Призрак

Кофе остыл.

Я смотрел на чашку уже минуты три — белый фарфор с логотипом заправки, коричневая жижа внутри давно покрылась плёнкой. За окном машины ползла Москва: красные огни впереди, белые в зеркале, серая каша между небом и землёй. Декабрь. Четверг. Половина пятого. Через сорок минут встреча, на которую я уже опоздал.

Телефон на приборной панели мигнул входящим. Костя, партнёр. Я не ответил.

Не потому что злился или был занят. Просто не хотелось. Костя спросит, где я. Я скажу — в пробке на Третьем кольце. Он скажет, что Ашот нервничает. Я скажу, что Ашот подождёт. Костя помолчит с осуждением. Я положу трубку. Этот разговор мы вели сотню раз, он давно не требовал участников.

Машина впереди дёрнулась на полкорпуса. Я отпустил тормоз, прокатился следом, снова встал.

Сорок семь лет. Юбилей был в октябре, Маша прислала открытку — электронную, с анимированным тортом. Дочери двадцать три, она живёт в Питере с каким-то программистом, мы созваниваемся раз в месяц и обсуждаем погоду. Это нормально. Так у всех. Дети вырастают и уходят, это их работа.

Светлана ушла раньше, семь лет назад. Не к кому-то — просто ушла. Сказала: «Мы с тобой как два кактуса в одном горшке. Выживаем, но не живём». Я тогда подумал — красиво сформулировала. Потом думал это ещё несколько месяцев, пока не перестал.

Ещё полкорпуса вперёд.

Бизнес шёл нормально. Консалтинг, переговоры, решение конфликтов. Двадцать лет я убеждал людей, что они хотят договориться. Иногда это было правдой. Я неплохо зарабатывал, неплохо жил, неплохо себя чувствовал. «Неплохо» — хорошее слово. Точное. Без лишних обещаний.

Телефон мигнул снова. На этот раз сообщение: «Ашот уехал. Перенесли на завтра».

Я выдохнул. Пробка впереди начала рассасываться — кто-то свернул в переулок, кто-то прорвался на жёлтый, пространство между машинами увеличилось. Можно было ехать домой.

Домой — это квартира на Соколе. Восемьдесят метров, ремонт пятилетней давности, холодильник с прокисшим молоком и половиной пиццы. Телевизор, который я включал ради фонового шума. Книги на полке, которые я купил в прошлом году и не открыл. Кровать, где я спал по диагонали, потому что так занимал больше места и было не так пусто.

Я свернул налево, в сторону набережной. Не домой. Просто так, без причины.

Москва-река справа блестела чёрным, редкие фонари жёлтыми пятнами лежали на воде. Машин стало меньше, я разогнался до шестидесяти, опустил стекло на пару сантиметров. Холодный воздух пах выхлопами и чем-то речным, гниловатым.

Хорошо.

Это чувство я помнил с детства — когда едешь куда-то, и дорога важнее места назначения. Когда впереди может быть что угодно, и это «что угодно» ещё не превратилось в расписание, созвоны, отчёты. Тогда мне было четырнадцать, я ехал с отцом на рыбалку, и трасса перед рассветом казалась началом приключения.

Сейчас мне сорок семь, я еду вдоль реки в декабрьских сумерках, и впереди — ничего. Пустая квартира. Завтрашняя встреча с Ашотом. Послезавтрашний отчёт. Следующая неделя, месяц, год. Всё уже случилось, осталось только доехать.

Я потянулся к чашке с остывшим кофе и сделал глоток. Горький, еле тёплый. Проглотил.

Набережная изгибалась, фонари расступались, впереди темнело. Я смотрел на дорогу, на красные точки чужих габаритов, на своё отражение в лобовом стекле — размытое лицо на фоне города. Залысины, мешки под глазами, складка между бровей, которая появилась лет десять назад и осталась навсегда.

Обычный мужик. Сорок семь лет. Всё нормально. Всё неплохо.

Вспышка.

Не свет — что-то другое. Как будто мир моргнул. Я моргнул вместе с ним, инстинктивно вдавил тормоз, и в ту же секунду понял, что торможу в пустоту. Педаль ушла вниз без сопротивления. Руль дёрнулся из рук — нет, руль исчез, руки сжимали воздух.

Звук.

Сначала я думал — тишина. Но это была не тишина. Гул. Низкий, на грани слышимости, как будто земля вибрировала где-то далеко внизу. Потом он тоже исчез.

Темнота.

Полная. Я закрыл глаза и открыл — разницы не было. Провёл рукой перед лицом — ничего.

Паника пришла не сразу. Сначала — тело. Я лежал. Не сидел, как в машине — лежал на чём-то твёрдом, холодном. Рёбра слева болели, как будто я ударился. Пальцы онемели. Во рту привкус металла.

— Твою мать...

Голос сработал. Это успокоило на секунду. Инсульт? Авария? Я попытался вспомнить последние секунды — дорога, вспышка. Ничего между.

Пошевелил ногами. Работают. Руки — тоже. Голова болела, но мысли не путались. Не инсульт. Наверное.

Я сел, уперевшись ладонями в пол. Бетон. Шершавый, влажный. Холодный. Пахло сыростью и чем-то химическим, машинным — как в старом гараже.

Темнота немного отступила. Не то чтобы появился свет — скорее глаза начали выхватывать формы. Стены. Трубы вдоль стены, толстые, ржавые. Потолок низко, метра два. Где-то капала вода — мерный, редкий звук.

Технический туннель. Канализация? Метро?

Я встал. Ноги держали, хотя колени дрожали. Ощупал себя: пальто на месте, пиджак под ним, рубашка. Брюки, ботинки. В кармане — бумажник. В другом — телефон.

Телефон.

Я вытащил его, нажал кнопку. Экран не загорелся. Нажал ещё раз, подержал. Ничего. Разрядился? Он был на восьмидесяти процентах, я смотрел недавно.

Ладно. Потом.

Ремень сумки врезался в плечо — ноутбук всё ещё при мне. Зачем-то это показалось важным.

Я сделал шаг, потом ещё один. Рука на стене — мокрый бетон, кое-где что-то липкое. Трубы гудели едва слышно. Откуда-то тянуло сквозняком — значит, есть выход.

Сквозняк вёл налево. Я пошёл, считая шаги. Десять. Двадцать. Пол под ногами стал суше, потолок — выше. Впереди проступило что-то светлое. Серое пятно. Выход.

Последние метры я почти бежал. Споткнулся о какой-то мусор, чуть не упал, удержался о трубу, содрал кожу на ладони. Плевать. Свет.

Я вывалился наружу и остановился.

Город.

Но не Москва.

Небо было странного цвета — желтоватое, с коричневыми разводами, как старая фотография. Здания вокруг уходили вверх, выше всего, что я видел, — башни из стекла и металла, переплетённые мостами, трубами, какими-то конструкциями. Между ними висели платформы, по ним двигались точки — люди? машины? — слишком далеко, чтобы понять.

Я стоял в переулке. Узком, заваленном мусором. Стены по бокам — бетон, граффити, ржавые лестницы. Пахло мочой и горелым пластиком.

Над головой что-то пролетело — бесшумно, быстро. Дрон? Размером с собаку, четыре винта, красный огонёк под брюхом. Исчез за крышей.

Я прислонился к стене. Сердце колотилось где-то в горле.

Сон. Это сон. Я уснул за рулём, врезался, лежу в больнице под наркозом. Сейчас проснусь. Сейчас.

Я ущипнул себя за руку. Больно. Очень больно — пальцы ледяные, кожа онемела от холода.

Вдох. Выдох.

Ещё раз.

Из переулка вышел человек. Мужчина, возраст непонятен, лицо под капюшоном. Одежда странная — что-то вроде комбинезона, серого, с нашивками. Он посмотрел на меня, скользнул взглядом — и прошёл мимо, не замедлившись.

Его глаза. На секунду мне показалось... нет. Не показалось. Его зрачки светились. Тускло, еле заметно, но светились — голубоватым, холодным.

Он завернул за угол и исчез.

Я остался стоять. Ноги не слушались. Мысли тоже.

Это не Москва. Это не сон. Это... я не знал, что это.

Но одно я понял точно: назад дороги нет.

Я посмотрел на свои руки — грязные, ободранные, дрожащие. Руки сорокасемилетнего мужика, который двадцать минут назад пил остывший кофе в пробке на Третьем кольце.

Теперь я стоял в переулке города, которого не существует.

И у меня не было ни малейшего представления, что делать дальше.

Холод пробрался под пальто. Я поднял воротник, засунул руки в карманы. Пальцы нащупали бумажник, телефон-кирпич, мелочь.

Надо идти. Куда угодно. Двигаться.

Я сделал шаг из переулка — туда, где шумел город. Огромный, чужой, невозможный.

И пошёл.