде. То можно придумать другой метод. Я достал нож и начал проводить по ее телу, нежно, только легонько касаясь кожи, чтобы она вдруг не порезалась.

-Саманта, дорогая, мне кажется, ты совсем не та, что прежде. Что случилось.

-Ты больной ублюдок, отпусти меня.

-Нельзя так говорить. Ты опять плохо себя ведешь.

-Лучше убей меня. Но я больше ни звука не издам.

-Ладно, ты можешь идти, прости меня, Саманта.

Она молча побежала в сторону выхода, ели дошла до двери, пыталась ее открыть, но ей не хватало сил.

Я схватил ее за волосы и свалил на пол.

-Тупая шлюха, правда думаешь, что я дам тебе уйти?

А затем жуткий пронзительный крик, который она копила все это время. Я всадил ей нож в живот, но она продолжила кричать и сопротивляться, а я продолжил ее протыкать ножом.

-Что с трупом?

-Я разделал ее труп на кучу маленьких кусков при помощи топора. А потом пропустил через измельчитель веток, на удивление он даже не сломался. Правда для использования на участке уже был непригоден, но я готов был с этим смириться. Весь фарш, который у меня получился я продал на «Ebay» под видом фарша из свинины. Это был фермер из соседнего штата. Этот придурок мне рассказал, что он кормит фаршем своих свиней, потому что прочитал в какой-то статье, что у свиней каннибалов мясо намного нежнее и вкуснее.

-Он даже не спрашивал откуда у Вас столько фарша?

-Грег, этот придурок разводил «свиней каннибалов» потому что прочитал об этом в какой-то статье. Он у меня купил этот фарш, не задавая лишних вопросов.

-Сколько в общей сложности Вы держали в плену Саманту?

-Недели три.

-И все это время Вы издевались над ней?

-Нет, конечно. Если ты думаешь, что я круглыми сутками ее трахал, то ты ошибаешься. Бывало такое, что мы смотрели фильмы, кормил ее с ложечки, мыл в ванной почти каждый день, чтобы от нее не воняло. Я заботился о ней.

-О ней или о ее теле?

-Грег, не неси чушь. Я думал ты понял, что мне было важно не ее тело, а ее эмоции, ее страх-символ моей власти.

-Я просто пытаюсь понять, почему она Вам надоела?

-Ты меня совсем не слушаешь? Грег, я не собираюсь тебе разжевывать информацию. Вы же записываете наш диалог?

-Это имеет отношению к делу?

-Да, Грег, я надеюсь ты придешь домой и переслушаешь весь мой рассказ, чтобы я не слышал больше твоих глупых вопросов. А на сегодня с меня хватит глупых рассказов.

-Вы хотите уйти.

-Да, только дай мне покурить сигарету в одиночестве.

Грег вышел из комнаты допросов. Я остался один. Подкурил сигарету и вдохнул этот горький мерзкий дым. Сколько лет курю, никогда не понимал в чем прелесть сигарет, хотя может я привык к этому дерьмовому вкусу во рту. К плохому быстро привыкаешь.

Когда я потушил сигарету, в комнату зашли два охранника. На этот раз они отвели меня в мою одиночную камеру, а не в карцер.

-Чем я так заслужил?

Охранник молча закрыл за мной камеру, я высунул руки, он снял с меня наручники, и оставил меня в полном одиночестве.

Подойдя к зеркалу, я увидел свое опухшее лицо, нижняя губа была разбита, но я думал, что будет намного хуже. Я умылся, почистил зубы и лег спать. Завтра будет очередной допрос. Очередные вопросы глупого Грега, который не может принять тот факт, что это мое признание, а не желание кого-то прикрыть.

Меня разбудили рано утром, снова отвели меня в душ и мыли из шланга, Энтони говорил, что таковы правила с такими преступниками, как я, нужно обращаться строже. Нужно выбить из нас любое желание нормального существования. С нами обращаются, как с животными, выбивают все оставшиеся мозги из черепушки, все остатки «нормальности». Они шатают твою психику из стороны в стороны. Скорее все ради забавы, ведь мне грозит смертный приговор, большинство таких, как я, используется ради развлечения или экспериментов.

Они играют с нами. Сначала в очень злых полицейских, потом в добрых, потом в очень добрых. Потом в твоей голове начинается полная каша, ведь ты привык, что у каждого действия есть противодействие и, если ты сделал добро, к тебе тоже должны хорошо отнестись. А если ты сделал зло, то к тебе должны отнестись по-плохому. Они ломали эту структуру. Казалось бы, вот ты ударил охранника, тебя избили, но вытащили из карцера, почему? Я не знал ответа, и меня это мучило.

А, может, это не они издеваются надо мной, а я схожу с ума. Это не важно, когда ты лежишь под холодной водой на холодной плитке, ничего не имеет значения. Ты пытаешься сжаться в позе эмбриона, чтобы сохранить хоть что-то от тепла, но у тебя не выходит. Холодно, зубы дрожат, а в голове ноль мыслей, кроме этого режущего холода. Ты чувствуешь, как части твоего тела трескаются словно тысячи маленьких сосулек бьют тебе в спину, но ничего с этим не можешь поделать, а потом тебе кидают теплое полотенце и это блаженство. Ты утопаешь в нем, наслаждаешься каждой секундой, пока его не отнимут.

Потом меня отвели в столовую. Честно говоря - помои те еще. Интересно, охранники едят такую же парашу или им готовят отдельно.

-Слушай, Энтони, а Вас кормят такой же баландой, как и нас?

-Не знаю, я беру себе еду из дома в контейнере.

-Везет тебе, я вот наведаться домой за едой не могу, придется это дерьмо жрать.

-Бывает и хуже. Но ты поешь, выбор у тебя не велик.

-Да, знаю.

Энтони был прав, силы мне были нужны, так что пришлось закрыть рот и не чавкать. По крайней мере можно представить будто это что-то вкусное. Хотя нет, это дерьмо уже ничего не спасет.

После завтрака меня отвели погулять.

Никого не было на улице, кроме меня и охранников. Я просто ходил, дышал этим воздухом лживой свободы и думал о том, как же я хочу пройтись по лесу после дождя. Дышать этим влажным воздухом с привкусом земли. Чувствовать эти капли, падающие с листьев на меня. Да, свобода = это прекрасно, и природа – это прекрасно.

Жаль, что я отнял у себя эту возможность, но мне кажется я приобрел гораздо больше, чем прогулку по лесу. Вы просто не можете себе представить, какого это владеть кем-то в полной мере. Делать с человеком все, что захотите. Вы в праве решить и сделать с ним все. Становитесь выше этого человека, выше венца природы. Чувство превосходства и власти невозможно перебить ничем. Я помню ее крики, ее молитвы по ночам, я стал для нее Богом. Она приходит ко мне по ночам. Но для меня это большая радость, ведь я упиваюсь этими моментами, когда она была такой жалкой, что готова была сделать для меня все. Она и делала для меня все, пока не надоедала.

-Пора в камеру.

Энтони подошел ко мне и начал меня торопить. Мне не хотелось уходить с улицы в эту мерзкую камеру, там было слишком душно, в такую жару даже на улице душно, а в помещении без кондиционера тем более. Ненавижу лето. Но перечить охраннику — дело неблагодарное, тем более Энтони, он ко мне лоялен, один единственный.

Энтони заковал мои руки в наручники и отвел меня в камеру. Теперь это мой дом до конца жизни. Хотя можно ли назвать это жизнью? Хотя жил ли я раньше? Мне кажется, я чувствовал себя живым лишь в те моменты, когда приносил страдания другим.

Время близилось к полудню, Грег не пришел. Я сидел в камере и пялился в стену. Почему он не пришел? Может, я ему больше не нужен? Но я еще не все рассказал. А, может, он проверяет мои показания? Неужели у него до этого ничего не было собрано? В очередной раз убеждаюсь, какие придурки работают в полиции.

Я достал блокнот и начал рисовать глаза той девушки с войны. У меня был только карандаш, но я пытался всеми силами нарисовать ее глаза, чтобы они передавали всю красоту ее необычного небесного цвета. Я даже не знаю ее имени, не помню ее голоса, как она пахнет, но помню ее взгляд, помню это бесстрашие и непокорность в самом прекрасном облике. Обычно красоте свойственно быть нежной и хрупкой. Но она исключение. Ее красота могла дать отпор. У нее был оскал, и с ним надо было считаться. Убийственная красота.

Рисуя эти острые линии, я все больше влюблялся в ее глаза, все больше я вспоминал ее дыхание на своих руках. Стоило мне чуть прикрыть глаза, и вот я уже с ней в ее последние минуты. Снова она меня одаривает своим теплом. Я придерживаю ее за горло одной рукой, а второй вонзаю в нее нож. Такой же острый, как линии ее глаз.

Где же Грег? Почему он сегодня не пришел? Вдруг я ему больше не нужен. Хотя я ведь единственный свидетель в своем же деле. Или он закончит на этом свой допрос, а дальше меня осудят и все? Но я ведь не все рассказал, мне еще есть чем поделиться… А вдруг он обиделся из-за первого дня, и теперь меня правда будет допрашивать другой следователь? Но я не хочу другого. Мне нравится говорить с Грегом, да он глупый для следователя, но человек он приятный. И он должен дослушать мою историю до конца.

Саманта, ее глаза, я даже не помню ее глаз, они были вроде карие, а может зеленые. Я помню, что у нее было потрясающее тело. Очень красивое тело, красивая грудь, а ее спина, ее нежные линии и изгибы. Но ее глаза… Какого они были цвета? А какой формы? Я не могу вспомнить. А как же я тогда буду рисовать глаза, если не могу вспомнить?

Я начал рисовать ее тело. Изящное нежное тело, я помню каждый изгиб, ведь в первую ночь я очень долго разглядывал его, но лицо… ее лицо тоже вышло из моей памяти. Все, что от нее осталось, — это тело. Она сочетала в себе похоть и изящность. Она была грязной шлюхой в теле ангела. Она была идеалом, который вызывает отвращение, и каждый раз, когда к ней притрагиваешься, вся эта грязь уходит из головы и ты видишь перед собой лишь изящное творение природы. Прикоснувшись к ней, ты начинаешь понимать, какой она бывает. Изящное начало, погрязшее в распутстве. Обилие контрастов. Но одно можно сказать точно, Саманта была безумна глупа и настолько же красива.

Дорисовав Саманту, я лег в кровать, через час отключили свет, и я уснул.

Только открыв глаза, я увидел лицо Билли, лицо у него было не такое опухшее, как у меня, он сидел на стуле и глазел молча. Билли заметил, что я проснулся, и его лицо засияло в улыбке.

-Ну что ублюдок? Думал я к тебе не приду?

-Думал ты прихватишь с собой свою шлюху-жену. Как думаешь она отсосет мне за сотку?

Я хотел ему врезать, но эта гнида приковала мои руки к кровати. Он вытащил у меня подушку из-под головы и положил на голову, а затем начал по ней бить, я не понимал, чем он бьет. Удары наносились в одну точку, но проходились по всей голове. Я чувствовал жуткую боль в голове и начал задыхаться. Когда Билли убрал подушку, на лице его сияла улыбка. Я сделал пару вдохов, чтобы набрать побольше воздуха.

-Эй, Билли, какого это платить своей жене за секс? Или тебе она из жалости дает бесплатно?

Он снова положил мне подушку на голову и начал по ней бить. В голове доносился лишь звон. Я вспомнил учения, где мы проходили через такие пытки. На войне ты никогда не знаешь, где можешь оказаться, но должен быть готов ко всему. Эти жалкие попытки Билли даже смешны по сравнению с тем, через что я прошел.

Билли снова убрал подушку, не знаю, чего он добивался, возможно этому гребанному садисту просто нравилось меня мучать, но, если он думает, что сможет меня сломать, значит он еще тупее, чем я думал.

-Знаешь, когда я отымею твою жену, то дам ей на десятку больше. А знаешь, что я потом с ней сделаю?

-Ах ты кусок дерьма, заткнись!

На этот раз он не стал прикладывать подушку, бил кулаком прямо по лицу. Я чувствовал, как кровь хлещет из незаживших шрамов. Его мелкие ручонки наносили новые шрамы. Затем он остановился. Мое лицо горело, я чувствовал кровь, горячую, вкусную кровь.

Билли стоял у стены и пытался отдышаться.

-Эй, ублюдок, если в постели ты так же быстро заканчиваешь, то у меня плохие новости.

В камеру зашел Грег.

-Не волнуйся, мы ведь только начали.

Соавтор и редактор Кристина Беляева.