Призрачная Вишня Genshin Impact

Когда я увидел Люмин впервые, то счёл её фантазией.

Необъятным светом, ослепившим мои распахнутые глаза к её лику. Наивным лучиком солнца, случайно забредшим в края необъятной страны лжи и мнимого правосудия.

Она искала брата.

Я же пребывал в поиске правды, бесчисленное множество раз обманывая, скрывая, изрекая лёгкой улыбкой полуистину-полувраньё.

В какой-то момент я поймал себя на том, что почти каждое утро просыпался с неугомонным желанием сжечь все свои волшебные монатки и почистить зубы до боли, до скрежета, до неумолимой белизны, почти тошнотворной. Чтобы пахло, как свежими овощами, тщательно обмазанными самой современной химией со вкусом мяты или ещё чего приторного.

И достойно улыбался. Улыбался криво в это чёртово квадратное зеркало, с которым бы мой кулак с удовольствием встретился, если бы не сожительница-сестра. Я бы её допроса не вынес.

Наверное, это всего лишь период.

В глазах Линнет – я идеальный брат. Надёжная рука для Отца.

Во взоре зрителей – прекрасный и первородный обманщик. Они желают больше: иллюзий, вранья, предвкушая с белым шампанским в животах настоящее волшебство, магию и не иначе как первородную тайну, что раскроется перед ними за пару тысяч моры.

Со стороны же Путешественницы – кто я?

Я не мог ответить на этот вопрос.

Путешественница подобна вольной птице, порхающей в небесах. Пролетающей мимолётно, где-то с севера к югу. Словно луч света, прорезавший тучные небеса.

Я не знал.

Я не знал, что так возможно.

Я читал о её подвигах многократно. Монштадт и Ли Юэ. Инадзума и Сумеру. Куда она отправится дальше? То обсуждал весь несоизмеримый Фонтейн.

Отец волновалась, что делала редко. Она раз за разом хмурила густые, бордовые брови. Её вид заставлял меня беспокоиться, как и поведение, стук острых ногтей по металлу обшивки. Подобно ожиданию грандиозных, болезненных перемен.

— Полагаю, здесь. — Так рассудила Отец, предсказывая её будущий путь.

Я не знал её имени.

Понимал по слухам и газетам лишь то, что она необъятно храбра, отчаянно смела, наивно справедлива. Уж кто бы говорил о справедливости в таковом регионе, да? Кажется, наша же справедливость – самая извращённая фантазия, что я когда-либо пробовал на вкус.

Почему?

До боли в желудке смешно же это прозвучит из тонких уст бывалого иллюзиониста, но слово всего одно – драма. Искусственная, до омерзения в горле и кисляков в глазах театральная, ненастоящая, лживая до тошноты.

Вы будете удивлены, но даже чересчур похабная.

Так забавно. С час назад на той сцене приговорён был к смертной казни вор. А теперь я подготовил там же реквизит для своего выступления с исчезательным шкафом.

Иногда мне тоже хочется пропасть. Не как в фокусе – на незримое мгновение, распотрошённое иллюзией. А по-настоящему.

Я мысленно ругаю себя самым отборным матом за подобные идеи, даю воображаемую пощёчину. Понабрался же я словечек от коллег-фатуйцев из Снежной…

И если бы не Семья, я бы с наслаждением довольствовался грязью из своей старой шёлковой шляпы. Я украл её у какого-то знатного джентльмена. Тот был в стельку пьян, а я и Линнет были бездомны.

Да. Нет ничего дороже Семьи. Но однажды я позволил себе неосознанно, неповоротливо, незаметно усомниться в подобном неопровержимом факте.

Потому что я встретил её. Потому что она выглядела на миллион, нет, больше. Миллионы я видел.

Такие, как она, в толпе не теряются.

Я пообщался с ней, наврав с три короба и о себе, и о Фонтейне.

Кто-то скажет, что сокрытие правды – это не ложь. Что ж, я – фокусник. И я заявляю со всей уверенностью, что эта иллюзия на вкус подобна лошадиному смраду вперемешку с блевотиной.

Это самая отвратительная ложь в моей юной жизни. Куда более осознанная, расчётливая, тщательно продуманная.

И я скрыл самое важное. Я не мог позволить себе действовать иначе. Ради Семьи, Фонтейна, где я родился, вырос, вкушая самую гадостную еду из подобия собачьей миски, вшей в волосах, вонючую грязь, застрявшую в жёлтых зубах, запах мочи в подворотнях и сырости в дырявом плаще. Где теперь я живу жизнь хвалёной знаменитости среди любимых мною людей.

Но неосознанно. Потому что на автоматизме, словно в режиме преданной собаки на привязи.

А Путешественница мило так улыбалась, мне веря.

В моей же груди впервые настолько сдавленно ныло.

Она отстаивала, доказывала мою невиновность, свободу, глядя в глубокую синеву глаз великого в делах судебных Архонта. Когда я глядел в безутешную искренность её золотистых глаз, тогда что-то в моей голове и щёлкнуло. Если честно, и зашевелилось в штанах…

Вы знаете – меня оправдали. Это стоило мне искрящегося светом веры пятнышка в её взгляде. Маленькой точечки, что мне больше не суждено было видеть. Так я думал, готовый убиться о стену.

Впрочем, Путешественница оказалась не столь наивна, как я о том полагал. Осознал я это, конечно, не сразу.

И вот я снова здесь. Моя такая привычная гримёрка – жарковато, пахло терпким одеколоном, вязко, приятно, но душно. Цвета же – бордовые, винные стены, да даже потолок. Прямо красная комната. Играло радио – я люблю ненавязчивый фон с нотками аккордеона, это успокаивает. Я наносил грим – прокрашивал чёрным межресничье – тонко, аккуратно, максимально сосредоточенно. Дёрни меня, как-то отвлеки – проведу линию поперёк напудренного лица, тогда будет на мне красоваться ус не иначе как кошака, и придётся всё переделывать моей дорогой сестрице Линнет. Она умела идеально наносить на лицо тон.

Путешественница вошла без стука, словно сотрудница, что принесла мне прохладной водички в гранённом стакане – для успокоения нервов, как та выражалась.

— Лини.

Сердце благоговейно пропустило удар, и я увидел её отражение в зеркале. Замер с кисточкой перед глазом. Её голос я запомнил по одной простой причине. Он был каким угодно, но не земным. Не представляю, как объяснить это словами. Я – фокусник, но всё же до уровня фантазий Вселенной мне далеко.

Я всё отложил и прокрутился на стуле, не выдавая ничем своё удивление. Нет – ошеломление. Я ясно знал – Путешественница продолжила искать брата в Натлане, а после вернулась в Ли Юэ, как обычно, на Праздник морских фонарей. Я хотел бы поехать, повеселиться тоже, узнать иные обычаи, но… Семья и другие дела. Они в первую очередь.

— Люмин. Какой сюрприз. — Я улыбнулся лукаво, словно для меня не было удивительным видеть её снова спустя почти год разлуки. Но ни моё сердце, ни напряжение в паху так не считало.

Закрыв дверь за собой и кокетливо поведя плечами, Люмин походкой волшебницы сделала пару воздушных шагов вперёд, что-то явно пряча за руками позади себя, старательно сдерживая столь широкую улыбку, приоткрывавшую вид на белые зубы. Я готов был сорваться с места и бесцеремонно закружить её в крепких объятиях в тот же момент.

Настроение у меня от отметки «более-менее» взлетело до небес. Я мог бы заверещать от счастья, если бы не умение держать эмоции в руках и не цеплять то и дело на лицо новые и новые маски.

Рядом же с ней все мои маски трещали и разбивались осколками.

Ах да, забыл сказать. Во-первых, она называла мне своё имя, так что я сейчас его знаю.

Во-вторых, мы уже трахались.

Это произошло единожды и совершенно спонтанно, до её отъезда из Фонтейна. Как иллюзионист скажу, что импровизация – дело тонкое, крайне индивидуальное и даже рискованное.

Так вот. Тогда я и сымпровизировал. И, впрочем, ни о чём не пожалел, да и она тоже.

Однако для меня это обернулось не только празднованием окончания полугодового отсутствия секса, но и маленьким тудумом в сердце. Думаете, мужчины таким не болеют? Что ж. Ещё как...

Хихикать будете: её ужасно возбуждают мои полупрозрачные чёрные чулки и подтяжки. Как я это понял? Когда она со стеснённо закрытыми веками сидела на моих коленях и мягко, скромно подпрыгивала на моём хере. Она держалась за края чулочной ткани, пуская длинные стрелки ногтями по тёмной синтетике. Как же жарко тогда горели её щёки. Как же часто я потом обо всём вспоминал.

Ещё никогда я не был так счастлив от вида порванных, испорченных чулков.

Меня же возбуждало в ней примерно всё.

Кажется, я немного выпал из реальности от столь приятных и пошлых воспоминаний. Путешественница уже подошла ко мне, склонялась чуть-чуть, даже пальцами щёлкнула перед застывшим лицом.

— Лини?

— Мм… — Я мимолётно потёр глаза пальцами в тёмных перчатках. Похоже, я всё ещё пребывал в неком изумлении из-за того, что снова вот так увидел её – неожиданно, ахереть как неожиданно. Это все ещё казалось слишком абсурдной шуткой. Иллюзией, что я не в силах развеять.

Аномальным фокусом. А я, как артист всезнающий, люблю познавать тайны подобных явлений. Но всё так и не мог взять в толк, от чего же она пришла ко мне снова.

Если вы ещё не поняли, я влюблён в неё по уши. Вот такой вот самый нелепый и неопознанный фокус в моём незапланированном репертуаре.

Люмин мило усмехнулась в кулак.

— Ты не изменился, — опять хихикнула она очаровательно. И я беззвучно хмыкнул, скрывая смешок ладонью, что отвелась от почёсывания век. Путешественница продолжала что-то загадочно таить в одной руке позади стройной спины. И звонким тоном продолжила: — Акт первый был потрясающим. Даже не верится, что может быть лучше. Но знаешь, ты всегда превосходил мои ожидания, — пропела она без упрёка. Наоборот – с восторгом, тихим предвкушением.

Я легко вздохнул, словно воздух был наполнен не удушливой пылью косметики и одеколонов, а горным и прохладным ветром свободы. И встал со стула, мягко поймав её за свободное запястье. Чтобы оставить поцелуй на тыльной стороне её ладони? Бросьте…

— Рад повидать тебя снова, — произнёс я с тоном намерения, с нажимом, чтобы она уловила подтекст.

Вы думали, я столь одухотворён?

Поскорее заняться с ней делами непристойными я захотел больше всего на свете с той самой минуты, как она вошла в мою гримёрку. И, пожалуй, только желание узнать причину её приезда, её движения в мою одинокую сторону, и удерживало меня от того, чтобы не посадить её на туалетный столик, смахнув театральное и гримёрное барахло с него нахрен.

Она не наивна. По глазам видел, улавливал эти искры и сейчас.

— И я, — полушёпотом произнесла она, своевольно вынырнув ладонью из моей лёгкой хватки и воодушевлённо стянув с (опять же – моей) светлой головы цилиндрическую шляпу для выступлений и натянула её на себя, при том продолжив тайно что-то держать в другой руке за спиной. Я не возражал. Путешественница такая забавная, я не мог не заулыбаться, как чеширский кот. И при том задавался тяжёлыми вопросами.

Это же нормально? То, что она снова здесь? И почему она пришла ко мне вот так?

— Какими судьбами? — с превеликим интересом спросил я тоном, что предвещает долгие-долгие беседы и не только наедине.

— По пути. — Пожала она неопределённо стройными открытыми плечами, сохраняя лёгкость улыбки.

Я неслышно хмыкнул. Я ожидал этого. Понимал.

— Это для тебя. — Путешественница протянула мне маленькую, почти крохотную тёмно-зелёную коробочку с шёлковой бледно-розовой лентой, завязанной в незамысловатый бантик. Её она, похоже, до того и прятала позади себя.

Я посмотрел на это, как граф Монте Кристо на сокровища.

Неожиданно? Да, пожалуй. Максимум, что дарила мне Путешественница (опустим интимные подробности, хорошо?) — это немногословные письма из дальних странствий, мимолётную улыбку. Доверие, пусть всё ещё смутное, блёклое, осторожное, но всё же воскресшее из паутины моей прошлой лжи – доверие. И таковое стояло для меня наравне с хрустальной вазой, или даже с замёрзшей капелькой дождя. Приблизиться – разобьётся, растает.

Но Люмин словно призывала коснуться ещё раз.

Я аккуратно взял коробочку, незаметно наслаждаясь мимолётной близостью даже её тонких пальцев.

Медленно потянул за ленточку милого бантика. Неспешно открыл.

— Это духи. Произведённые мисс Эмилией, — объясняла Люмин на ходу, пока я вытаскивал из чехла, обитого мягкой чёрной тканью, хрупкую скляночку в виде капли. Внимательно рассматривал каждую крохотную грань, блестящую в свете прохладного освещения – в гримёрке горели маленькие прожектора, прямо свисая с высокого потолка. Внутри жидкость прозрачно-розовая, напоминающая почти что инадзумскую сакуру.

Я пребывал в состоянии осмысления, попытке понимания. И Люмин услужливо помогла, аккуратно беря из моих рук коробочку и духи. Первое она оставила на столике, склянкой же пшикнула, открыв крышечку и надавив по круглой кнопочке указательным пальцем, прыснув аромат на своё хрупкое запястье.

И неспешно приблизила его сначала ко своему носу, а потом и к моему лицу. Уверен, абсолютно осознавая, что она делает.

— Пахнет загадочно, да? Есть нотки смородины, даже каких-то цветов, не могу уловить. Здесь выражена и вишня.

— Вишня? — Не хотелось задавать вопросов. Впрочем, вишню я и правда уловил – призрачную, едва заметную. Эдакая кислинка, смешанная со сладостью. Терпкая, заставляет немного скукожиться своим вкусом. И попробовать снова.

Я опёрся задом на столешницу, скрестил ноги расслабленно, изучающе коснулся её запястья, что она надушила и приблизила к моему тонкому, любопытному носу. С полуприкрытыми веками я смотрел в её глаза, а она – в мои, и тогда, втянув аромат вишни с запястья, повёл губами вдоль ребра её ладони я слегка прикусил подушечку её указательного пальца.

Я – иллюзионист, знающий толк в фокусах. Разгадавший несметное количество обмана, чужих загадок, и не только на сцене.

Но не мог понять таинственность её улыбчивого взгляда.

— Вишня, — подтвердила Люмин, никак не противясь тому, что я мягко поцеловал её запястье, открыто за ней наблюдая с неким вызовом, изысканно перебирая её пальцы, словно то драгоценности. Скорее всего, по виду скажу, она наслаждалась, завороженно следя за моими действиями. Однозначно, Люмин этот вызов приняла. — Ты как она, — с мягким и тихим смешком поразмыслила Путешественница. — Разве нет?

Я сильнее улыбнулся одним уголком губ. Что ж. Может, оно и так. И я бы, наверное, пролепетал ей что-то то том, что она подобна лилии, а вкус её кожи – куда слаще фруктов, ягод. Но честно, не до романтики.

Кол в штанах требовал минимум слов и больше дела.

— Я скучал, — почти хрипло я выдавил. Вот и весь минимум.

Мечта о том, чтобы посадить её на туалетный столик, исполнилась довольно быстро.

Блять. Да, я скучал.

Я мечтал и бредил о том, чтобы снова увидеть её. Именно так я думал, настойчиво залезая ей под подол белого платья.

Бредил, желал, почти ныл.

Хотел, мечтал, словно молился.

Злился, молчал, затыкал и умерщвлял это желание.

Потому что секс на чёртовом туалетном столике в моей душной гримёрке – это всё, что мы можем себе позволить.

Ёбаный максимум.

Просто идиотская фантазия, которая не должна была сбыться вообще никогда.

Но это произошло. И это случится во второй раз. И мы оба знали, я чётко уверен в том, что понимали, к чему приведёт наша одиночная встреча.

Её сладкие духи и мой одеколон, смешавшиеся с потным душком. Её сюрприз, моё предательское отсутствие подарка. Плевать на моё незнание о том, что она прибыла в Фонтейн снова, пусть только лишь по пути в Снежную. Вообще по боку. Глубоко.

И в итоге всё, что я могу ей дать, это торопливый секс и незатейливое выступление второго и третьего актов. Я упоминал? Спектакль – пробитое дно. Больше никогда не буду пробоваться в роли актёра.

Но ей понравилось. Так что, наверное, всё не так уж и плохо…

Кажется, в своих размышлениях я позабыл, что проводил языком мокрую дорожку на её шее и сминал её самовольно разведённые в стороны ляжки. Но внезапно Люмин взяла моё лицо в свои ладони, заставляя на себя посмотреть, тяжело дыша.

И тихо, почти едва слышно призналась с ноткой смущения, переплетающейся с глубокой искренностью:

— Я… Люблю вишню.

Пожалуй, это должно было бы мне сорвать крышу напрочь.

Проблема в том, что она снесена уже очень и очень давно.

Но всё-таки у Люмин получилось.

Я улыбнулся сквозь поцелуй. Поцелуй, полный невысказанных слов, сожалений и ненужных «прости».

Прости, что я не могу быть рядом с тобой.

Прости, что обманывал.

Прости, что наши пути никогда не переплетутся.

Потому что всё, что я делаю, ради чего я живу, всё ради Семьи.

Она – ради брата, которого ищет так безнадёжно, упорно, готовая за жалкую ниточку догадки исполнить просьбу любого, даже бестолковой деревенщины, что нуждается во вспаханном поле и бутылки вина, но у него «спина болит».

Пропади Линнет, я бы перевернул весь мир, потратил всю свою чёртову жизнь, но нашёл бы её.

Я – ради Семьи. Тех, с кем вырос, и кто помог мне стать личностью цельной и сильной. Тех, кто окружает меня добротой и поддержкой.

И всё же… Как же безнадёжно я в неё влюблён.

Как отчаянно Люмин пытается ответить на самый возможный максимум этим взаимным чувствам.

Быстрый секс в удушливой гримёрке. Как убого и прискорбно-печально, да?

Она этого не заслуживает. Люмин достойна куда лучшего, большего. И я никогда не считал себя таковым для неё.

Поэтому я разорвал столь тоскливо-требовательный поцелуй губы в губы и аккуратно перехватил её руку, что уже нащупала крепкий стояк в штанах.

— Дома. Но сначала свидание, — глухо выдохнул я, проглотив рык возбуждения. — Согласна? — прихмыкнул в своём репертуаре, а как же без этого?

Её пальцы левой руки, до того сжатые на корнях моих тонких волос, теперь встрепенулись, чуть ли не лохмача мою вымученную для спектакля причёску. Злился ли я? Да как бы я посмел? Приглажу лаком, делов-то. Пусть будет неидеально. Пусть потом хоть матом обругают художественный директор и дура-фотограф.

Как же плевать.

Потому что Люмин согласно кивнула, демонстрируя улыбкой радость от моего предложения. Я игриво высунул и показал ей язык, изящно возвращая с её головы на законное место чёрную шляпу.

Потому что я счастлив, что свожу любимую девушку на обыкновенное свидание. Словно это самое бо́льшее, дорогое, что наконец нам стало дозволено.

Знаете, закаты в столице Фонтейна блистают розовым светом. Летом на верандах особенно приятно, тем более – за нескромным ужином из всякого морского и пары бокалов дорогого вина.

Солнце подсвечивало её яркий силуэт, контуры золотистых волос, острых плеч, губ.

Она меня ослепляла всем своим видом. Словами о путешествиях. Столько же грандиозных, сколько и одиноких.

Жил я с сестрой. Пришлось до того убедить её включить режим не просто «ожидания», а даже уйти домой к Фремине.

— Как надолго в Кур-де-Фонтейн, Путешественница? — Я не хотел задавать этот вопрос, и всё же он навязчиво и долго крутился на языке. Но теперь же обданная жарким румянцем голова и рот не могли не быть с Люмин предельно честны, почти что развязны в некоторых своих словах, да и в действиях тоже.

— Не хочу думать об этом. Давай… не будем говорить. — И я искренне поверил, послушался каждому её тихому слову, когда она вот так обняла меня крепко за плечи. Просто не мог иначе. Не мог не наслаждаться каждым мгновением, что нам отведено. Люмин обдала кожу шеи горячим и тихим дыханием: — Сегодня, сейчас, я с тобой.

Я ждал в спальне, когда она выйдет из ванны. Точнее, прямо на пороге, облокачиваясь рукой о косяк комнаты и потирая ладони махровым полотенцем. Нетерпеливо наблюдая, как она моет руки. Я смотрел на Люмин, слышал шумный напор воды и думал о ней.

На миг меня посетила мысль, что она уйдёт на рассвете.

И это было несколько неприятно.

Ха. Лгу.

Это пиздец как больно.

Это разобьёт мне сердце, искромсает и раскрошит его.

Оно того стоит. Пожалуй, признаю свой проигрыш с честью.

Больше не теряя ни секунды, я почти бегом потащил её в свою кровать под её же счастливые смешки.

Плотские утехи – не главное?

Да мне без разницы.

Я хотел её всю и без остатка. Каждый сантиметр. Занимать все её мысли, чтобы в голове крутилось только одно:

Я.

Хотя бы сейчас, хотя бы сегодня, лишь до утра, чтобы остаться вместе подольше, побыть вот так – рядом, чувствуя себя привязанной на цепь шавкой, но счастливой у ног хозяина. Рыбкой, по своей воле попавшейся на крючок.

Я почти уронил нас на кровать. Шляпа давно уже летела куда-то на пол. Что ж, одежда за ней последует.

Золотистые капельки свеч слегка колыхались в темноте моей симпатичной спальни в светлом дизайне Фонтейна. Да, я всё-таки подготовил романтику ради неё, хоть и наспех.

Аромат роз, что я ей подарил, сладко смешался с тёплым летним бризом у приоткрытого на ночь окна, а полупрозрачные шторы колыхались мягкими волнами.

Мы сели.

Моё любимое – развязывать корсет. Потянуть за тонкий шнурок, ослабляя плотные тиски. И даже не потому, что потом из-за натянутой ткани высвободится её округлая грудь, нет, не только поэтому. Ведь я – артист, что держит фигуру, следит за питанием, подругивает себя за мелкие жиринки. В общем, вы чулков моих роковых не видели, что ли?

Я знаком с подобными утягивающими адскими штуками.

И знал прекрасно. Точно уверен, ей порой больно.

Неприятно, неудобно. Можно сто раз списать всё на привычку – да пожалуйста, но боль от того не утихнет. Тонкие, чуть покрасневшие следы отпечатков не исчезнут за миг.

Потому я действовал осторожно, хотя и смело, со знанием дела. Аккуратно потянул за шнуровку, неспешно, не заставляя её скукоживаться от неприятных ощущений. Люмин до того послушно обернулась спиной, позволяя мне столько интимное действие, хотя в прошлый раз запретила, и всё у нас случилось в одежде.

Я вкушал каждое мгновение. Шнурок вправо, влево, чуть растянуть ткань, ослабить.

Снять. Огладить кончиком пальца робкие следы – фактурные чёрточки – силуэт корсета, что так долго впивался ей в бледные плечи и спину. Очертить пальцами каждую покрасневшую линию и выдохнуть ей в затылок уверенным шёпотом:

— Ты знаешь, что я люблю тебя?

И получил в ответ лёгкий кивок. Закрыл глаза, чтобы отдаться ощущениям лучше, прижавшись сзади, вновь и вновь целуя линию челюсти, висок. Отдался звукам её дыхания, пульсации в венах на шее.

Коснулся влажными губами изгиба плеча, позволил похотливым рукам перекинуться через её узкую талию, задержаться ладонями на плоском животе с выделяющимися тазовыми косточками. Подняться повыше, провести тонкими пальцами снизу-вверх по безбожно мягкой, упругой, невообразимо нежной груди, чуть сжимая её вес и приподымая. Слушая её тихие вздохи, ускоренный ритм сердца, ловя губами на коже мурашки и расплывающийся жар. Лапать, горячо выдыхать, вкусить, легко прикусить от сдавливающего наслаждения, оставляя алые пятнышки страсти.

Я целовал Люмин так, словно не пил и не ел ничего три дня.

Мне сорвало крышу ещё раз, и я требовательно развернул её к себе, приподнял за округлые бёдра и заставил сесть на свои колени. Люмин послушалась, многозначительно опустила взгляд на мои чулки. Я ещё не совсем раздет. Оставил ей самое сладкое.

Люмин неторопливо подтянула край моего чулка, скользнула прохладными пальцами под тонкую ткань. Посмотрела с нажимом в глаза.

Мне стоило невообразимой силы не двигаться, позволяя ей ловить момент, удовлетворяя свои сокровенные желания. Моё терпение можно назвать титаническим.

Воспалённое близостью и тоской сердце у меня колотилось так, будто я бегом бежал на двадцатый этаж. Позвоночник, лопатки, да что уж, каждую грёбаную кость сковало цепями, что незримо держала она.

Спасибо, Линнет. Если бы ты однажды не помогла мне с составлением подобного образа в чулках, возможно, Путешественница бы сейчас меня так не хотела.

Блять. Я не выдержу. Это невозможно.

Ладони сжались, рухнув кулаками по бока от себя на мягкий матрас, вдавливаясь в него. Слишком медленно, томительно, а секунды казались вечностью. Я сглотнул, и она цепко проследила за движением моего кадыка. В паху уже не просто щемило, член адски горел, а горло пересохло так, что пришлось ртом шумно вдыхать воздух, раскалённый одним её обнажённым видом, выдавая ей без остатка своё состояние немыслимого желания трахаться.

Её платье я спустил лишь до бёдер. Спина выгибалась дугой, и я пожирал её липким взглядом, мечтая облизать всю. Честно, я думал, что кончу, когда она пальчиками проводила мне линии вдоль ноги, слегка давя и чуть стягивая с меня туговатые чулки.

А когда неаккуратно, неслучайно задела подпиленным ногтем ткань, и по чулку медленно поползла стрелка, не выдержали мы оба.

Я бы сдох, если бы не занялся с ней сексом. Я хотел её безумно, жалко, дьявольски сильно. Я бы лишился воздуха, не дав её то, чего мы оба так желали.

Кажется, она тоже.

Не успел я подумать, как член уже торчал на свободе, окутываясь теплом её влажной от слюны ладони, а другая забавно пыталась расстегнуть пуговицу на моём горле.

Пока одна моя рука благодушно помогала ей стянуть белую рубашку, другая же с чистой совестью потянула за ткань влажных женских трусов, и вскоре мои длинные пальцы раздвинули её нежные складки.

Мы повторились с позой. Я совсем не против. Я, блять, за.

К тому же, теперь Люмин явно была куда смелее, увереннее в своих действиях, не стеснялась быть кем-то пойманной. Как следствие – больше не сдерживала блаженные стоны.

Меня прошибала дрожь удовольствия. Я никогда до того не рычал. Потому что её ладонь вокруг члена никогда не сравнится со своей. Ни-ког-да. Никак. Без единого шанса.

Похотливый язык дотянулся до выпуклого соска, а после я просигнализировал маленьким укусом и сдавливанием пальцев на мягкости груди о том, что наращивать скорость слишком рано.

Я бы взорвался.

К чёрту её платье.

К чёрту всё, кроме животного желания.

Я взял её за покачивающиеся, трущиеся об меня бёдра, и требовательно заставил её приподняться.

Люмин сдула длинную мешающуюся прядь с красивого лица, посмотрев мне в глаза выжидающе, дразня. О нет, она точно не наивна. Она свободная странница с рюкзаком невероятных амбиций и мечтами в блестящих солнцем глазах, и если она чего-то захочет, то сделает всё. В общем, член она мой не отпустила, а очень даже наоборот – бессовестным образом плотнее прошлась от основания до головки, размазывая смазку, на что получила от меня протяжное мычание и довольно быструю ответную реакцию.

Не успела Люмин моргнуть, как я настойчиво и молниеносно толкнул её плечи, чтобы опустилась спиной поперёк кровати. Навис, как изголодавшийся, опирая ладони по бокам, чтобы властно прожечь её покрытые желанием золотистые глаза.

Люмин в ответ вытянула руки повыше, над собой, как кошка, от чего её тело казалось столь гибким, стройным, ещё более притягательным, очаровательным в этом полумраке с золотистыми отблесками свечей.

Любимым.

Не знаю, как, но я не воткнулся в неё в ту же секунду. Наоборот, решил подразнить в отместку, водя кончиком члена по её влажным складкам, пока она не выдавила горячий умоляющий стон и не начала с укором впиваться ногтями мне в спину, одаривая взглядом смертельной нужды.

Толкаясь внутри, прерывисто дыша, я позволял ей не сдерживать стоны. Потому что сейчас это не долбаная гримёрка.

Это. Мой. Дом.

И она будет орать и стонать столько, сколько захочет. И как того пожелает.

Кто я такой, чтобы красть её стоны, накрывая её пухлые губы ртом или ладонью?

Друг? Это уж вряд ли. Её молодой человек? Как вы уже поняли – нет.

Плевать на рамки. В конце концов, я – иллюзионист и фокусник. Что-нибудь придумаю.

Наверное, я спятил.

Любить её – смертельная ошибка.

А сейчас – наращивать темп, сцепить пальцы вместе с ней в замок, уткнуться лбом в вспотевший лоб и позволять ей получить одну сотую того, что она заслуживает. Нет, тысячную. Миллионную.

Потому что грёбаные цветы из сотни роз, свидание на веранде небезызвестного ресторана и секс – это всё, что я могу ей подарить.

А любовь – она буквально в каждом моём действии, так легко ею читаемая. В моих глазах, прикосновениях, в словах. Блять, да даже в выборе одежды – я подготовился, зная, что ей нравится элегантность, но при том и свобода. И чулки, конечно.

Пусть рвёт их, у меня есть ещё много таких. Да даже если бы это были последние чулки во всём Тейвате, плевать.

Рви и стони, Люмин.

Я влюблён столь сильно, что заставил кричать, толкая член в неё быстро и глубоко.

Кричи свободно, Люмин. Не думай о моих недовольных соседях сверху и снизу. Насрать ни них. Думай только обо мне, мечтай обо мне и люби меня. Кстати, о сверху и снизу... Даже не знаю, как лучше. Так и так идеально.

Потому что я люблю тебя.

Потому что я не хочу отпускать, но знаю, что должен.

Потому что твои стоны и стрелки на чулках – это подарок, в котором я так нуждался грёбаный год воздержания.

Потому что губы других девушек казались на вкус собачьим дерьмом. Потому что потом хотелось рот себе помыть с мылом сто раз и выть волком от недотраха, смиряясь со встречей правой руки с членом в мечтах о тебе.

Потому что их касания ложились на кожу раскалёнными розгами, а чужие женские объятия казались игольной пыткой.

Потому что если бы виновно было одиночество, меня мог бы спасти кто угодно.

Потому что любовь – аллергия.

Какой же ёбаный бред. Как же отчаянно я хочу, чтобы ты осталась рядом со мной.

— Лини… — Голос совсем обмяк, и гласные звучали невообразимо нежно. Она устала, знаю. Я понимаю.

Комната пропахла прохладой моря, жаром секса и вишней от ароматизированных свеч и духо́в.

Внутри мыслей стало мягко и приятно, впрочем, как и во всём теле. Дрёма же прямо-таки обрушилась на Люмин, окутывая её заботливым пленом сна, и я повернул её на себя, чтобы прилегла сверху, бережно укрыл нас тонким одеялом. И неспешно поцеловал её увлажнившийся лёгкой испариной лоб, гладя ей плечи и спину, аккуратно смахивая локоны чёлки, любуясь, улыбаясь и наслаждаясь каждым мгновением, что я проводил вместе с ней.

— Спи, — прошептал совсем-совсем тихо. Вскоре она мирно засопела.

Влюблённо потёрся носом о её светлые волосы и обнял, как сокровище.

Я не сомкнул глаз вплоть до рассвета.

Чтобы на утро, не отпив даже половины кружки кофе, она ушла.

Может быть, когда-нибудь Люмин вернётся снова. Возможно, опять – через год.

Чтобы вновь отправиться в путь на поиски брата. Потому что он – её Семья.

Чтобы и я, выгладив до блеска костюм и надев новые чулки, ушёл к Отцу, Линнет, Фремине. Потому что они – моя Семья. Всё, что мы делаем – это ради Семьи.

Но теперь я позволил себе призрачную надежду.

Надежду о том, что однажды я и Люмин тоже когда-нибудь станем Семьёй.

Комментарий:

уфф. ну что, щёки по-умолчанию красные?)

не забудьте поставить лайк и прокомментировать работу, если вам понравилось

♡ мой уютный тгк https://t.me/eris_frosh