Призрачный почтальон

Лодка медленно скользила по улице. Ки держала белое весло на коленях, совсем не касаясь воды. Неподвижная, как стекло, чёрная гладь затопила дороги и тротуары и фундаменты зданий.

Тишина.

Ки слышала только поскрипывание белой лодки. Ледяные, мрачные многоэтажки нависли над улицей, словно приглядывались к Ки, как присяжные на суде. Лишь в одном из домов горел огонёк — на четвёртом этаже, и отражался в чёрной недвижной глади. Туда и направила Ки нос своей лодки, когда пользовалась веслом в последний раз.

Лодка подплыла к дому. Ки отложила весло на деревянную банку и подхватила за ремень пухлую сумку. Боясь свалиться за шатающийся борт, она выбралась на крыльцо.

Очередной дом. Подъезд. Дверь.

Однажды всё это становится слишком привычным и у тебя больше не щемит сердце...

Когда она входила в подъезд, металлическая дверь не заскрипела. Звуки пропали. Ки не слышала даже собственного дыхания и шагов по кафельной плитке.

«Да есть ли оно — дыхание?» — задумалась Ки на секунду.

Возле раскрытых почтовых ящиков она не задержалась. В такой сырости им положено было насквозь проржаветь, но даже синяя краска с боков не облезла. Ни плесени, ни отсыревшей штукатурки: подъезд — вовсе не новый, но от чёрной воды он не сгнил.

Город меняется по-другому…

Ки поднималась по лестнице, держась только за ремень сумки, и не касаясь перил, и уж тем более — выложенных плиткой стен. В глубине бетона проступили янтарные отблески — как обман зрения, иллюзия. Но вот потянулись сотканные из мрака длиннопалые руки, показались истощённые, клубящиеся тела. Тени упирались ладонями в стены, пытаясь вытянуть себя на лестницу.

Они жаждут. Но отнюдь не тебя…

Ки поднялась на четвёртый. Тени стелились за ней, будто шлейф, перешёптывались и сбивались в суетящуюся толпу обеспокоенных родственников. Голоса их звучали настойчивее и капризнее. Всякая жаждала то, что принесла в сумке Ки.

Звонок не работал. Но дверь не закрыта — повезло.

В этом городе отперты далеко не все двери…

Ки вошла внутрь тускло освещённой прихожей. Некоторые тени остались возле порога. Некоторые — самые смелые — перетекли следом. И в квартире дожидались, сгрудившись, полчища жадных теней с янтарными огоньками глаз.

На кухне сидел человек — мужчина, лет сорока, в клетчатой рубашке. Он будто не видел Ки. Её будто не существовало. Да и его — тоже. Клетчатое тело просвечивало насквозь. Никто очень давно не бывал в этом доме.

Ки запустила в сумку ладонь. Тени восторженно зашептали. Некоторые заплакали от зависти.

— Вам письмо, — выложила Ки конверт без штемпеля и без марки. Только адрес, набросанный женским почерком, и имя получателя.

Мужчина не повернулся. Ки положил письмо перед ним на застланный ветхой клеёнкой стол. Лишь тогда его глаза ожили. Она сняла сумку, поставила на пол и села на табурет. Полупрозрачные руки потянулись к конверту. С треском бумаги он вскрыл его — это был единственный живой звук среди восторженного шептания теней. Мужчина расправил лист бумаги, исписанный мелким почерком.

«Знаешь, я очень скучаю. Прости, я так давно не думала о нас — попросту запретила себе вспоминать. Не думай, что это глупо. Мне сказали, что так будет лучше. Но лучше, правда, не стало. Я так соскучилась по тебе, мне больно — они не могут понять. Я тоскую по тому, как мы гуляли по ночам, и ты читал мне стихи. Те стихи — они очень грустные, но… как же они поддерживают меня, когда я их перечитываю снова и снова. Кажется, что каждая строка — обо мне. И твои руки — всегда тёплые. Я так тоскую по тому, когда ты брал мои ледяные ладони в свои большие, тёплые руки и отогревал их дыханием. Когда, ни на что не опираясь, ты говорил, что всё будет хорошо. И я верила. Только тебе я могла доверять, а не тем, кто убеждал меня, что у тебя ничего нет, что ты мне не нужен, что у тебя скверное прошлое и я тону с тобой. Господи! Только теперь я понимаю, что ты был единственный среди всех — моим настоящим! Я очень скучаю. Возвращайся ко мне — хотя бы в строках стихов. Приснись мне, как тогда, прошлой осенью, когда ты улыбался и не мог сдержать смеха, а я так и не поняла — отчего. Мне сказали, что это хороший знак. Я молюсь, чтобы там тебе было легко, и ты наблюдал за мной… здесь. Чтоб ты дождался меня…»

Золотой голос письма умолк. На губах мужчины проступила улыбка. Лист в его пальцах начал медленно рассыпаться, как хлопья пепла. Но он — просветлел. Стал насыщеннее и плотнее, словно наполнился жизнью. На какой-то срок.

— Спасибо тебе, — шепнул он в глаза Ки. Но она будто не слушала.

Слёзы — рвущие горло. Она захлёбывалась, обжимала себя за полупрозрачные плечи и жалась возле вентиляционной трубы. Весь мир, казалось, сдавливал её, вжимал внутрь: навалились дома и чёрная гладь воды. Само небо стискивало её, не давая даже секундного снисхождения.

— Почему мне никто не пишет! Неужели я совсем — совсем-совсем никому не нужна?!

Плеск воды. По затопленной улице кто-то плыл в белой лодке. Она почувствовала своё спасение в его сумке…

Ки очнулась от шороха. Тени забрались в сумку и пытались выудить длинными лапами хотя бы одно письмо.

— Пошли прочь! — вскочила она, уронив табурет без всякого стука. Тени брызнули по углам, как от внезапно зажегшегося света.

— Как жестоко! Злая — она злая! — зашипели и забормотали они, жалко хныча.

— Для вас ничего нет, убирайтесь!

— Сумасшедшая Ки! — отползали они, но не уходили совсем, сверкая огоньками глаз. Но ни одна из них не могла украсть письмо — слишком слабые.

Ки сцапала сумку и бросилась вон из квартиры. Она сбежала по лестнице, не слыша шагов. И лишь когда забралась в лодку и отчалила на четверть улицы, в уши прокрался скрип дерева и перелив капель с весла.

Это очень тяжело — не получать письма. В этом городе ничего важнее попросту нет…

Ки успокоила сердце и перестала грести. Никакой необходимости в этом и не было: лодка скользила по чёрной глади — стоило лишь направить. Она вцепилась в сумку и сжалась.

— Стой! Не бери, не твоё!

Она бежала по крыше, задыхаясь от страха, не видя дороги за туманящими слезами.

— Осторожнее! Остановись!

Она сбежала. Она скрылась. Забилась в свой тёмный угол у вентиляционной трубы и как хищник, как зверь, начала рыться в ворохе писем и читать лихорадочно адреса. Не найдя ни одного, адресованного именно ей, она зарыдала и начала просто рвать их. Но от бумаги не исходило ни капли света.

— Там нет твоего письма!

Голос учителя звенел в памяти. Он нашёл её — вернее, он почувствовал сумку. Почтальон всегда её чувствует, если близко. Одно из тех дарований, что сохранилось и в ней. Но далеко не все. Учитель Эгон мог слышать звуки возле теней, а Ки — нет. Учитель учителя мог разогнать тени светом, а Эгон лишь советовал ей не бояться. Говорят, почтальоны за многие воплощения до Ки умели отправлять письма туда, на тот свет. Но сам же учитель Эгон называл это байками. Каждый следующий почтальон чуть слабее, чем предыдущий. И Ки — самая слабая.

Но не настолько, чтоб не доставлять письма. Она выбрала розовый конверт, заклеенный сердцем. Даже не читая — хорошо знала адрес. Взяв весло, она повернула лодку на полузатопленном перекрёстке. Вслед мигал алым глазком светофор.

Справа по улице показался хорошо знакомый сгоревший дом. Ки сдержала улыбку и даже прибавила ход веслом чуть сильнее. Но к дому она не поплыла — бесполезно было бы подплывать: первый этаж выгорел дочиста, не осталось ни одной лестницы. И Ки направила лодку к зданию на другой стороне улицы.

Борт глухо шаркнул о ступени, и Ки высадилась на крыльцо. Лодку на всякий случай она привязала верёвкой к перилам, хотя течения в чёрной воде — быть-бывало.

Когда уходишь далеко, на всякий случай привязывай лодку. Удивительно, как порой здесь перемещаются вещи…

Но взобраться дальше — было проблемой. Некоторые двери в городе не откроются никогда. И металлическая дверь подъезда закрыта. Но на крыльце должна была лежать… на крыльце… должна была…

Лестница — раздвижная — лежала не на крыльце, а за вендиноговым автоматом с напитками в десяти шагах от входа. Автомат стоял почти возле самой стены. К нему можно было пробраться и по верхней кромке фундамента, не измочив ноги. Порой вещи перемещаются, но Ки неуютно подумала, что лестницу кто-то перетащил.

Закинув сумку через плечо понадёжнее, она вцепилась в подоконник и поползла по кромке фундамента к автомату. Кеды шаркали по бетону, но вскоре затихли. Из каждого окна за ней наблюдали тени с пылающими глазами. В воцарившейся тишине она доползла до автомата.

После удара, банка газировки беззвучно упала в лоток. Ки отогнула ключ и вдоволь напилась лимонной шипучки.

В городе никогда не хочется есть. Но всегда мучает жажда. Больше пей, но только чистую воду. Никогда не пей мёртвую…

Ки утёрлась рукавом худи и лишь сейчас поняла, что не сможет вернуться с лестницей по фундаменту. Она с досадой оглянулась на лодку и с той же досадой выбила из автомата ещё две банки шипучки.

Подобрав лестницу, ей пришлось всё-таки измочить ноги в воде. Но она вернулась вдоль фундамента обратно к крыльцу. Раздвижная лестница помогла добраться до козырька над подъездом. Оттуда Ки дотянулась до пожарной площадки. Она поднялась на самый верх, где у крыши кто-то неизвестный, может прошлый почтальон, натянул три стальных троса. Тросы высоко нависли над чёрной водой. Ки крепче ухватилась за металлические прожилины по бокам и начала пробираться по тросу, натянутому посередине. С матерчатых кед стекала вода и срывалась вниз, в чёрную пропасть.

Ки множество раз пробиралась по тросам к третьему этажу сгоревшего дома, но ещё никогда с вымокшими ногами. Подошвы скрипели о металлическую оплётку. Мокрые пальцы неприятно елозили внутри кед.

И помни — в этом городе оступиться не страшно…

Нога соскользнула. Ки вцепилась в боковые тросы. Страх стиснул горло, сердце пропустило удар. Из сумки выскользнула и полетела вниз банка. Ки еле успела поймать вторую. Первая исчезла с глухим плеском в чёрной воде и потопла.

— Вот ведь…

До слуха донеслась музыка — редкие, мелодичные переливы гитары. На третьем этаже сгоревшего дома светилось окно. Ки выпрямилась и увереннее прошла остаток пути до балкона, к балюстраде которого и крепились три троса. Через балконную дверь она вошла в комнату — чёрную, с обугленными стенами и остатками сгоревшей в пожаре мебели. Казалось, от остовов до сих пор несёт гарью.

Но музыка разливалась по выгоревшей квартире, где оплавленными паутинками ещё свисали остатки светодиодных гирлянд и грудами искалеченных малышей лежали обожжённые плюшевые игрушки. Ки побрела по чёрному коридору на звук гитары.

В её доме никогда нет теней. К ней приходил ещё мой учитель. Вокруг неё всегда звуки — музыка. Она принесла её с того света…

В наполовину опалённой комнате, на заваленной плюшевыми зайцами и медвежатами кровати, играла девушка с необыкновенно пушистыми каштановыми волосами. Она улыбнулась вошедшей Ки. Пальцы в радужных пластырях продолжили перебирать струны. Музыка отражалась от стен с обоями в крупный цветок. Над кроватью висел ловец снов — разноцветные перья покачивались без всякого сквозняка.

Ки тихо присела на закопчённое кресло и поставила банку с шипучкой на столик. На гитаре остались следы от огня, но девушка заклеила их наклейками, так что казалось, что по чернильному небу рассыплись мелкие звёздочки.

— Здравствуй, Ки.

— Здравствуй…

Она никогда не говорит о плохом. Многие думают, что сумка однажды достанется ей…

— Ты давно ко мне не приходила.

Она и правда сияла, будто исполненная солнечным светом. Ки открыла газировку и протянула ей. Девушка приняла и охотно глотнула сладковато-приторный вишнёвый напиток. Ки вытащила из сумки письмо — то самое — розовое, заклеенное сердечком.

— Тебе письмо.

Девушка торопливо отставила банку, отложила гитару и приподнялась. На её натянутом до самых колен свитере виднелись заплатки, где раньше были опалины. Она взяла письмо и тут же, как торопливая школьница, распечатала. Но… не открыла конверт.

— Помнишь, Ки, я говорила, что ты — единственная, на кого любящий тебя человек может смотреть?

— Помню.

— Что ты ответила мне?

— Что это счастье, когда на тебя вообще кто-то смотрит…

— Но ты достойна большего, Ки! — как колокольчик рассмеялась девушка, откинув за ухо локон. — Любовь — это… знаешь, она — единственное настоящее, ради чего стоит жить. Кем бы я была без любви? И, я подумала, кое-о-чём…

— О чём?

— Самое главное — это то, что она внутри тебя, — прижала девушка к сердцу кулак. — Она ни в кому-то другом — она живёт в тебе, Ки. И это прекрасно! — рассмеялась гитаристка, кивая с задорными искорками в глазах. — Ты любишь, только когда в тебе самой есть нечто живое. Это значит: пока ты любишь, пока страдаешь, тоскуешь и радуешься — ты ещё жива, ты ещё можешь чувствовать, как стучит твоё сердце. Моё сердце бьётся, Ки! И это — самое лучшее на свете. Я каждый день чувствую, что живу. Ты веришь?

— Верю.

— Тогда совсем не важно, что вокруг этот тёмный, вечно предзакатный город. Правда, да? Но мне кажется, что здесь, сейчас, я стала гораздо искреннее. Это необычно?

— Да.

— Как бы я хотела, чтобы мой свет сиял в каждом! — крепче стиснула она грифель гитары. Но в следующий миг выхватила письмо из конверта и расправила золотую бумагу.

— «Малыш, я снова думаю о тебе…» — начала она вслух, даже не зная, что Ки и так слышит письма. Золотой голос письма сливался с её озорным чтением, немного дрожащим от радости.

«…чёрт, я снова в нашем парке. И скамейка твоя. Во рту вкус миндального кофе и круассанов с вишней. Не хватает твоей гитары. Чёрт, малыш: тупо не хватает тебя…»

— «Твоих объятий…» — читала она и, улыбаясь, чуть ли не плакала.

«…прикол вспомнил — ты, типа, играла, а вокруг всякий пипл собрался — типа, послушать. Ты на скамейку забралась и давай орать, как кошка — по-английски знаешь всего-то три слова. Такой треш, прост жесть! А они пританцовывают — типа, втыкают. Да ещё хлопать начали! Жесть ваще…»

— «Плюс одна психотравма…» — глаза её разгорелись. Ки видела — тот день воскрес перед ней, как сейчас.

«…чёрт, психотравма... Короче, мне сказали, что надо тебя отпустить…»

Эту строку девушка не дочитала.

— «Чёрт, психотравма, — снова начала она. — Короче, мне сказали, что слышали, как ты тогда классно пела!»

Но письмо говорило другое:

«…жизнь продолжается, малыш. Не то, чтобы мне сказали о тебе, типа, не вспоминать. Прост, понять, что не я уже хозяин этим воспоминаниям. А они влияют, типа, на мою личность, как я живу…»

— «Я помню, как мы ходили с тобой после парка в ту, нашу кафешку. Я наскрёб денег и купил пончики — твои любимые, с клубничной глазурью и обсыпкой…» — тряслось письмо в руках гитаристки. Она читала вовсе не то и, кажется, Ки слышала это в прошлых письмах. Но сейчас письмо говорило:

«…воспоминания должны меня укреплять. А я который год ни на одну девчонку не смотрю…»

— «Мы больше сорока минут стояли на твоём любимом мосту и смотрели, как проплывает под аркой речной трамвайчик…»

«…время надо, типа, ценить. Я отдал тебе всё, что мог. Мы были счастливы, и я тоже заслужил быть счастливым сейчас…»

— «А потом мы пошли к тебе домой, пока родаки были в отъезде. Я так заколебался, что плюхнулся на твою кровать прямо в ботинках. А ты завизжала и начала лупить меня плюшевым зайцем…»

«…в общем, они мне кое-что предложили, прикинь? На сеансе — за мои же бабосы. Сменить, тип, обстановку, уехать: новые люди, новые встречи. Создать, типа, новые воспоминания. Не чтобы забыть тебя — нет. А чтобы было ещё чё-та другое. Ну и не винить себя. Моей вины, типа, вообще нет, что…»

— «Я тогда вытащил из кармана, чё припас для тебя. У тебя так мордаха вытянулась — ты бы видела! Дешёвую гирлянду: ты их так обожала! Купил в том магазинчике, по дороге…»

«…короче, типа, прости, но я теперь не так часто… короче, реже буду думать про тебя, наверно. Фиг я тебя забуду, ты что! Прост… новые воспоминания нужны вместо… то есть вместе с этими, о тебе. Так мне сказали!»

— «Навечно твой. Люблю тебя. Люблю тебя…» — опустила голову девушка. На письмо закапали слёзы — ещё до того, как оно рассыпалось в пепел. Её волосы поблекли — нет, сам свет в ней поблек, всего на полтона. Она будто бы стала простым, не сияющим человеком.

Ки встала, допила газировку и подобрала сумку. Она вышла в коридор и по углам комнаты, за грудой горелых игрушек, заметила первых робких теней.

— Зачем ты это сделала, Ки? — слабенько пропищала самая жирная, почти вылезшая из стены. Но рядом с ней уже было глухо. Ки задержалась и уставилась в огоньки глаз.

— Значит люди, которые остались на том свете — не могут о нас забыть?

— Да, Ки. Не могут.

— Получается, они страдают, учитель? Может быть день ото дня страдают сильнее?

— А ты хочешь, чтобы о тебе забыли, Ки?

— Нет, — вскинула она голову, сидя на краю крыши. — Я эгоистка?

— Здесь это слово — не значит ничего. Значение имеет лишь память…

Тень будто испугалась чего-то и уползла — погрузилась обратно в стену. Глушь развеялась, и Ки услышала шорох бумаги. Она могла бы отличить этот звук из миллиона!

Осторожно ступая по доскам прожжённого пола, она прошла в соседнюю комнату. Большой шкаф у дальней стены прогорел, не хватало куска потолка, да и пола. Между шкафом и Ки зияла большая дыра, под которой на три этажа вниз плескались чёрные воды. Уцелела всего одна досочка — хлипкая, судя по виду. Но на углу шкафа трепыхалось письмо — зацепилось, невесть как.

— Вот ты где... — прищурилась Ки. Письмо шуршало, словно флажок на ветру — неоткрытое, запечатанное в конверте. Ки оценила обугленную доску. Если она провалится, то скорее всего с ней ничего не случится — она просто упадёт в воду. А вот пи́сьма…

Она скинула сумку с плеча и поставила на пол. Широко расставив руки, Ки ступила на доску, и пошла по скрипучей, ноющей на каждом шагу деревяшке. Доска чуть прогнулась под весом. Послышался тоненький скрип. Ки замерла, выравнивая дыхание. Под ногами переливались блики воды — как бездонная чёрная пропасть. Взгляд поднялся к письму. Казалось, если Ки к нему не доберётся, то в следующий раз никогда не увидит.

Она аккуратно проходила оставшийся промежуток, переставляя пятку к носку.

— В этом городе совершенно нечего бояться, Ки…

Она буквально добежала до шкафа, боясь, что доска под ней всё-таки треснет. Сердце заходилось от страха. Обгоревшая стенка была как будто последним спасением, до которого она только могла добраться.

Ки привстала на цыпочки и дотянулась до подрагивающего, словно осенний листок, письма. Странно — оно выглядело очень старым: даже адрес написан перьевой ручкой. Ки повертела пожелтелый конверт в руках. Клей под треугольным клапаном успел высохнуть до рыжины.

Шорох — Ки вскинула голову. На другом краю дыры стояла тень и таращилась огоньками оранжевых глаз. Она замерла прямо над сумкой. Ки не то, чтобы испугалась, просто…

До слуха долетел плеск воды. Ки потёрла конверт и услышала шорох.

— Учитель Эгон, почему рядом с тенями тихо?

— Тихо? Нет, я хорошо слышу звуки.

— А я не слышу, только глушь.

— Ты не слышишь звуков рядом со всеми тенями?..

— Стой… — слетело шелестом с губ. Тень нагнулась и подобрала сумку.

— Стой! — завопила Ки. Тень бросилась со всех ног к балкону. Ки рванулась за ней. Позабыв об испуге, она в четыре шага перебежала доску. Тень успела перепрыгнуть балюстраду и побежать по тросам. Ки едва забралась на перила, когда Тень миновала больше трети пути.

— Верни, вор! — спрыгнула Ки на трос и поспешила следом, придерживаясь за металлические прожилины по бокам. Тень, как пушинка, скакала вперёд, не боясь рухнуть. Трос едва вздрагивал под чёрными будто густые чернила ногами.

— Полутень, стой!

Имя, как по волшебству, задержало. Полутень повернулась — резко, словно только чтобы поглядеть на Ки. И сумка в её чёрной руке опрокинулась.

— Некоторые из теней возвращают свой облик.

— Вы видели это сами, учитель?

— Всего один раз…

— Письма! — вскрикнула Ки, и тут же сырая подошва соскользнула. Она еле успела повиснуть на боковом тросе, цепляясь руками и упираясь коленями в трос срединный. Несколько писем слетело в чёрную воду.

— Отдай! Сумку! — отчеканила Ки и затрясла трос.

— Она это нарочно!

— Жестоко!

— Ты что, с ума сошла?! — зашипели, высыпавшие на балкон тени.

Полутень добежала до крыши — Ки так и не сумела ей помешать — и исчезла в слуховом окне дома.

Ки едва поднялась и, под шёпот и шипение теней, пошла через мост. Она не спускала глаз с плавающих в воде писем. Сердце сжималось, как только она представляла, сколько воспоминаний гибнут в мёртвой воде и может быть скоро утонут.

Но не успела она добраться до крыши, как внизу отчаянно разбилось стекло — полутень выскочила из окна первого этажа. Прижимая сумку, она скачками понеслась по стене и скрылась за угол.

Ки едва хватало дыхания. По ржавым пожарным площадкам она спускалась с уже заплетающимися ногами. Она спрыгнула на козырёк подъезда и начала перебираться на раздвижную лестницу. Но вдруг та накренилась и полетела вниз. Ки успела схватиться за козырёк и задрыгала ногами в воздухе. Металлическая лестница грянула о бетон. Ки повисла над крыльцом, метрах в двух от поверхности. На зубах закипела слюна. Она пыталась вскарабкаться.

— Ки! Мерзавка!

— Жестокая! — зашипели под ней из выбитого окна тени.

И она сорвалась. Рухнула на бетон боком, так что отдалось во всех внутренностях.

— О, а ты кто такая? — сдула Мира кудряшку, упавшую на лицо.

— Меня… меня зовут…

— Её зовут Ки! — оборвали подруги.

Может быть Ки что-то сломала?.. Ребро? Нет, здесь не стоит бояться. Все чувства — прошлые, лишь воспоминания о боли.

Она поднялась. Как же быстро сбежала тень… Ей не догнать, хоть как спешно иди. Или плыви?

Ки перевела взгляд на лодку.

Письма!

Она бросилась к лодке и заполошно развязала верёвку. Торопливо отчалив, она направила её веслом к ещё плавающим на воде письмам. Лодка остановилась, Ки перегнулась через борт и начала вылавливать их из воды. Письма мялись в руках и обтекали вместе с чернилами.

— Нет-нет-нет! — зачастила она, пытаясь спасти и разгладить письма на банке. Но они таяли, высыхая. Ки в отчаянье потянулась за последним, самым дальним письмом, ещё плавающим в воде. Кончики пальцев почти коснулись — почти-почти!

Письмо погрузилось в воду. Лодка дрогнула — нет! — содрогнулась сама улица под водой. Ки отдёрнула руку. По чёрной зеркальной глади разошлись круги.

Ей почудилась шевеление.

В глубине.

В ледяной мёртвой толще.

Ки отпрянула. Лодка накренилась. Холодная испарина выступила на лице. Она не увидела, скорее, почувствовала, как под лодкой проплыло нечто огромное, наподобие левиафана.

— В мёртвой воде ничего не живёт.

— Совсем ничего, учитель?

— Да… но не советую вглядываться. Даже в собственное отражение.

Оно исчезло. Ушло. Ки ещё долго не могла оправиться, лишь прижималась к борту лодки спиной. На пару томительно-долгих минут она даже позабыла об украденной сумке.

Сумка… Её больше нет. Ведь рядом с письмами Ки сама…

Слёзы встали поперёк горла. Она закрыла глаза рукой и сквозь сжатые зубы глубоко задышала.

— Если сумка оставит тебя, то твоё время пришло.

— Но учитель, вы же сами разрешили мне взять!

— Это не важно. Главное, что ты смогла забрать её, сумку. Я испугался, Ки. Сумка — жизнь для призрачного почтальона. Только с ней мы можем… зацепиться за существование рядом с письмами.

— Но ведь письма — это всего лишь чужие воспоминания, мысли?

— Нет, не всего лишь. Каждый из адресатов надеется, что сможет дождаться и встретиться в городе с тем, кто пишет. Что кто-то будет помнить о тебе до конца. Но они не смогут дотерпеть без писем. И мы не сможем без них в своей сумке…

Ки подняла единственное сухое письмо, спасённое со старого шкафа в горелом доме. Всё это время она держала его под одеждой. Такое старое… Может быть адресат давным-давно растворился и стал неприкаянной тенью?

Нет. Если есть письмо — значит есть и адресат. Писем без назначения не бывает. И Ки должна доставить его. Попробовать снова.

Она села в лодке, с твёрдой уверенностью разглядывая написанный поблекшими чернилами адрес.

— Эта часть города… она ведь совсем затоплена.

— Ки… Ну, и что ты будешь делать? Заплачешь?

— Давай! Заплачь, Ки!

Тени — откуда их столько? Десятки светящихся точек высыпали на крыльцо, качали чёрными головами из выбитого окна, даже забрались на автомат с газировкой, как жадные обезьяны.

— Верно — сумка… — сообразила Ки. Без сумки она беззащитна. Но снова прятаться на крыше возле трубы вентиляции она не будет. Ки взяла весло и направила лодку вдоль улицы. На крышах и в окнах домов и на фонарных столбах — везде, куда не дотягивалась вода, маячили тени.

Пусть даже она никогда больше не увидит ни одного письма, это — самое последнее, она доставит.

Лодка проплыла под светофором на перекрёстке и повернула на улицу, по которой Ки никогда раньше не ходила. Вечный красный сигнал мигал ей в дорогу. Одинокие хмурые дома под алеющим небом глядели пустыми окнами. Иногда в них мелькали огоньки глаз никак не отстающих теней. Ки по привычке касалась чёрной воды белоснежным веслом, но вскоре почувствовала — она плывёт слишком быстро.

Лодка сама ускорялась. Возле фундаментов и ступенек подъездов вода слегка завихрилась. Появилось течение — всё более ускоряющееся течение. И дома изменились: стали более ветхими и порушенными, будто какая-то сила растерзала и разметала их, как раскромсанное печенье. Провалены крыши, сложены этажи, иногда не хватает целых подъездов и видно торчащие, словно рёбра, лестничные пролёты.

— Когда-то в городе жило гораздо больше тех, кто ждал… и дожидался. Теперь же ветшают и разрушаются целые улицы на окраинах.

— На них опасно, учитель Эгон?

— Я бы на них не ходил. Но даже там дожидаются адресаты. Может быть они пробудут здесь дольше, чем просуществует сам город…

Вода закипела. Течение ускорилось. Лодку тряхнуло — да так, что Ки чуть не упала на дно. Чёрная гладь начала закручиваться мелкими водоворотами. Лодку тряхнуло опять — и порядочно. Казалось, она плывёт по очень длинным ступенькам, но в итоге проваливается, и ступени раз от раза тянутся всё короче. По курсу выступил камень — нет, только обломок бетонной стены. Ки отвела лодку веслом. Но вот ещё камень, ещё обломок — прямо посреди улицы! Ки старалась, но лодка всё чаще шаркалась бортом.

— Кто-нибудь!

— Позовите на помощь!

Ки вздрогнула и оглянулась: попросту не разобрала поначалу, что кричат скачущие по развалинам тени. Она невольно коснулась письма — последнего, что ещё защищало. Обнаглевшие тени скакали по перевёрнутым легковушкам, погружённым по самую крышу автобусам и контактным сетям трамваев, стремясь добраться до Ки побыстрее.

Лодка сильно ударилась, даже послышался треск. Ки едва устояла. Повсюду чёрные воды, как чёрное зеркало — но не здесь! Здесь они — как бурлящая в чане смола!

Послышался стон. Он нагнал её и накрыл, как одеяло с мороза. Ки оглянулась, но лодка тряслась, и кто стонал — не видно. Неожиданно лодка врезалась в тугое препятствие. Тут же завизжала сигнализация и замигали огни наполовину утопшего автомобиля. Лодку чуть не затянуло под задранные колоса. Ки еле как оттолкнулась веслом. Вой сигнализации остался позади, но в её писклявые стоны вплелся новый стон — такой же сотрясающий, как удар тока.

Справа по борту поднялась чёрная спина. Ки пробрал холод. На лоснящейся шкуре бугрилась и копошилась налипшие тени. Чудовище подвозило их по чёрной воде. И подбиралось к ней.

Горло стиснуло от тошноты. Она не могла отвести глаз от погружающейся в воду твари. Весло дёрнулось и с хрустом переломилось о камень. В руке остался жалкий обломок. Тени восторженно взывали.

— Ты это нарочно сделала? Зачем?!

Лодку со всей скоростью понесло по течению, начало бить и швырять о бетон. Ки упала на дно и закрыла руками глаза. Холодные брызги обдали кожу. Лодку раз за разом с треском било о камни, грузовики, фонари. Стон раздался прямо за бортом.

Ки выглянула. Из воды показалась плоская голова рыбы с вытаращенными глазами и тонкими жгутами усов. Гибкое тело вынырнуло из кипящей воды и подняло с шумом волну. Стена чёрной, всесокрушающей силы сметала остатки домов. Бетон разорвало на куски, арматура полопалась. Волна несколько раз разбилась о камни и смела завизжавшие машины, прежде чем докатиться до Ки.

Она вжалась в лодку, и через миг её подхватило, как пёрышко. Над головой закрутились уличные бордюры, скамейки, гидранты, сплющенные остовы автомобилей. Лодку швырнуло и проскребло о сетку-рабицу проржавленного забора. Та прорвалась. Ки накрыло водой. Нос лодки со звоном пробил витрину и вместе с потоком воды Ки зашвырнуло внутрь тёмного помещения.

— Куда сегодня пойдём, девочки? А?

— Ой, я не знаю. Может, в кофейню?

— У-у, опять!

— Ну, чего ты снова канючишь? Может, в кино тогда?

— Ску-ука! Да и фильм стрёмный…

— О, Ки! А ты как думаешь? — подруги оглянулись, сбавив шаг на выбеленной летней жарой улице. Ки плелась, стискивая лямки их рюкзаков.

— Я… мне нравится там… Знаете, я…

— Ой, придумала! Мы пойдём в кафе-мороженое!

— Верно! Верно! В кафе-мороженное!

Ки осторожно открыла глаза и вытащила из волос длинный осколок. Всю её запорошило мелким стеклом. Вода тихо журчала, но лодка не двигалась. Ки осторожно привстала. Осколки с тихим звоном посыпались с худи. Она сжала письмо под одеждой — на месте, и, кажется, не промокло. Вокруг в тёмной широкой комнате собрались люди. Ки вздрогнула: захотелось даже снова спрятаться в лодку. На миг показалось, что её окружили тени. Но люди не двигались. Ки протёрла глаза от воды и пригляделась. В сыром полумраке её обступили всего-навсего манекены. Должно быть она влетела на лодке в какой-нибудь магазин.

В журчание воды прокралась музыка — хриплая, отдалённая: крутился популярный в начале тысячелетия трек. Ки выбралась и побрела на звук. Под кедами чавкало смешанное с водой тряпьё — должно быть одежда, смытая с прилавков и вешалок. В конце торгового зала вверх вела лестница — узкая, тёмная, но на втором этаже мерцал свет. Ки поднялась, чутко прислушиваясь, не глохнут ли вокруг звуки. Но поп-сингл обнадёживал: теней рядом нет.

Она раздвинула занавеску из перламутровых бусин и вошла в залитую свечным светом комнату. Огоньки отражались в зеркальной стене. Ки даже сначала почудилось, что это — глаза теней, но, приглядевшись, она увидела, что в комнате всего двое. Молодой парень с коротко, но элегантно остриженными волосами, мурлыкал в такт синглу, притоптывал босой ногой по ковру и щёлкал ножницами возле головы девушки на парикмахерском кресле. Ки медленно прошла мимо пустых, но аккуратно накрытых салфетками кресел, и парикмахер её заметил.

— Ого… — сложил он ножницы в чёрный фартук на джинсах. — Тебя подстричь?

Ки неуверенно сунула руку в насквозь сырые волосы, откуда ещё могли выпасть крошки стекла.

— У вас клиент, кажется…

— Этот? — со смехом повернул кресло парень. — Этот подождёт.

На кресле сидел манекен, укрытый салфеткой, с хорошо вымытыми и расчёсанными синтетическими волосами. Некоторые пряди даже были окрашены в замысловатый цвет.

Ки сунула руки в карманы худи и неуютно поёжилась.

— У меня… нет ничего… денег…

— Ты прикалываешься сейчас, да? — сверкнул парень улыбкой — под стать его блестящей подвеске в ухе.

— Садись, — указал он унизанной браслетами рукой на свободное кресло. — Тебе давно нужна стрижка. А голову ты, считай, что помыла.

Ки не знала, что делать. И куда деться.

Парень откинул салфетку, и она опустилась на парикмахерское кресло. Тут же её накрыла по самый подбородок надушенная, чистая ткань.

— Меня зовут Энн.

— Очень приятно. Я… Ки.

— Ты почтальон? — он начал уверенно, но аккуратно расчёсывать волосы, провёл расчёской пробор от середины лба до середины шеи и от уха до уха через макушку.

— Да.

— А где твоя сумка?

— Я почтальон без сумки.

— Вот как? — парикмахер ловко собрал волосы в пучки, закрутил в жгуты и закрепил зажимами. — А мне казалось, вы всегда приходите с письмами. Мне доставляют немало посланий.

Ки задумалась. Он и правда выглядел ярко, хоть ему она письма ни разу не доставляла. И в том, что в городе Ки была единственным почтальоном — она была абсолютно уверена.

— Ну, сложно назвать это письмами, на самом деле, — засмеялся Энн, начиная стрижку с затылка. — Это скорее так — маленькие послания. Редко, когда больше пары строк. Обычно послания для меня появляются в сумке сразу помногу. И, поскольку я один из корифеев этого разваливающегося на глазах квартала, доставить их мне — особое дело, — рассуждал он, прихватывая расчёской пряди и подстригая.

— Но, честно сказать, Эгон ко мне давненько не заходил… — помедлил Энн.

— Теперь почтальон — я, — невольно опустила голову Ки.

— Пожалуйста, сиди ровно, — выпрямил её бережным, но твёрдым движением Энн. — Эгон всегда доставлял письма вовремя, — встретился он глазами с Ки в отражении. — Но с каждым разом писем приходило всё меньше и меньше…

— Вам пишет… ваша вторая половинка?

— Ха-ха, если бы так! — виртуозно накладывал он прядь на прядь и щёлкал острыми ножницами. — Мои «вторые половинки» — очень быстро обо мне позабыли. Да и письма от них, не сказать, чтоб были очень глубокими. Особенно неприятно было узнать, как быстро после тебя можно найти другого. Если бы не нужда — так вообще бы их не читал! — он перешёл к темечку, подхватил прядь возле уха, оттянул и состриг прямым срезом. — Нет, обо мне вспоминают только мои клиенты: короткие, благодарные мысли и немного сожалений — вот уже два десятка лет.

— Так долго? — обернулась Ки.

— Пожалуйста, не вертись, — пригрозил в шутку Энн. Ки выпрямилась. Он продолжил стрижку и с одной, и с другой стороны. — Дело ли они вспоминают, или меня, связанного с моим делом... Им нравилось, как я стриг, да и волосы целую жизнь растут. Кое-кто говорит, что и после смерти растут — недолго — как последняя ниточка между жизнью и смертью. Плоды твоих дел не дают уйти — это удивительно, правда? Вроде бы и ничего важного, но от твоего труда людям… — звонкие щелчки ножниц задержались, — было немного лучше, — докончил он, переходя к вискам. Энн отчесал волосы горизонтальным пробором и снова простриг их прядь на прядь.

— А что… здесь… дело значит?

Энн поджал губы, переходя к чёлке.

— Твоё дело значит здесь очень многое, — сосредоточенно выделял он расчёской мягкий треугольник, определяя длину и густоту будущей чёлки и, наконец, сделал аккуратный и ровный срез.

— А если у меня… если больше нет… дела?

— Значит… это значит… — соединил Энн передние пряди под подбородком, сравнивая длину с обеих сторон. Улыбнувшись, он развязал жгутики и снял фиксаторы, и, как фокусник с магической шляпы, откинул салфетку.

— Значит — пора меняться!

Ки увидела своё обрамлённое огоньками свечей отражение. Тёмные, давно отросшие до плеч и вечно растрёпанные волосы, были подстрижены в изысканное каре. Округлив глаза, она хотела дотронуться до них, но отдёрнула руку, будто боялась украсть чужое. Напевая под всё тот же поп-сингл, Энн сбрызнул волосы каким-то парфюмом и протёр инструменты — так непринуждённо, как мог бы обращаться с клинками восточный монах-сохэй.

— Спас… сибо, — сглотнула Ки, не зная, что больше сказать.

— Есть у меня дрянная черта: я никогда не спрашиваю клиента нравится ли ему. Его голова — предмет моего творчества, — щёлкнул пальцами Энн, так что звякнули кольца. — Зато эти ребята никогда не против! — облокотился он на плечо соседнего манекена. — Ты на лодке?

— Да… я… весло сломалось.

— Весло? — задумался Энн. — Будь я лодочником… хотя нет, постой! — он весело метнулся к затенённому шкафу и достал на удивление странный предмет — половинку ножниц, но большую, длинной метра в полтора. — Друзья как-то подарили мне в виде шутки. Не удивлюсь, если закинули мне эту штукенцию в пристанище. У них, знаешь ли, своеобразное чувство юмора.

Ки неуверенно взяла половинку ножниц. Та оказалась довольно тяжёлой, хоть и была отлита то ли из пластмассы, то ли из лёгкого металла и покрашена в розовый.

— Держи, почтальон Ки! Не знаю, куда мы все попадём, когда этот город развалится, но может и там найдётся кому вспомнить тебя по делам. А я… — нагнулся высокий Энн, уперев руки в колени, — а я всегда буду помнить тебя по имени. Куда ты теперь?

Ки подумала, запустила руку под худи и достала письмо.

— Вы знаете, где это? Город… изменился, очень.

— О, письмо? — дальнозорко прищурился Энн. — Это дальше по улице, всего через пять или шесть кварталов. Я давно не видел настоящее, большое письмо — не показывала бы ты никому.

Ки опасливо спрятала своё последнее сокровище под одежду. Энн выпрямился и отвернул голову, будто к чему-то прислушивался за стенами дома.

— Тени совсем распоясались, — похлопал металлической расчёской по руке он. — Как жаль, что уже никто не помнит о них, кроме разве что какой-нибудь скверной памяти. А им и того довольно — лишь бы ещё зацепиться, остаться, слиться с самим этим городом.

Всю жизнь не отпускали других, теперь не отпускают себя…

— Будь осторожна, Ки, — пожелал Энн на дорогу.

Она вытянула лодку из разбитой витрины. Под днищем шуршали осколки, затем мелкий гравий, и вот наконец — вода. Ки остановилась отдышаться в прорехе забора и поглядела на порушенную волной улицу.

Восхитительно безмятежно.

Ни одна пылинка не шелохнётся, ни один блик не отразиться на чёрной поверхности. И ни одной тени. Ки даже нарочно пошаркала носком кеда, чтобы услышать гравий.

Вода бывает обманчива. Доверяй только веслу.

Но теперь у Ки не было даже весла. Она забралась в лодку и оттолкнулась розовой половинкой ножниц. Лодка медленно вынесла её на середину улицы. Шумные пороги и камни остались далеко позади. По обочинам улицы тянулись развалины разрушенных чёрной водой домов. Несмотря на то, что от фасадов остались одни выщербленные обломки, улица казалась знакомой. Ки волей-неволей присматривалась. На одной из вывесок ей даже почудился вафельный рожок.

— А вы часто тут тусуетесь?

— Ой, Мира! Не-ет, здесь место — для малышни!

— Мы тут чисто ради кандёра, Мирочка!

— Ну да, я так и подумала, — накручивала подкрашенную прядку на палец Мира — новенькая в их классе. Она потянулась к стаканчику и с шумом отпила из трубочки.

— Молочные коктейли здесь ничего… — подняла она стаканчик под донышко и осмотрела, как истинный ценитель искусства.

— Ой да! Такие сладкие и освежающие!

— Ничего хорошего, — небрежно отставила стаканчик она. Остальные засмеялись — все, кроме Ки…

Ки опустила половинку ножниц в воду, и лодка, будто повинуясь веслу, чуть прибавила ход. Магазинчик с вафельным рожком на вывеске проплыл мимо. Но теперь Ки ощупывала глазами каждую мелочь вдоль тротуаров. Вот остановка автобуса — немного проржавленная и покосившаяся, но очень знакомая остановка.

— Всё-таки Мира такая классная!

— Да, вы видели, какая у неё крутая причёска?! Может и мне стоит пряди покрасить?

— И ногти у неё не накладные — наращённые.

— А разве носить укороченную юбку у нас в школе можно?

— Да ей плевать! Говорят, её парень на тачке к началу уроков подвозит.

— Красавчик?

— А то!

— Крутяк!

— Ки, ты идёшь?

— Я… здесь моя… остановка…

— А-а, ну да — ты же в спальном районе живёшь?.. Тогда, пока, что ли...

— А вы сумочку у Миры видели? Прямо как у той звезды!

Лодка вплыла на залитую водой площадь. Посреди стоял памятник — всадник, вскинувший саблю. Площадь со всех сторон окружали длинные корпуса городского музея, широкое крыльцо центральной библиотеки и колоннада ратуши. Спинки чугунных скамеек торчали над чёрной водой. В конце площади стояла башня с городскими часами. Секундная стрелка двигалась с мерным стуком, но отсчитывала время назад.

Лодка замедлилась. Ки положила половинку ножниц поперёк лодки и села на банку. С тупого, розового лезвия стекала вода. Эхо часов тяжело роняло секунды. Ки выглянула за борт и вгляделась в собственное отражение. На неё смотрела девочка с похорошевшей причёской. Она медленно дотронулось до волос, будто бы они вовсе и не её.

— Ах ты мразь! Ты думаешь, это смешно?! — дёрнула её Мира за крашенный локон. — Решила с меня обезьянничать?!

Ки заплакала, прижимаясь в тени колонны.

— Это не смешно — слышишь ты, крыска!

— П… прости…

— Извиняешься, когда уже полшколы видело?! Думаешь, новенькой в вашем гадюшнике быть легко? Ты вот так задразнить меня решила, чучело?!

Ки мотала головой и вытирала слёзы и сопли.

— Ты сострижёшь это сегодня же!

— Х-хорошо… прости!

— И чтобы я тебя больше близко не видела. Не таскайся за нами — усекла? Навсегда отвали!

— Но они… они ведь — мои подруги…

— Да какие они тебе подруги! — расхохоталась Мира. — Найди себе других, таких же крысиных дружков для чмошницы!

В воде проплыла тень. Душа Ки заледенела, к горлу подкатил ком. Она перевела взгляд на ножницы. С них ещё стекала вода, но капель не слышно. Не стучали над площадью стрелки часов. Глушь.

— Ки — бессовестная!

— Как жестоко, Ки!

Она вскинула голову. Все дома, карнизы и окна по краям площади заполнили тени. Их огненные глаза жалили Ки даже со статуи всадника. Тени расселись на спинках скамеек, будто готовые к прыжку обезьяны.

Ки схватила половинку ножниц и попыталась увести лодку с площади, но перед ней поднялась глянцевая, изгибистая спина. Огромный сом нарезал кольца вокруг. Тени галдели, будто радуясь донной рыбе. Ки вскинула ножницы, но Сом не спешил, и закладывал круги раз от раза всё шире и шире. Тени попрыгали ему на спину и слились с его чёрной шкурой. Он тяжело тёрся о полузатопленное крыльцо библиотеки и основание памятника. Ки попробовала ускользнуть и повела лодку к выходу с площади. Но возле часов Сом высоко вскинул хвост и ударил рядом с фундаментом. Карильон беспорядочно зазвенел, так что даже пробило глушь, и башня с часами обрушилась. Обломки вздыбили чёрную воду. Волной лодку Ки вышвырнуло обратно на площадь. Шестерни, куски камня и расколотый циферблат завалили улицу.

— Что это с твоими волосами, Ки?

— Ты что, сама их обрезала? Вот уродство!

— И чего это ты сегодня одна?

— Чего это ты вечно так дурацки одета!

— Чего молчишь, Ки?!

— Эй, что это у тебя на спине — плевок?..

— Фу, замарашка Ки!

— Вечно ходишь, как обносок! Неудивительно, что с тобой никто не хочет дружить!

Одноклассники окружили её парту на перемене. Девочки тусовались вокруг Миры в первом ряду и не оборачивались, будто не знали её. Не замечали — что без них с ней творится.

Ки сжала тетрадь…

— У-у, поглядите! Она злится! — засмеялись вокруг.

— И что ты сделаешь, ударишь меня? Ну? Стукни, тихоня!

Зазвенел заливистый смех Миры, так что некоторые одноклассники, словно стесняясь своих дел, оглянулись…

Собрав теней на спину, Сом подплыл ближе. Ки высоко вскинула половинку ножниц. Но, не доплывая, Сом развернулся и обдал лодку водой. Ки вскрикнула, но не услышала голоса — Тени соскочили с Сома к ней на борт.

— Как так можно?!

— Как жестоко, Ки!

Загалдели они хором. Ки взмахнула по дуге половинкой ножниц, скидывая их с лодки. В Чёрной воде тени барахтались и медленно таяли. Последними гасли оранжевые огоньки глаз.

— Ки — бессовестная!

— Кто-нибудь!

— Позовите на помощь!

Дрыгали они в чёрной воде лапами с длинными пальцами. Вода вздыбилась, лодку сильно качнуло. Ки оглянулась и увидела разверзнутую пасть Сома. Он мчался прямо на неё. Ки едва успела коснуться половинкой ножниц воды, как Сом налетел всей мощью на лодку.

Лодку перевернуло. Ки сбросило в ледяную чёрную воду. Бурлящие пузырьки закружились и улетели к поверхности — Ки утопала всё глубже и глубже. Свет красного, предзакатного неба исчезал за дрожащей поверхностью.

Одна.

— Где твои подружки, Ки?!

Холодно.

— Ой, я не знаю, куда делся твой рюкзак, Ки! А что это в мусорной корзине — не он?

Обидно.

— Почему это ты всегда молчишь? Что это ты всё время бубнишь себе под нос? Про меня что-то?!

Больно.

Из темноты показалась крупная, плоская морда Сома. Глаза таращились в разные стороны. Он разверз огромную пасть с вьющимися усами. К горлу подкатил ком тошноты.

— Мира, пойдём сегодня в кино?

— Как хорошо, что последний урок отменили!

— У-у, опять с третьего этажа вниз тащиться…

Ки вышла самой последней. И девочки задержались. Мира шла впереди.

— Этот фильм я уже видела.

— Вот стрёмно!

Рядом толкались одноклассники. Каждый спешил сбежать по лестнице побыстрее. Ки как всегда оттеснили. Она плелась самой последней. Подкрашенная голова Миры то показывалась, то отдалялась.

— Ой, застёжка!

— Ну что там у тебя?

— Да сменка дурацкая!

Одна из девочек запрыгала на ножке. Подруги притормозили.

— Спустишься?

— Да, нормально!

Ки подошла ближе.

Глубокая пасть Сома наплывала, будто жерло подводной пещеры. Ки зажмурилась, сжалась, крепко прижала руки к груди. Под одеждой зашуршало письмо.

Спина Миры. Подкрашенные пряди волос. Приталенный синий жакет. Ки выбросила руки вперёд и толкнула её между лопаток. Мира вскрикнула, схватилась за руку подруги, но та не удержала её из-за порванной застёжки на туфле. И Мира рухнула по бетонной лестнице вниз.

Пасть Сома захлопнулась.

Глушь.

— Это Ки! Ки это сделала!

— Ки толкнула её!

Впервые её имя кричали так громко. Впервые смотрели только на неё. Впервые ждали, что она скажет.

Ки зажимала рот, таращась на неловко согнувшуюся Миру внизу. Глаза одноклассников выпучились на неё.

— Она это нарочно!

— Жестоко!

— Как жестоко! Злая — она злая!

— Ты что, с ума сошла?!

— Сумасшедшая Ки!

— Жестокая!

— Ки — бессовестная!

— Как так можно?!

— Кто-нибудь!

— Позовите на помощь!

Ки развернулась, постаралась убежать, но ей заступили дорогу и не пустили.

— Ты это нарочно сделала? Зачем?!

— Зачем ты это сделала, Ки?

— Ки! Мерзавка!

— Ну, и что ты будешь делать? Заплачешь?

— Давай! Заплачь, Ки!

Она согнулась, стиснула голову и не смогла больше сдержаться — её стошнило.

Темнота. Сом проглотил её, будто крошку. Она не слышала даже биения сердца. Да и было ли оно — сердце?..

— Сам город — это письмо, Ки… Если бы я мог назвать его, то назвал бы — Воспоминание.

— Что с вами, учитель?.. Я почти вас не вижу.

— Всё, что я мог сделать — уже сделано, Ки. Сумка теперь твоя. Насовсем.

— Но, как же… — Ки задушили слёзы. — Как же я без вас, учитель Эгон!

— Тебе ведь тоже некому написать — верно, Ки? Я никогда не доставлял писем на твоё имя.

— А… вам, они когда-нибудь приходили?

— Нет.

— Т-тогда почему… — подняла она глаза, — почему мы есть в Воспоминании? Ведь те, кто не получают письма, со временем становятся лишь тенями.

— Почему?.. — вздохнул учитель Эгон, почти не различимый на ложе, где из сумки вы́сыпались конверты. — Воспоминания людей — самое сокровенное, что остаётся их знакомым и близким. В чём они могут признаться себе самим, обращаясь к тому, кого уже нет… Но мы, почтальоны — даже себе ни в чём не признавались. Мы хранили самые тяжёлые мысли в себе. Мы не сказали всего того, что должны были, запрещали себе даже думать об этом. Наши воспоминания заперты внутри нас, будто в клетках. Потому здесь мы доставляем чужие письма.

Ки затряслась. Слёзы смешались с водой. Из горла рвался тошнотворный ком. Не хватало воздуха. Она задыхалась! Не в силах терпеть, она вцепилась пальцами в глотку, задрала голову и распахнула рот.

Тут же из горла вырвались жалящие нутро письма.

— Меня зовут Ки!

— Мне обидно!

— Отстань! Не трогай меня и мои вещи!

— Я хочу быть вместе с вами!

— Не лезь!

— Я тоже хочу причёску, как у тебя!

— Забери свои слова обратно! Уважай меня!

— Я не пустое место!

— Больше всего на свете я люблю гулять в парке!

— Да, я живу хуже, и что?!

— Отстаньте от меня, вы сами — жестокие!

— Я тоже человек! Я тоже хочу…

— Хочу… Хочу!

— Я хочу дружить с тобой, Мира. — Я хочу дружить с тобой, Мира. — Я хочу дружить с тобой, Мира!

Сом медленно раскрыл пасть и отплыл, будто попятился. Он таял, как рассечённая письмами тень.

— Что ты сказала?

— Я хочу дружить с тобой, Мира…

Девушка с подкрашенными прядями хмуро наклонила голову в тени колонны.

— Вот для чего волосы выкрасила… конечно.

— Я тоже хочу причёску, как у тебя.

— Знаешь, что… — вскинула она дерзкие глаза. — А ты даже смешная. Тебе идёт, — подхватила она подкрашенную прядку. — Как, говоришь, тебя зовут?

— Меня зовут Ки.

— Им ведь хотелось подшутить над тобой, Ки. Они вовсе не злые, не жаловались, хоть… чувствовали себя вместе с тобой не в своей тарелке. Но… — прикусила она крашенную губу, — давай-ка попробуем их удивить. Потерпят. Теперь ты — МОЯ подруга.

Ки вынырнула на поверхность. Судорожно глотнула воздух тёмного города. Всё, что она видела — это перевёрнутая кверху дном лодка. Ки подплыла к ней и начала толкать к тротуару. Выбравшись на бетон, она с запоздалым испугом огляделась. Но теней вокруг не было — ни одной. Звуки стекающей с одежды воды звонко разносились по площади.

— Письмо! — метнулась Ки рукой под одежду. Письмо насквозь вымокло — так, что она побоялась его доставать: вдруг оно тоже, как предыдущие, испарится?

Но пока что письмо было с ней, возле тела. Поднапрягшись, она перевернула лодку на воду. Половинка ножниц застряла между банкой и днищем — хоть в этом ей повезло. Ки забралась внутрь и медленно погребла к выходу с площади. Между обломками часовой башни отыскался проход. Ки протиснулась мимо погнутых стрелок циферблата и выплыла по узкой протоке на улицу.

Город будто бы расступился. Залитая водой улица раздалась вширь. Дома отдалились. Среди них встречалось всё больше старинных — не выше двух-трёх этажей: с колоннадами и мансардами, висячими башенками и террасами. Ки едва узнавала улицу, но плыла, подгребая розовой половинкой ножниц.

Дома разошлись совсем далеко, будто отступили за дымку тумана. И этот туман расстилался, подкрадываясь по чёрной воде ближе к лодке.

— Учитель Эгон… вас почти не видно.

— Я рассказал всё, что мог. И высказал всё, что хотел…

— Всё… что хотели?

— Да, Ки. Прости, что доверился не тебе. Я сделал скверный поступок — здесь, прямо в городе.

— Вы что-то сделали, что не положено почтальону?

— Да. Здесь я встретил… знакомую. Сначала ей немного писали, и я доставлял эти письма. Мы разговаривали, как друзья, хотя друзьями на том свете не были.

— Но ей перестали писать?..

— Да. Так часто бывает — о ней перестали думать и вспоминать. И она начала исчезать отсюда — таять, как призрак… как я сейчас.

— И вы…

— Да, Ки. Я вскрывал и читал ей чужие письма. Пытался, но это не помогло. Тогда… я говорил ей про всё, что никогда бы не осмелился на том свете. Приходил снова и снова, портил письма и высказывал всё, что цвело у меня на душе. Но и этого мало, Ки. Никто не помнит про нас — и мы исчезаем.

— Но ведь, учитель — я с вами! Я всегда буду про вас помнить! — сжала призрачную, почти невесомую руку Ки.

— Спасибо. Но лучше помни мои советы. И не делай того, что сделал я: не открывай письма. Вскрытые — вернутся в город, но не в твою сумку. Их придётся ещё поискать. И найти надо все.

В туман прокралась протяжная песня. Ки прислушалась и направила лодку на звук. За молочной завесой проступил золотой огонёк. Розовая половинка ножниц коснулась воды, и Ки прибавила ходу на свет. Перед ней выступил небольшой остров, величиной как раз под один дом. Возле него накренилась машина с каретным кузовом. Тускло горела лампа над входом. На широком, дощатом крыльце качалось деревянное кресло.

Ки подгребла к острову и увидела на почтовом ящике адрес — точно такой, как было указано на письме. Ки привязала лодку к белому штакетнику и выбралась на крыльцо. Стекло в рамах подрагивало от заунывной и дребезжащей музыки. Вокруг фонаря над входом кружились пылинки.

Ки никогда не стучала, но здесь отчего-то замерла перед дверью. Коврик у входа лежал насквозь мокрым. Она вытерла ноги и лишь затем вошла в прихожую.

Растения — так много, во всевозможных кадках: аккуратно подрезаны и подвязаны. Впервые Ки видела в городе хоть что-то живое. В горшках стояли алоказии с жилистыми листьями, в кадках зубчатыми звёздами раскинулись алоэ, по стенам свисали пряди крестовника. Ки нажала на ручку внутренней двери и вошла в комнату, то ли заросшую, то ли заставленную всё теми же растениями под тусклым электрическим светом.

Немедля от стола, на котором играл патефон, метнулась вверх по лестнице тёмная фигура с пылающими глазами. Ки бросилась вслед, уже шагнула на ступени, но тут сзади мягко окликнули:

— Девочка! Не гонись ты за ним. Он и так уж набегался.

Ки помедлила. За столом сидели… двое. Удивительно — Ки никогда прежде не видела сразу двух адресатов. Полноватый старик с плешивой головой и жиденькими усами бережно сжимал руку бабушки в крупных очках. Оба как будто сияли изнутри.

— Садись с нами, внученька, и угостись чаем, — указала бабушка на дымящуюся чашку на фарфоровом блюдце.

— Я принесла вам письмо, — засуетилась Ки и сунула руку под худи. — Только оно… — задержалась она и понурила голову, — вымокло.

— О, должно быть одно из писем Эдварда, — мягко улыбнулась старушка. Дедушка с хрипотцой засмеялся и нежно погладил морщинистое запястье. Он смотрел на неё, как смотрят влюблённые на первом свидании, будто не верил, что она рядом.

Ки всё-таки достала вымокшее письмо и поскорей протянула его старушке. Бабушка бережно взяла его и положила на стол. Лишь тогда, за патефоном и фарфоровым чайником в цветочках, Ки заметила уже вскрытый, сухой конверт.

— Эдвард вспоминал обо мне каждый день в доме для престарелых, пока не попал в реанимацию, — осторожно раскрыла конверт старушка и достала письмо. На удивление, в её руках бумага с сухим хрустом раскрылась, будто высохла в один миг.

«Дорогая Люси, мне бы ещё чуточку здоровья, ещё один месяц, и я обязательно навещу тебя – уже договорился с врачом, чтобы меня отвезли в субботу к тебе на санитарной машине. По дороге я куплю букет твоих любимых, белых хризантем…»

— О, Эдвард! Всякий раз, когда я читала — так радовалась, что ты помнишь, какие цветы я люблю!

— Как же можно забыть… я прекрасно помню, ягодка, — смутился старичок. Ки даже показалось, что он зарделся румянцем. — И, кстати, я таки побывал у тебя. Меня отвезли. Я оставил букет в стеклянной бан… вазе, — сбился он и рассмеялся своей же неловкости.

— Простите. Это всё из-за нас. Мы не доставили письмо вовремя, — ещё ниже опустила голову Ки. Почему-то ей хотелось заплакать.

— Ничего страшного, девочка. Ведь я дождалась, — бережно сняла очки бабушка и положила их на письмо. — Мой Эдвард помнил обо мне все эти долгие двадцать лет. Двадцать лет, почти каждый день, я получала от него письма. И лишь в последние месяцы, когда он… заболел — не получала. Но я ни на минуту не сомневалась, что он не мог забыть про меня.

— Значит вы… сейчас… — не могла подобрать слова Ки. И слёзы подступили к горлу ещё сильнее.

— Да, девочка. Мы наконец-то нашли друг друга. Я тихо подождала, а он обо мне помнил, — с улыбкой подала старушка своему пожилому супругу вторую ладонь. — Кажется, я последняя в этой части города, кто ещё ждал, кто ещё мог дождаться.

Ки вытерла рукавом лицо и прерывисто выдохнула.

— Скажите… а он…

— Он? Наверху. Не обижай его, девочка. Он хороший. Хоть и не попил с нами чаю, — улыбнулась старушка тысячью лучистых морщинок. Тело её начало исчезать — но не так, как становились тенями: свет словно медленно поглощал её изнутри — и Люсию, и её пожилого супруга Эдварда.

— Кажется, нам пора туда, куда можно попасть только вдвоём, — сказала Люсия помолодевшим голосом из золотого света. — Как тебя зовут, девочка?

— Меня зовут Ки. Я доставляю письма… то есть доставляла…

— Можно тебя попросить, Ки? Ты позаботишься о моих растениях? Поливай их, но только не мёртвой водой. Ладно?

— Да. То есть…

— Спасибо! — выдохнули оба сияния и распались золотыми, завихрившимися искорками над столом. Ки обдало тёплой волной, после чего всё затихло. Ни писем, ни людей за столом — ничего. Даже музыка патефона затихла. И лишь старые очки остались лежать на скатёрке.

Ки медленно повернулась и поднялась на второй этаж. Он казался необжитым. Шаги приглушал толстый слой пыли. Нигде никакого просвета, кроме разве что вечного, предвечернего зарева, пробивавшегося через окна.

Ки услышала всхлипы и шорох бумаги. Но почему-то ей не захотелось бежать сломя голову. Она увидела приоткрытую дверь, взялась за ручку и медленно переступила через порог. Посреди полутёмной комнаты отчаянно рылась в сумке сгорбленная полутень.

— Там нет письма для тебя.

Полутень шарахнулась и, прижимая сумку к себе, отползла спиной к ржавому радиатору под окном. На полу остались раскиданные письма. Некоторые конверты надорваны. Полутень обрела ещё больше черт. Теперь Ки видела парня со всклоченными волосами, в короткой кожаной куртке.

— Не подходи! — взвыл он ещё дребезжащим, будто не своим голосом. В глазах его горели оранжевые огоньки.

— Я не буду отнимать у тебя сумку, — присела Ки и начала собирать письма. — Но эти письма предназначены не тебе. Нельзя их читать — это всё равно не поможет.

Лицо парня скривилось. Казалось, он был готов разрыдаться. Чёрные жилки под призрачной кожей пульсировали. Он горестно заскулил:

— Откуда ты знаешь?..

— Знаю. Почтальонам никто не пишет. Ими становятся те, кто при жизни не решились сказать очень многое.

Парень опустил голову и затрясся. Из его огненных глаз потекли слёзы. Он вцепился в ремень сумки, как в собственную душу.

— Это ты доставил то письмо старикам внизу?

Он закивал всклоченной головой.

— Я думал… получится! Когда Люсия прочитает — мне станет легче!

— И что?

— Я слышал переливчатый, будто золотой голос — письмо говорило! — вскинул ожившие глаза он. — Мне правда стало чуточку легче, что… кто-то помнит, заботится друг о друге. Что есть люди, кому не всё равно на других!

Теперь уже у Ки зажгло в глазах, и она долго выдохнула, сжимая письма.

— Раз тебе легче — оставь сумку себе. Только помни: в этом городе отперты отнюдь не все двери. И всегда привязывай лодку, когда сходишь на тротуар. Удивительно, как порой в городе перемещаются вещи, — грустно улыбнулась она.

— А ты? — будто опомнившись, подполз к ней юноша.

— Я? — задумалась Ки. Было нечто такое, о чём Эгон ей не говорил — должно быть не узнал сам. Никто не узнал до неё. — Когда ты решаешь проблему с собой, ты здесь больше не нужен, — протянула она стопку писем. Юноша неуверенно взял их. И Ки отпустила. Оранжевый огонёк в его глазах тут же угас — из полутени он стал человеком.

— Как тебя зовут? — не удержавшись, спросил он.

— Ки, — встала она и пошла к выходу, оставив и сумку, и письма ему.

— Постой, Ки! — раздался перепуганный оклик. — Я… не умею.

— Что? — оглянулась она.

— Не умею плавать.

Ки застыла на месте.

Каждый почтальон — слабее предыдущего… в чём-нибудь, но слабее. Говорят, почтальоны за многие воплощения до Ки умели отправлять письма туда, на тот свет. Но в это она больше не верила. В своё время она умела лишь доставлять письма.

— Хорошо. Я тебя научу.

Однажды мы проснёмся и поймём, что прошлого больше нет…

Руслан Дружинин

Призрачный почтальон

20.55 / 11.06.2025