Призрак степных холмов

Ночная степь утопала в тиши. В тиши себе свойственной, не абсолютной. В тиши, где пустынный ветер гнул рогоз, растущий вдоль берега одинокой реки. Где по соседству шелестел камыш, где мелодично квакали лягушки. Где умиротворенно стрекотали сверчки, а средь редких камней шныряли лисы и шипели змеи. Где на высоком холме собиралась волчья стая, чтобы разделить добычу и повыть на полную луну.

И, как то часто случается, по законам всем писаным и неписаным, мирная тишина вмиг прервалась. Резко, как срубленный топором канат. Умолкли сверчки и лягушки, попрятались лисы и змеи, даже волки поспешили скрыться в низине, бросив не до конца обглоданную тушу. Лишь ветер не прекращал теребить молодую листву. Тишина спокойствия перешла в тишину зловещую. Раздался визг.

По долине пронеслась тень. Окутанная шалью из тонкого войлока, она проскочила через реку, оставляя за собой мокрые следы. Она не бежала, она плыла. Не по воде, по воздуху, разметая в стороны пыль. Ее длинные волосы текли ровной струей, мерцая подобно звездам на ночном полотне. Она неслась к единственной юрте во всей округе. Ее длинные рукава, скрывавшие кисти, несли ее вперед, точно два паруса морского корабля. Она чуяла запах мужского пота, слышала, как тревожно бьются их сердца, слышала хруст сухой соломы и их тихие напряженные голоса. Они поджидали ее, она знала, но была страшно голодна. Голодна и хотела крови.

***

– Как упокоить душу умершего? – спросил Ержан.

Он не поздоровался и не поклонился при виде духовного лидера, не пожал ему руку. Он пришел в мечеть не молиться, он пришел просить помощи.

Мулла, обедавший отварным рисом с мясной подливой, аккуратно отложил чашу и культурно протер губы.

– Все умершие находят упокоение в земле, брат мой, – священнослужитель обвел гостя оценивающим взглядом, – присядь, надломи со мной хлеб. Вижу, тебе есть что рассказать.

– Есть, – согласился Ержан, опустившись на узорчатый матрас напротив муллы и скрестив ноги, – что если земля не приняла умершего? Что если его дух все еще бродит среди живых?

***

– ОНА ЗДЕСЬ! – вскрикнул Ержан, врываясь на кухню.

Жаксылык не шелохнулся. Часы показывали полночь. Двор утопал во мраке, освещаемый лишь тонким серпом луны, чьи лучи серебрились блеклым туманом на летнем небе. Мирную тишину нарушил вой собак. Забили копыта, вскочили быки, натягивая стальные цепи на свои жилистые шеи, взбесились лошади, громким хором заблеяли овцы. Казалось, вся ферма перевернулась вверх дном, и грохот от нее эхом пробежался по всей пустынной округе. По золотистым пшеничным полям, по спящим заросшим ущельям, по выжженным солнцем степным холмам.

Он знал, что она придет, но не знал, что сегодня. Срок еще не подошел. Сердце у него опустилось, а желудок подскочил к горлу, но Ержану он ответил спокойно:

– Кто?

– Тварь, сожравшая маньяка! В ущелье! Огромная! Огромная многоножка с человечьим лицом!

– Что ты несешь, пацан?! Ты спал? – Жаксылык попытался скрыть дрожь губ видимостью раздражения. Вышло весьма натурально.

Собаки взвыли громче и в одно мгновение стихли. В комнате замерцали лампы. Скотина умолкла. Снаружи доносилась едва уловимая на слух мелодичная игра кузнечиков, в соседней комнате трещала замкнувшая проводка. Близь люстры пролетела заблудившаяся моль, отбрасывая на пол чудовищную тень. Резкий порыв ветра распахнул скрипучую форточку, врываясь в дом леденящим вихрем. Ержан вздрогнул.

– Жаксылык Бектурсынович… она… она во дворе, я видел! Пожалуйста, посмотрите! Посмотрите, если не верите! – шепотом взмолил паренек.

Жаксылык верил. Верил, как никто другой.

Погас свет.

– Генератор, – сказал Жаксылык голосом холодным как мороз, – проверь генератор.

– А где… где у нас генератор?

– В подвале.

Ержан сглотнул.

– Ноги в руки и пшел в подвал! – накричал на подопечного Жаксылык, видя, что тот мечется.

Парень хватился за телефон, глянул на хозяина стеклянным взглядом и драпанул, что только пятки сверкали.

Бесшумно раскрылась дверь, впуская очередную волну мерзлоты. По спине Жаксылыка поползли мурашки, он ощутил во рту кислый металлический привкус. Медь.

– Здравствуй, Жаксылык! – прозвенел бархатистый голосок.

Он увидел ее в зеркале. В прозрачном платье из тонкого войлока, под которым синели голубые шаровары. Длинные рваные рукава были испачканы безобразными темными пятнами разных размеров и форм, точно кляксы от пролитых чернил. Руки прятались меж глубоких складок, а бездушные глаза горели словно рубины.

– Жаксылык, Жаксылык! – она прошлась за его спиной, высвободила когти и заскребла ими по столу. – Голод не дает мне покоя, души пребывают, а пищи все нет… – вздохнула девушка с наигранной печалью.

– Последний долг был уплачен, еще не время для…

– Преждевременные роды, Жаксылык! Ах, недоношенный, но столь желанный… Голод, друг мой, ужасное чувство! Сегодня я здесь, сытая ужином, а завтра… завтра мне захочется завтрака! Легкого, свежего…

– Нет! – сухо прервал ее Жаксылык, обернувшись к существу лицом. – За него тоже внесу плату, дай мне время.

Девушка ощерилась, выставляя напоказ почерневшие, острые как бритва зубы. Жаксылык выпрямился, унял дрожь в ногах и выдержал натиск рубиновых ламп. Существо хлопнуло рваными рукавами, как бабочка крыльями, и пронеслось по комнате, задев когтями люстру. Та покачнулась, скрипнула цепь, лопнули лампы. На пол посыпались стеклянные осколки.

– Неделя, Жаксылык, аха-ха-ха-ха! – залилась она девичьим смехом. – Неделя, иначе я сама выберу жертву! – она опустилась на стол, словно летучая мышь и вывернула голову, подобно сове. – Молодую свежую и сладкую кровь! Она может оказаться ближе, чем ты думаешь!

– Мальчишка…

– Неделя, Жаксылык, отсчет пошел! – сказала она и исчезла, оставив за собой пронизывающий холод и безумный смех, эхом прокатившийся по холмистой долине.

Электричество вернулось. Люстра замерцала и перегорела. Жаксылык почувствовал рядом прерывистое дыхание.

– Генератор, Жаксылык Бектурсынович, – произнес Ержан надломившимся голосом.

– У нас его нет, знаю.

***

Мулла насторожился, свел густые брови домиком и почесал бороду.

– Отчего ты так уверен, что его не приняла земля? – наконец спросил он, берясь разливать чай по пиалам.

Ержану хотелось бы не отвечать на этот вопрос, не помнить всего произошедшего, но он помнил. Помнил отчетливо.

***

– Почему ты решил, что это поможет? – спросила Камажай, когда он хватился за лопату и стал вскапывать каждый подозрительный куст.

В этом Ержану помогал его верный друг по имени Санжар. Вдвоем они с самого утра вели раскопки на пустынной поляне, которая когда-то пережила наводнение. Трава здесь росла бедно, редкими островками, а вязкая почва больше походила на болотистый ил. В летние дни под изнурительным зноем она лопалась, покрываясь глубокими трещинами. Позже в этих трещинах селились многоножки, полевые кузнечики, мокрицы и жабы.

Ержан угрюмо молчал.

– В книгах написано, ритуальные погребения, – ответил за него Санжар, смахивая пот со лба. – Каждый умерший должен быть похоронен, согласно своей религии.

– Вы ее тут собрались хоронить? Посреди поля? – Камажай присоединилась к друзьям недавно, потому не ведала подробностей их затеи.

Санжар с силой вонзил острие лопаты в землю. Послышался хруст. Они с Ержаном взволнованно переглянулись. Парень бросил рыться в своей яме, подошел ближе и помог товарищу. Аккуратно, стараясь не повредить находку, они выкопали ее, счистили щеткой грязь. Счистили и разочаровались. То было бедро лошадиное, не человечье. Чересчур крупное.

– Мы ищем ее кости, – после долгого молчания сказал Санжар, опускаясь на половик, расстеленный под тенью старого вяза.

Девушка внимательно оглядела друзей. Они уже не пылали той одержимостью, с какой приходили к ней пару дней назад. Их уже не сжимали в тисках те страхи, которые появились после рассказанной ею истории. Она разглядела в их лицах лишь унылую усталость. Усталость с едва различимой подсыпью безнадежности.

– Река размыла собой почти все пригорье, вы собрались перекопать целый гектар?! – поразилась она их глупости. – Тут работы на неделю! Посмотрите на себя, вы так загонялись…

– Это наилучшее, что мы сейчас можем предпринять, – ответил Санжар, рассматривая свои дырявые бутсы.

Ержан продолжал угрюмо молчать. Он все не отрывал глаз от далеких руин дамбы, будто надеясь увидеть там решение возникшей проблемы.

– Ержан, – обратилась к другу Камажай, – ты не обязан с этим разбираться. Есть другие люди, есть пострадавшие, они могут взяться за дело. Если пойти в полицию, рассказать им…

– Он ходил, – резко прервал Санжар, чтобы подруга не развивала больную тему, но потом смягченно добавил: – Они не стали слушать. Никто не верит.

– Я вам верю, – запротестовала Камажай, – верю тебе, Ержан. И хочу помочь, не в силах смотреть, как вы мучаетесь в одиночку!

– Ты не видела ее, – вдруг заговорил Ержан замогильным голосом, – и Санжар не видел. Это… существо, если так его можно назвать, щебечет девичьим голоском, имеет девичье лицо, а в остальном… нет в нем больше ничего человечьего! Вместо туловища подвижные членики, вместо ног мохнатые паучьи лапы, вместо рук железные когти размером с кукурузный початок, вместо живота острые клацающие скользкие жвала! Она заглотила его целиком! Кольнула в спину, обвила паутиной и проглотила! Я видел, как он двигался внутри ее тела, видел, как его медленно переваривают…

Санжара передернуло. Камажай опустила голову, ее напористость таяла с каждым произнесенным словом, точно масло на раскаленной сковороде.

– И это существо гуляет где-то здесь, по нашим холмам! Понимаете? Я его видел и Жаксылык видел! Наверняка видел, хоть и отрицает… Сегодня оно съело маньяка, а завтра кого? Старика, ребенка? Кого-нибудь из нас? Чью-нибудь… маму? – на последнем слове он осекся. – Этого нельзя допустить! Необходимо найти ее кости, позвать муллу и провести полноценный обряд! Тогда ее душа упокоится…

Камажай сползла вниз, устроившись между друзьями. Следующие минут десять они сидели в полном безмолвии, наблюдая за тем, как степной ветер гоняет по полю иссохшие соломинки.

– У вас лишней лопаты не найдется? – спросила она.

***

– Мы пытались предать останки земле, – признался Ержан, сдерживая подступивший к горлу ком.

– Неужели не получилось? – беспристрастно спросил Мулла, сыпанув на стол горсть фиников. Он достал их из-под рукава, но сделал это столь искусно и быстро, что, казалось, наколдовал прямо из воздуха.

– Все пошло не так, как мы планировали…

***

Они прокопали всю округу. Любой прохожий, завидев результаты их труда, несомненно, обронил бы челюсть. Они копали усердно, не пропуская ни единого квадрата. Гигантская потрескавшаяся лужа, обитель жаб, стрекоз и комариных личинок, нынче выглядела так, будто ее пропахали плугом на тракторе. Однако желаемого ребята не нашли. Им попадались бараньи позвонки, коровьи лопатки, козий таз, собачий череп – все, что угодно, только не человечьи кости.

– Ребят, – позвал Ержан, когда увидел клонящийся к горизонту красный диск. Тот испускал золотистые нити, прошивал ими рядом плывущие ватные облака и окрашивал их в пурпурные оттенки, – солнце заходит, давайте закругляться.

Санжар и Камажай подняли головы. Под карамельным небом пролетала стая ворон.

«Дурной знак» – подумал Ержан.

Камажай села на корточки и не вставала, пока вороны не улетели далеко за холмы.

– Чего эт ты? – удивился ее поведению Санжар.

– Примета народная. Говорят, так можно избежать беды, – ответила девушка, подтирая запачканный нос.

Санжар, улыбнувшись, пожал плечами, в то время как его друг, суетясь, сложил половик обратно в рюкзак. Взяв лопаты под руки, мальчишки проводили Камажай до тетушкиного дома. Девушка поблагодарила обоих, но на прощание обняла только Ержана.

– Втюрилась в тебя, – захихикал Санжар на обратном пути.

Ержан смутился, его обдало волной пушистого тепла. Комочек прокатился по животу, пощекотал изнутри ребра, пробрался вверх через сердце, подступил ко рту и разлился по щекам. Благо, в темноте румянец был незаметным.

– Брось, – парировал он неуверенно, – показалось тебе.

– Давненько она по тебе, скажу… Ты бы внимание что ли обратил, а то пересохнет речка насовсем и цветочки уже не затанцуют[1]. Ержан? Стой, ну ты куда?! Я ж так, советую по-дружески!

Он догнал товарища, успевшего свернуть на другую улицу, положил ладонь на его плечо и легонько тряхнул.

– Иди домой, Санжик. Ты сегодня очень хорошо мне помог, – Ержан улыбнулся, но было в его улыбке нечто явно фальшивое.

– Что-то мне подсказывает, что ты вовсе не домой собрался, – насторожился товарищ.

– Меня там давно не было и… хочу побыть один, поразмыслить.

– Уверен? – серьезно спросил друг.

– Все будет хорошо, – заверил Ержан.

Санжар, вздохнув, отступил. Они разошлись, пожав друг другу руки. Первый по освещенной фонарями людимой дороге в сторону поселка, второй по потемкам пригорных тропинок в сторону водоема Жез-айна. Ержан обогнул его, любуясь зеркально-чистой гладью, в коей отражался тускнеющий небосвод и тени высоких тополей. Из камышей выпорхнула цапля, наполняя ночную тишь мелодичными вскриками. Далеко в горах зажглись огни – на ферме Жаксылыка начиналась вечерняя суета.

Ержан призадумался «а что если…?». В его мыслях всплыл затопленный медный рудник. Камажай утверждала, что девушку насиловали на станции, в ветхой хижине охранников, которая запиралась на замок. Версия эта не раз подвергалась спорам и сомнениям: неужели никто не слышал вопли бедной жертвы? Допустим, ей связали рот, тогда как ее не заметили работники? Или они все пользовались ею по очереди? Разве не нашлось среди них ни одного совестного человека? Другая версия, версия чахнущих бабушек и уже покойных стариков, гласила, что девушку притащили в медный рудник. Именно в его глубинах, в коридорах настолько забытых и зыбких, куда бы ни отважились залезть даже самые бравые рудокопы, ее и держали.

«Что если…?» – вновь задался вопросом Ержан, отыскав заброшенный вход, лежащий не так далеко от водоема, «что если ее кости здесь?».

– Дурная затея, – послышался сзади девичий голос.

Ержан подпрыгнул от испуга, еле сдерживая в себе визг резаной свиньи. Обернулся, крепко схватившись дрожащими пальцами за черенок лопаты, но тут же его опустил. Перед ним стояла Камажай.

– Ты следила за мной?!

– В рудник нельзя спускаться, видишь? – она указала на полосатые ленты, перекрывавшие вход. Возле них была прибита большая красная табличка с надписью: НЕ ВХОДИТЬ! ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ!

– Пару лет назад, – продолжила Камажай, – туда свалился щенок. Тявкать начал, пока соседский мальчик его не услышал. Полез маленький герой за комком пушистым, да так и не вылез. Под завалами остались оба, две недели тела выкапывали.

«Именно поэтому я не доверяю пушистым комкам» – подумал про себя Ержан.

– Тебе нужно отдохнуть, – сказала девушка, незаметно беря его за руку, – завтра продолжим, а если ничего не найдем, – вторую ладонь она украдкой положила ему на грудь.

Ержан почувствовал себя кипящим самоваром, настолько разгорячилась в нем кровь от ее прикосновений.

– Если не найдем, то отыщем другой путь. Ты отыщешь, Ержан, я верю.

Он взглянул ей в глаза и увидел звезды. Не те, что безлунной ночью озаряют небосклон, другие. Те, что сверкают в глубинах подсознания, освещая самые заветные и самые сокровенные мечты. Его дыхание перебилось, и он не слышал ничего, кроме ее искушенных вздохов. Перед ним был целый мир, другой ему был не нужен.

Она прильнула к нему и резко, будто оторванный лист бумаги отстранилась. Ержан почувствовал нехватку кислорода. Только он держал ее в руках, как она исчезла.

– Аа-ааа-ааа! – закричала девушка.

Ержан раскрыл глаза и увидел, как нечто тащит ее за ноги в сторону холмов.

– Ержа-а-ан! По-мо-ги-и-и! – вопила она, пытаясь ухватиться за попадавшиеся под руку колючки и стебли камыша. Тщетно. Камыш с треском рвался, колючки выпрыгивали вместе с корнями. Ладони Камажай окрасились кровью. Крик ее резко оборвался. Она пропала из виду. Ержан бросился вдогонку.

– КАМАЖАЙ!

Секундная тишина прервалась трескучими звуками. Будто в кожаный барабан забили палочками, заранее пропитанными скользкой животной слизью. Затем ритмично заскребли, словно стеклом по камню. Ержан прикрыл уши, не в силах выдержать ужасающего шума, но сквозь него пробился смех. Не высокий и нежный, как у Камажай, а гортанный и грубый. С холмов повеяло прохладой, леденящей, точно первый мороз в позднюю осень. Замерцали фонари. Воздух отяжелел, Ержан ощутил на языке кислый металлический привкус.

Удар в живот! Парниша согнулся пополам. Нечто мохнатое и упругое двинуло его по голове, и он покатился кубарем вниз по склону. Скатываясь прямиком к берегам водоема, Ержан приметил, как над ним мелькнула крупная тень. Как под светом тусклых фонарей блеснули знакомые когти. Треск! Лопнули лампы, все погрузилось во тьму. Парень корпусом врезался об острый валун, и чуть было не выплюнул легкие.

– Ержан, Ержан, мужественная душа! Потерянный сын, не признающий отца! Местный умник и самопровозглашенный спаситель, сующий нос в чужие дела! – чудище с телом многоножки на паучьих лапах спустилось к водоему. На девичьем лице выступил звериный оскал. Голова с хрустом прокрутила пол-оборота, темные волосы водопадом свесились вниз, острый подбородок устремился вверх, но рубиновые глаза глядели прямо на Ержана.

– Где Камажай? – парень с трудом поднялся, придерживая свой бок. – Куда ты ее дела?

Чудище подходило все ближе, и чем ближе оно подходило, тем холодней становился воздух вокруг. Трава захрустела, берег водоема покрылся тонким слоем инея.

– Скажи мне, Ержан, тебе нравятся волки?! – спросила она, выворачивая шею обратно.

– Где Камажай?!

Что-то кольнуло Ержана со спины. Он почувствовал боль и свалился навзничь, ударившись лбом о замерзший ил. Чудище медленно собрало свой хвост и подготовило когти.

– Повторю еще раз: тебе нравятся волки?!

– Да кому вообще они могут нравиться?! – сплюнул Ержан кровью, поднимаясь на костяшках.

– Мало кому, – согласился призрак девушки, – несносные вредители, вечно таскающие овец, внушающие страх детишкам и не дающие спать по ночам своим невыносимым воем. Но почему же их тогда не истребят? Почему не откроют охоту?

– Я отвечу тебе, Ержан, – очередная лапа пригвоздила парня к земле, насквозь пройдя сквозь футболку и чудом не задев его самого, – потому что зачастую они питаются падалью, мертвечиной, гнилью – если так тебе будет понятнее. Они зачищают леса и степи, чем не дают распространяться всякой заразе. Понимаешь? Люди вмешиваются в это, Ержан? Скажи мне, вмешиваются?

Она подняла его, вывернула локти и распорола когтем одежду на груди. Прошлась кончиком по потной сальной коже. Ержан взревел от боли, чувствуя, как в его плоть входит каленый металл.

– Нет, они не вмешиваются, потому что у природы свои законы. Так и со мной, милый мой мальчик, – она швырнула его в грязь, придавив сверху тяжелым хвостом, – не стоит лезть в мои дела! Страшная сказка должна оставаться страшной сказкой! Легенды – легендами! Ни у кого не должно было возникнуть, даже в мыслях, что Жезтырнак на самом деле существует! Ни у тебя, ни у твоих друзей, ни тем более у полицейских! У меня с этим миром свои счеты, вне зоны досягаемости твоих узких наглых понятий! Я не ем всех подряд, Ержан, я – санитар, который сохраняет общество в чистоте!

– Кто ты такая чтобы решать? – с трудом выдавил из себя парень.

– Довольно! – она протащила его по колючему берегу и бросила в воду. Глубина там не превышала полуметра, но, в силу своих ран, Ержан чуть не захлебнулся. – Повторяться не стану, обо мне никто не должен знать!

На колючий берег рухнуло второе тело. Слишком крупное, чтобы сойти за миниатюрную Камажай.

– Санжар! – узнал друга Ержан.

Под светом луны блеснул медный коготь. Тело многоножки напружинилось, подготовилось к броску. Молниеносный выпад и бедро Санжара прокололи насквозь. Друг глухо закричал и свалился в ил, держась за кровоточащую рану.

– За свои длинные языки вы внесете плату! – она вильнула хвостом, схватила им Ержана и притянула к себе. – Я требую душу того, кто повинен в моей смерти! Приведешь его на руины старой дамбы, иначе… – призрак достала из-за спины шелковый кокон. Внутри неподвижно, словно безмятежно дремля, лежала Камажай. Ее остекленевшие глаза слепо глядели вперед, а побледневшая кожа серела землистым оттенком.

– Отпусти ее! – попытался вырваться Ержан, но его только сильнее сдавили.

– Душу за душу! – прошипела призрак. – У тебя один день!

Она расхохоталась, кинула израненного парня обратно в водоем и уползла в сторону холмов.

***

– Сдается мне, брат мой, твоя история довольно запутана, – Мулла пригубил пиалу черного чая. – Пойми, я не сумею помочь, не зная в чем дело, а ты все продолжаешь избегать прямых ответов.

Ержан прикусил губу. Думал он о многом, но за всю беседу не сказал ничего конкретного. Ни о своих друзьях, ни о ворчливом фермере, ни о призраке.

– Трудно рассказать историю, когда не знаешь с чего начать.

– История – она как река, течет по долине мироздания, разбиваясь на множество ветвей, размывает жизни и судьбы, в конце концов впадая в огромный океан времени. Но насколько длинной не была бы река, насколько широкой, она всегда будет иметь исток. Каков исток у твоей реки, брат мой?

– Мне нужны были деньги…

***

– Ержан! Ержан, вставай! Пора на работу! – злобно закряхтели под ухом. Мгновение спустя его взяли за плечо цепкой хваткой и затрясли. Парень проснулся и, пытаясь вскочить, свалился с кровати.

Перед ним стоял пожилой мужчина в грязной клетчатой рубахе и потертых джинсах, опоясанных рваным ремнем из дерматина. На вытянутом лице цвета дегтя застыла гримаса недовольства. Жилистая рука сжимала нож, с его клинка Ержан поймал зайчика и зажмурился, протирая заспанные глаза. Встал он быстро, как и проснулся. Резкий запах конского навоза бодрил как нельзя лучше.

– Одевайся, ягнят резать будем.

Жаксылык вышел. Ержан осмотрелся, натянул уползшие под кровать шорты и поспешил следом, попутно проклиная судьбу за прерванный счастливый сон.

Они шли мимо пыльных загонов. Увидав хозяина, овцы, жующие жвачку, выпучили глаза и громко заблеяли. Им вторили козы, тем коровы, коровам кобылы…

– Заткнитесь! – рявкнул фермер, подбирая кнут.

Скотина не заткнулась. Жаксылык взмахнул кнутом и высек первого попавшегося барана. Только когда тот слег с дрожащей ногой, остальные затихли.

– Орут, сколько ни корми, шерстяные ублюдки! – сплюнул Жаксылык.

Любезностью владелец фермы не отличался, но Ержан был готов терпеть его колкости за оговоренную сумму. Всем в ауле известно, что характер у кряжистого старика не сахар, однако платил он щедро. Ни один чабан не уходил с его службы обиженным. Если Бектурсынович высчитывал что-то из жалованья, то высчитывал по делу: за погубленный скот или имущество. Зарплату выдавал вовремя, без задержек, а при желании, мог дать и аванс. Работа пыльная, нелегкая, но куда еще подаваться школьнику во время каникул?

Жаксылык привел ученика в отдельный загон. Картина там стояла ужасная. Три матки, разодранные пополам, и пять ягнят, которым оторвали ноги, казалось, забавы ради.

– Чтоб этого Иткуса[2] шайтан отымел! – мужчина снова сплюнул. – Держи, – достал он второй нож, – шкуру сдирай аккуратно, чтобы без дыр, ноги по суставам! Головы подпалить и на холодец. Кишки вымыть и собакам, все равно за них копейки дают, а туши… туши в морозильную камеру!

– Все? – с сомнением спросил Ержан.

– Все! Колбасный цех не разбирает, ему лишь бы мясо. Чего встал? Столбов у меня на ферме и без тебя хватает! Живей-живей, за работу!

Приверженность Жаксылыка сдавать в цех мясо весьма сомнительного качества напрочь отбило у Ержана желание покупать колбасные изделия в ближайшем и дальнейшем будущем. Но владельца можно было понять, из-за стараний расплодившихся волков фермерская выручка шла на убыль. Разделывать туши Ержан не любил ровно так же, как не любил вычищать конюшни, поэтому ненависть хозяина к степным хищникам он разделял полностью и безоговорочно.

Солнце тянулось к зениту, когда последний ягненок отправился в морозильную камеру. Под небом парили коршуны и соколицы, по ветвям редкой рощи скакали грачи, а в коровниках и на развалинах былых построек гнездились ласточки. Горячий воздух плыл перед глазами, рисуя кривые узоры. Вдоль горизонта тянулись бесконечные желто-зеленые пастбища, лишь иногда прерывавшиеся огражденными полями молодой пшеницы. Переменный ветер бежал по сочным колосьям то в одну сторону, то в другую, отчего те издали походили на морские волны. Бушующие зеленые волны бескрайнего травяного моря, где порой всплывали каменистые острова, на которых грелись теплолюбивые ужи, желтопузы и ящерицы.

– Ержан! – позвал Жаксылык в который раз. Мужчина стоял на крыльце, смотрел вдаль, щурился и чесал свой обвисший зад.

– Здесь я.

– Запрягай лошадь в повозку и дуй в село, продукты у нас кончились, кхэм! – кашлянул он в кулак.

– Понял.

– Погоди, – остановил он юношу на полпути, – ты отцу точно сказал, что будешь у меня работать?

Жаксылык вел отчужденный образ жизни. С людьми старался не контактировать, если на то не выходила нужда. Двуногим собеседникам он часто предпочитал четвероногих, потому что последние не задавали вопросов, и последних можно высечь кнутом. Но, не смотря на всю свою дикость, Жаксылык всегда придерживался правил и манер, пусть и на свой лад. Он не мог взять на работу парнишу без ведома родителей и вынудил Ержана принести расписку с подписью отца. Записка была поддельной, подделанной неумело, но Жаксылык согласился. Ержан знал почему: никто другой на предложенную стариком вакансию не откликнулся.

В повозку запрягли мерина. Конь этот слыл покладистостью и выносливостью, потому тянул телегу безо всяких проблем. В село вела лишь одна дорога. Некогда широкая засыпанная тонким слоем щебня, сейчас она больше походила на узенькую тропинку, вклиненную меж бескрайними полями злаков и заросшую колючими сорняками. На своем пути дорога делала одну-единственную развилку. Первая ее ветвь, прямое продолжение, съезжала вниз по обрубленным глиняным холмам в низину, а дальше по краю водоема Жез-айна[3] в само село. Вторая, бравшая крутой поворот, шла вдоль иссохшего канала и вела к заброшенной дамбе. Дамбу эту возвели в конце восьмидесятых, в целях создать водохранилище. Она и пяти лет не продержалась. Едва кончились работы, как строение кто-то подорвал. Благо воды в хранилище набралось не так много, и хлынувший из нее поток, пусть и бурный, деревню размыть не сумел. Зато благополучно затопил весь ипподром, добрый гектар ячменного посева и медный рудник. План восстановления составили в тот же год, но осуществить его никто не взялся. После распада СССР финансирование перекрыли и о несчастной дамбе все позабыли.

Ержан поехал прямо – в низину, в село Аксай[4], где он родился, но где отнюдь не собирался умирать. Конь пыхтел, повозка тряслась, жара изнуряла. От кошары деревню отделяли считанные километры, если быть точнее, то шесть с половиной, но щебень – не асфальт, а мерин – не машина. Прошел час, прежде чем парниша увидал первые дома.

Предгорье было столь же бедно на деревья, как и сама холмистая пустошь. Зелень начинала пушиться только у берегов Медного зеркала. Плакучие ивы тянулись вдоль них ровным строем, вплоть до вытекавшего из водоема канала. Дальше эстафету подхватывали тополя, карагачи и клены. Их могучие стволы и размашистые кроны заботливо укрывали улицы, образуя непрерывные тени, где можно было спрятаться от нещадного зноя. Птичьи песни здесь звучали громче и переливистей. Шныряли воробьи, появлялись ткачи и кукушки. В прозрачных водах канала плескались утки на пару с гусями, зеленели водоросли, то здесь, то там сверкала рыбья чешуя. На лугу резвились телята, бегали овцы, меченные оранжевой краской, и даже пастух, сидевший в холодке под дубом, напевал себе под нос веселую песню.

– Привет, Ержан! – не успел парниша соскочить с повозки, как к нему подбежала девочка в нарядном голубом платье, на котором высыпали белые ромашки.

– Привет, Камажай! – улыбнулся он ей.

Магазин в деревне имелся один и совсем неудивительно, что именно в нем чаще всего пересекались знакомые лица. Курносая загорелая Камажай, чья непослушная челка всегда свисала набок, жила неподалеку от Ержана, на соседней улице, и в этом году окончила девятый класс. Любила охотиться на фазанов, доить коров и ухаживать за кроликами. А еще, если верить распространенным слухам, каждый вечер гуляла возле дома Ержана, в надежде, что он тоже выйдет. По тем же слухам, болтали якобы, девчушка сильно расстроилась, узнав, что предмет ее обожания проведет нынешнее лето в кошаре, а осенью вовсе уедет учиться в университет.

– Давно не видела тебя! Говорят, к Жаксылык агашке работать устроился.

– Да, – Ержан слез с коня, – устроился.

– К… как здорово! – сделала Камажай удивленное лицо. – И как там, в горах, волки? Правда, что прежнего чабана загрызли?

– Бредни! – отмахнулся Ержан, проверяя карманы в поисках списка продуктов, – сам уволился.

Его взгляд невольно пал на робкую девицу. Она выглядела совсем юной, не похожей на своих сверстниц. С уст учителя биологии Ержан знал, что нынче дети внешне взрослеют быстрее, чем раньше. На то даже есть специальный мудреный термин. Акселерация! Зачастую девочки возраста Камажай уже имели широкие бедра, выпирающие груди и активно пользовались косметикой из маминых шкатулок, отчего смахивали на настоящих женщин. Сама же Камажай выглядела нетронутой. Она излучала добро, радость и солнечную наивность.

– А ты куда так нарядилась?

– Ой, заметил! – смутилась девушка. – К тете в гости, под горами кстати живет. Может… может подвезешь?

– Охотно! Только не испачкайся!

В магазине, как и на улице, народа было немного. Пара бабушек толстушек да сельский механик, перебирающий кочаны капусты. Олжас – сын владельца магазина, нередко выполняющий роль продавца, о чем-то оживленно разговаривал с одной из бабушек. Сверяясь со списком, Ержан, не без помощи подруги, быстренько набрал продуктов на неделю. Когда они вдвоем подошли к кассе с полными пакетами, Олжас охнул:

– Да вы что?! Не может быть! – дивился продавец, хотя выглядело это удивление крайне вычурным.

– Клянусь титьками обвисшими! – перекрестилась бабулька.

– Верю, верю! Не нужно тут титьками разбрасываться!

– Разодрали! Пополам, говорю! Отседова досюдовны! – дрожащая кисть бабки, пораженная артритом, прочертила в воздухе ломаную линию.

– Сдается мне, вчера вы отнюдь не капусту квасили, – усмехнулся Олжас, на что бабка живо побагровела и вздулась, точно индюк перед броском.

– Ну, Верусик, ну, – придержала ее вторая, – у каждого своя правда! Идем, с капустой-то мы вчера не закончили!

Первая с явной неохотой и далеко не сразу отошла, после чего Олжас выдохнул с таким облегчением, будто только что избавился от кровососущего клопа.

– Саламалейкум, – протянул Ержан руку.

– Уалейкум! Слыхал, что болтают? Жалгас пропал. Тот, что с улицы подгорной. Слушок прошел, мол, духи в поле утащили и разодрали там на части. Вопли страшные прошлой ночью слышались.

Камажай встала на месте, выкатив глаза.

– Пьяница тот? – решил уточнить Ержан.

– Ага! Да валяется где-нибудь под деревом, небось. Пусть и валяется, а то придет сюда милостыню клянчить! Что делать, работенка такая: старушки-сплетницы, пьяницы-попрашайки! Надо было в город учиться ехать, предлагал же отец когда-то, эх! А ты молодец, Ержан, на грант прошел!

– Да, – сказал пастух тихо и без особой гордости. – Посчитай по-быстрому. Мы спешим.

– Как скажешь!

Олжас помог погрузить покупки в телегу. Подсадил Камажай и даже дал девушке пакет под сиденье, чтобы она не испачкала свое платье.

На обратном пути друзья долго молчали.

Ержан был занят мыслями об университете, о котором ему так спонтанно напомнили. О том, что нужно будет собрать денег в дорогу, на квартиру, а там устроиться где-нибудь на подработку и…

– Странные вещи происходят вокруг, – первой заговорила девушка.

– Мм?

– У моей тетушки недавно начали пропадать овцы. Чабаны стали завышать цены за свои… эм… пастушатские услуги, – девочка на миг ухмыльнулась собственной фразе, затем тут же нахмурилась, – неспроста же, как думаешь? Еще и пьяница, разодранный пополам.

На секунду Ержану показалось, что она боится.

– Волков больше стало, это правда, но на людей они не кидаются.

– Откуда тебе знать?

– Я видел их, в поле, когда отару гнал.

– При коне, да с гончими, конечно не кинутся!

– Не гончие, а волкодавы, да и насчет пьяницы…

– Ержан, – прервала чабанишку Камажай, – я лишь хочу сказать, чтобы ты… чтобы ты был осторожен, – она отвела взгляд в сторону и ее щеки густо покраснели.

Он высадил ее аккурат около тетушкиных ворот, где за забором из сухих кривых сучьев, связанных меж собой, блестела оцинкованная крыша саманного домика. Встав у порога, Камажай вдруг резко вскочила, будто вспомнила что-то.

– Ержан! – окликнула она друга, быстро поравнявшись с повозкой. – Чуть не забыла! Твой… тебя папа твой спрашивал… Сказал, если увижу тебя, то…

– Скажи ему, что у меня все хорошо, – парень резко сменился в лице и хлестанул вожжами мерина, даже не обернувшись.

***

– Устроился на работу, а дальше?

– Позвал друга.

***

Жаксылык приволок помощника в личный кабинет, обставленный на зависть всем соседним акимам. Тут тебе и кожаное кресло с резными подлокотниками, и роскошный стол из красного дерева, покрытый щедрым слоем лака. Стеллажи со стопками бумаг, цивильная вешалка, окно с видом на цветущие луга. Даже ваза с гвоздиками, пусть и искусственными. А на стене красовалась большая фотография в позолоченной раме – несколько ребятишек и один суровый муж.

«А Жаксылык не говорил, что у него есть дети» – удивился Ержан.

– Где бланк? Бланк, бланк, а вот! – вытянул он бумагу из громоздкой стопки. – Без обид, парень, не первый год работаю. Жизнь научила страховаться, – хозяин протянул лист.

Ержан внимательно прочитал документ. Это была расписка. Официальное обязательство и согласие, что за каждую утерянную овцу он будет нести ответственность в виде удержания n-го процента его жалованья.

– Вы уезжаете?

– Дела возникли, вернусь дня через три-четыре.

– А если откажусь?

– Отложу дела и найду нового пастуха. Естественно, твои две неделю оплачу, но учти, это билет в один конец – обратно работать не возьму.

Хозяин уехал незамедлительно, верно спешил. Не успела осесть пыль, поднятая его кобылой, как Ержан взобрался на крышу. Целых пятнадцать минут он топтал шифер, вертелся и бранился, пока, наконец, на его смартфоне не появилась заветная «палочка» антенны. С сетью в горах были очень большие проблемы.

Гудки… гудки… обрыв связи!

Гудки… гудки…

– Алло? – лениво произнес сонный голос.

– Санжик, салам! Есть планы на сегодня-завтра?!

Друг прибыл к закату, когда Ержан верхом на мерине распределял многочисленный скот по своим загонам. Санжар ехал на старом велосипеде, с трудом крутя педали. По его измученному виду было ясно, что по дороге сюда он потерял не один литр пота.

– Приставка не перегрелась? – кинул Ержан через плечо, хлестанув непокорного быка.

Санжар распетушился. Его возмущение отражала зверская одышка.

– Вот о чем ты решил спросить в первую очередь?! А о том, как я добрался…

– Так добрался ведь, – оборвал Ержан, – с виду жив-здоров.

– Понятно, почему Жаксылык тебя взял. Два сапога – пара!

В ответ пастух лишь рассмеялся.

Ержан устроил другу грандиозный пир. Отварил лапши, приготовил Бешбармак. Нарезал овощей, заправил салаты, разложил на узорчатой тарелке фрукты красивыми дольками. Достал из кладовки мешочек курута копченого и перченого. Подал к зеленому луку бараний курдюк, обжарил на сковороде молодую картошку с зубчиками ароматного чеснока. Нашел в серванте хрустальный графин, который живо наполнил кислым кумысом. При виде всего этого у Санжара разбежались глаза, а живот скрутило так, как матерые хозяйки скручивают сырое белье после стирки.

– Присаживайся! – указал Ержан на почетное место. Несмотря на юный возраст, он был приверженцем народных традиций, какие ему с особой любовью привила мать.

– Все сам сделал?! – не мог надивиться Санжар. – Мм, ничего себе, а как вкусно-то! Ты никогда не говорил, что готовишь!

– Когда живешь один приходиться, – пожал плечами хваленый повар.

– Один? А как же твой…

– Пойду, подключу приставку, – сорвался с места Ержан.

Тут Санжар понял, что сболтнул лишнего, и проглоченная конина встала ему поперек горла тяжелым комом.

К столу Ержан не вернулся, выказывая свою неистовую увлеченность проводами нарочито громким набором звуков. Санжар, как бы ни старался, под гнетом пробудившейся совести не сумел уместить в себя все угощенья. По зову той же совести друг направился в гостиную, где намечалась бессонная ночь видеоигр.

Приставка была прошлого поколения, но мальчикам не приходилось выбирать. Время за играми пролетело быстрее беркута, пикирующего вниз за ласками. Незаметно подступил вечер, за ним глубокая ночь. Ночь, когда, казалось бы, весь скот должен был утихнуть.

– Ну-ка шш! – Ержан отложил вибрирующий джойстик и отключил звук. – Слышишь?

– Что слышу?

Со двора донесся лай собак.

– Да, теперь слышу, – сглотнул друг, – что, волки?

– Возможно.

Ержан перескочил через диван, вбежал в кабинет Жаксылыка и достал из тайника фамильное ружье. Миг спустя он уже шел с ним по двору, где, будто ошпаренные, бегали псы. С их окровавленных морд свисали шматки слюней, шерсть была взъерошена, хвосты встопорщены. Завидев хозяина, они стали кружить вокруг него, скалясь в сторону овечьего сарая.

Первым, что он увидел, была кровавая лужа. Она тянулась от загона до самого забора. Последний был разнесен в щепки. В середине зияла дыра, контурами напоминавшая надкушенное яблоко. Не очень-то похоже на проделки волчьей стаи, скорее результат буянства разъяренного медведя. Никаких следов, никаких клочков шерсти, только разодранные туши. Две овцы с расплющенными хребтами, один кочкор со сломанной ногой и пес. Волкодаву выцарапали глаз и вспороли брюхо. Внутренности вывалились наружу красными змеями. Ержан приметил, что недостает печени. Сердце в груди сжалось так, что на секунду стало трудно дышать.

– Идем со мной! – позвал он друга, вернувшись в дом.

– Что там случилось? Дело худо?

Ержан не ответил.

– Насколько худо?

– Идем, говорю!

Увидев кровавую картину под блеском луны, Санжар испуганно отскочил. Он больше не походил на бунтарного подростка, теперь он казался робкой девицей. Его ноги подкосились, а голос взял необычайно высокие ноты.

– Нехорошо, ой нехорошо!

– Это не волки, – принялся рассуждать вслух Ержан, – волки заборы не ломают, у них нет когтей, чтобы… Рысь! Должно быть это рысь!

– Она же не залезет в дом, да? Открывать двери не умеет? Там изнутри есть замки?!

– Успокойся! – цыкнул Ержан, не уважавший панику, особенно, когда ею страдали индивидуумы мужского пола. Мать когда-то влила ему установку, что паниковать дело истинно женское. Мужчина же вне зависимости от степени чрезвычайной ситуации должен сохранять стойкую хладнокровность.

– Что собираешься делать? – осторожно спросил Санжар.

– Поймать ее. Поймаю и пристрелю. Надо же как-то рассчитаться за потери.

– А может ну его? Отсидимся ночью, да уйдем на рассвете?

– Струсил?

– Да как тут не струсить, – стушевался друг. – Чабаны ведь не просто так пропадают, слыхал про Жалгаса?

– Слыхал, но Жалгас был один, а нас двое, – взгляд Ержана был полон решимости.

Остаток ночи они провели за планированием. Сошлись на том, что лучше всего установить приманку в загоне, а когда зверь явится, то уложить его метким выстрелом. Сама приманка была примитивней некуда: вбитый в землю деревянный кол и привязанная к нему молоденькая остриженная овца.

Укрылись они в ветхом сарае, оттуда сквозь широкие щели виднелся весь двор. В воздухе чувствовалась мягкая июньская прохлада, где-то в поле пела кукушка, в конюшне фыркали лошади, стучали копытами жеребята. Ержан прислушался, старательно игнорируя кудахтанье из соседнего курятника. Он прислушивался к звукам, бравшим начало далеко за границами фермы, к звукам диким, к мелодии степных холмов.

Прошел час, второй, третий… Санжар, уютно расположившийся на стоке сена, видел уже десятый сон, но Ержан не смыкал глаз. Он даже сходил к несчастной приманке и надрезал ей кожу на ногах, в целях привлечь хищника запахом крови – ничего. Только тишина. Тишина степи свойственная, не абсолютная.

Он пришел с первыми лучами зари. Отбрасывая громадную тень и сметая с пожелтевшей травы утреннюю росу. Завидев его, Ержан замер. Нечто тяжелое поднялось в воздух и с треском переломало забор. Взвыли собаки, заржали кони, испуганно закудахтали индюки. Санжар вскочил с соломенной постели, вытаращив глаза:

– Что там происходит?!

Ержан лишь молча указал вперед.

В сторону раненой овцы шел человек. Мужчина. В одной руке он держал ржавую кувалду, в другой – вычищенный до блеска охотничий нож. Губы его скривились в страшной ухмылке, в глазах горело безумие.

– Кто… Что за шизик?! – остолбенел Санжар.

Ержан опустил ружье. Убивать людей в его планы не входило. Неужели одичал? С голоду крыша поехала?

– Пошли… шугнем что ли его, – робко произнес друг.

Ержан встряхнул головой, приводя мысли в порядок.

Они вышли из сарая как раз в тот момент, когда пришелец добрался до овцы.

– ЭЙ! – крикнул Ержан. – Чего здесь потерял? Кто такой?!

Мужчина не ответил. Вместо того поднял ржавую кувалду и с размаху ударил бедную овцу. Хруст! Крик! Вой! В загон ворвались собаки. Овца упала, ее задние ноги затряслись в судорогах.

– ТЫ ЧЕГО ТВОРИШЬ?! – Ержан стрельнул в воздух.

Псы окружили чужака, но тот и бровью не повел. Точно одержимый, он схватил овцу за горло и бесцеремонно прошелся по ней ножом. Брызнула кровь. Санжар оступился, Ержан замер. Собаки бросились на убийцу, и первая тут же полегла от меткого удара лезвием в глаз.

– СТРЕЛЯЙ В НЕГО! – не выдержал Санжар.

– НЕ МОГУ!

– В НОГУ ХОТЯ БЫ! ОН ЖЕ СЕЙЧАС…

Вторая собака упала навзничь, поджав хвост и тихо скуля. Под ней темнела бардовая лужа. Мужчина обернулся к ним.

– Стой там, где стоишь! – пригрозил ему дулом Ержан.

Чужак, не колеблясь, зажал дуло ладонью.

– СТРЕЛЯЙ, ЕРЖАН! – крикнул Санжар.

Руки Ержана затряслись. Чужак выхватил ружье, сломал его, высыпал патроны и отбросил в сторону. Он уверенно шел вперед, в то время как ребята медленно шагали назад. Незнакомец залился дурным смехом, который очень скоро оборвался. Ержан двинул ему кулаком по лицу. Чужак отшатнулся, однако второй удар не пропустил. Поймал кулак и вывернул кисть. Ержан закричал.

– ЭЙ! А ну опусти его! – пискнул Санжар, подбегая.

Друг остановился, когда незнакомец взялся за нож.

– Не трогай его!

– Санжик, беги! Позво…

Хватка чужака вмиг ослабла. Он резко упал на живот, лбом поцеловав землю. Друзья увидели позади Жаксылыка, держащего лопату черенком вперед. Бектурсынович подошел ближе и с силой всадил этот самый черенок гостю меж лопаток. Тот застонал. Не заставил себя ждать удар полотном по голове. Наряду с громким звоном послышалась грязная ругань. Жаксылык поднял чужака за волосы и пихнул его голову в навоз.

– Гнида вонючая, получай, жри дерьмо! Курва! На!

Снова удар черенком, на сей раз по ребрам. Снова стоны, поперхивания, трудно было не догадаться чем именно.

– Столько скотины ты мне перерезал, падла! Ты у меня за все ответишь!

***

– Жаксылык связал его и бросил в конюшню. Вместе с Санжаром они спустились в село, звать полицию. Обещали вернуться к обеду, но не вернулись. Я просидел на ферме до вечера, мне было велено наблюдать за пленным, чтобы тот не сбежал. Сбежать-то было невозможно, да только…

– Вы поймали не того охотника? – догадался Мулла.

– Не того. Чудище выкрало ночью маньяка. Я проследил за ними до самого ущелья, где оно… где оно его съело, – Ержан напрягся, у него выступили желваки. Рана на груди жгла и зудела.

– Если это злой дух, то у него должны быть свои мотивы, – мулла вел себя так, будто его вовсе не удивляла фантастическая история, щедро приправленная кровавыми подробностями.

***

– Шутите? Эту историю знает каждая девочка! Мамы рассказывают ее нам в качестве страшилки, чтобы не ходили по ночам гулять с мальчиками! – дивилась Камажай.

Ее друзья сидели напротив, оба замотали головой. Добродушная тетушка усадила гостей за стол, заварила чай и подала всяческие яства: печенье с кунжутом, засахарившийся горный мед, теплые пышки и сладкий чак-чак.

– Тогда слушайте! – воодушевленно начала Камажай, украдкой глянув на Ержана. – Жил когда-то торговец и была у него жена. Женаты они были долго, да детей не имели. «Негодное у тебя чрево» – как-то сказала жене гадалка, а потом добавила: «Меди в нем не хватает, оттого и скидываешь. Езжай туда, где медь добывают, глядишь плод и приживется». И они переехали, сюда, к нам! Каждый день с женой около медного рудника ошивались, воздухом тамошним дышали. Прогоняли их рудокопы, говорили, что вредно, кто, дескать, мозги вам запудрил, что медная пыль от бесплодия помогает? Не послушалась пара, но ребенка зачала. Девочка родилась здоровая и румяная, а ноготки у нее блестели, точно монеты медные. Так ее и назвали Жезтырнак – медный коготь.

Годы шли, девочка росла умницей-красавицей, в восемнадцать, как положено, расцвела и засватали ее родители. И повезло ведь, засватали не по расчету, а по любви. За удалого джигита с соседнего аула. Часто приезжал он к ней, цветы дарил, на лошадях катал да песни пел. И вот в один прекрасный вечер, когда на горизонте алыми красками заплывал невообразимый закат, предложил он ей прогуляться в сторону холмов. К достроившейся дамбе, ибо слышал от друзей, что водохранилище за ним божественно красиво и что можно в нем искупаться глубокой ночью, когда никто не видит.

Пошли они туда пешком, чтобы не наделать шуму. Добрались к полуночи, разделись и прыгнули в воду. Плескались, смеялись, целовались, пока сторожи их не застали. Стыдно стало влюбленным, извинился за обоих джигит и заверил, что не вернуться они сюда больше, если их отпустят.

Сторожи были пьяны. Посмеялись они над парнем, скрутили его, да утопили вдвоем, а визжащую девушку связали арканом и с собой увели. Заперли в будке деревянной и стали насиловать. Ночь насиловали, день, вторую ночь, а потом занятие им это наскучило. Стали расспрашивать они девушку: как звать? Чья дочь, где живешь? Бедняжка и пару слов связать не могла. Лицо заплаканное, волосы растрепанные, руки-ноги в грязи, вещи порваны. Хватило ей сил выговорить только имя – Жезтырнак.

«Жезтырнак?!» – залился хохотом сторож, «За что тебя так прозвали? Ноготки-то у тебя обычные, не медные! Но ничего, сейчас мы это исправим!».

Не поленился пьянюга, отыскал в шкафчике медные гвозди и молоток. Подошел к связанной девице, велел товарищу подержать ее, чтобы не дергалась. Занес молоток лихим движением и стал вбивать гвозди ей прямо под ногти. Страшно вопила девушка той ночью, голос сорвала, выплакала все оставшиеся слезы. Гвозди вбили так глубоко, что пальцы ее перестали сгибаться.

«Вот, другое дело!» – довольно оглядел ее руки сторож, «Теперь-то имя себя оправдывает!».

Пробыла она в плену еще три дня, а затем сбежала. Сбежала, когда сторожи перебрали с вином, да уснули, похрапывая. Гвоздями перетерла веревки, выскочила наружу и побежала, куда глаза глядели, а глядели они прямо на дамбу.

Той ночью раздался вой сирены. Ситуация чрезвычайная на объекте разыгралась. Сторожи вскочили от шума и первым делом пустились за беглянкой. Настигли они ее, когда та уже была на середине дамбы.

– Девушка! – крикнули дежурные рабочие. – Убирайтесь отсюда, плотину сейчас снесет!

Не успела Жезтырнак оглянуться, как плотина под ее ногами затрещала. Раздался взрыв, дамбу прорвало. Последнее, что увидела девушка, прежде чем упасть, это лица ее насильников. Они не выражали ни испуга, ни сочувствия, на них сияла довольная улыбка. Улыбка, предзнаменующая то, что их преступление останется нераскрытым.

Конец.

– Стой! – не понял Ержан. – А как тогда народ обо всем узнал?

– Глупый, это же страшилка! Где приврут, где приукрасят для пущего драматизма!

– Так это было на самом деле? – влез Санжар.

– Вполне возможно. Находили тела, велось уголовное дело. В газетах старых писали, бабушка сожгла их давно.

– Ясно, – удрученно опустился на стул Ержан, – выходит так зовут нашего призрака – Жезтырнак?

– Мальчики, ешьте! Берите пышки, зря пекла что ли?! – подбодрила гостей Камажай, тогда еще не ведавшая об ужасах на ферме Жаксылыка.

***

– Пожалуйста, Жаксылык Бектурсынович, прошу…

– Нет.

– Она похитила Камажай, Санжара ложат в больницу, мулла отказался вмешиваться, мне больше не к кому обратиться! Вы видели ее, видели, на какие ужасы она способна! Так помогите же мне…

– Нет.

– Ну и славно! Оставайтесь сидеть тут, в своей вонючей ферме, в окружении навоза и безмозглой скотины!

– Убирайся отсюда!

– Вы спасли нас от маньяка, я-то думал, у вас есть душа.

– ВОН!

***

Ержан прибыл туда к вечеру. Украл у Жаксылыка повозку, мерина и составные юрты. Отыскал в горах засохший можжевельник, свалил его и порубил на дрова, привез в поле. Он боялся, что не успеет.

– Подсобить?

– Санжик! – обрадовался Ержан, бросившись обнимать друга. – Ты как? Как нога? Как тебя из дому выпустили?!

Он слез с велосипеда, сильно прихрамывая.

– Не выпустили, сбежал.

– Посмотри на себя! Надо было остаться! Езжай обратно, во второй раз она тебя не пощадит!

– Мы вместе втянули Камажай в это, нам и вытягивать. Я быть может и трус, но не дезертир.

У Ержана не нашлось слов. Он был признателен, весьма признателен. В помощи он сейчас нуждался как никогда прежде.

– Юрту ставить будем? – смекнул друг, оглядев разложенный деревянный каркас и покрывало из войлока. – Что мулла сказал?

– Что верослужители не занимаются исцелением злых духов, истинный покой душа должна обрести сама.

– А что за ритуал тогда намечается? – Санжар указал на сучья можжевельника.

– Он намекнул, что в древнем язычестве нечисть выжигали пламенем.

Друг учуял. Войлок был пропитан керосином.

Она явилась ровно в полночь, в час волка. В своем девичьем обличии, которое Ержану еще не доводилось видеть, но которым он не дал себя обескуражить. Воздух стыл, трава обрастала ледяными иголками. Она оглядела их с ног до головы и, откинув рукава, выпустила когти.

– Радушный прием? – заскребла она ими по камням. – Твой друг слишком молод для моего убийцы!

– Он не жертва, лишь помощник, – ответил Ержан ровным голосом, – жертва внутри. Входи.

Жезтырнак подозрительно прищурилась, но последовала за пастухом. Санжар остался снаружи.

– Здесь никого нет! Ты испытываешь мое терпение, Ержан! – она насупилась, скаля черные клыки.

– Здесь есть я, – спокойно поправил парень. – Я не смог найти того, кто повинен в твоей смерти, но намерен выполнить уговор. «Душу за душу» – возьми меня вместо Камажай.

Подозрительный прищур и звериный оскал уступили место насмешливой улыбке.

– Какое благородство и какая наивность! Ты думал, что я тебе ее верну?!

– Нет, – Ержан уже ощущал наплывающий жар, чуял пахучий запах жженой арчи. – Пламя вернет! – сказал он и выпрыгнул наружу через заготовленную прорезь в стене.

Подхватив Санжара, он вбежал на соседний холм. Огонь разошелся быстро, пропитанная керосином юрта вспыхнула подобно спичке, а можжевельниковый круг[5] сомкнулся в горящее кольцо, не выпуская из себя призрака. Раздались вопли, разошелся визг. Жезтырнак взвыла, обожженная святым огнем, ее силуэт затерялся в языках пламени.

Теперь настал черед Ержана прищуриться, он знал, что так легко от злого духа не отделаться. И был прав. Посреди огня выросла гигантская тень. Визг сменился скребущим стрекотанием. Паучьи лапы разорвали войлок, разметали в стороны обугленный каркас. Многоножка вырвалась из огненной бури и стремительно поползла на холм. Друзья предвидели это, зажгли факелы.

– Я дала тебе шанс, Ержан! – ненавистно прошипела Жезтырнак. От ее обожженных члеников исходил шипучий пар. – Шанс, который висел у тебя прямо под носом! Но ты сам выбрал свою судьбу!

Жезтырнак бросилась на них. Друзья разминулись, ловко отскочили. Призрак замахнулась на Ержана, но тут же получила горящим факелом в брюхо от Санжара. Шипение, вопль! Удар! Хвост чудища засвистел подобно хлысту, и хромой друг свалился на лопатки. Обозленный Ержан проскочил сквозь хваткие паучьи лапы, запрыгнул монстру за спину, но там же соскользнул. Упал боком на камень, треснули ребра. Жезтырнак не упустила возможности полоснуть назойливого пастуха по лицу. Брызнула кровь. Ержан взвыл, обронив факел. Она проткнула его рубаху и подняла за шиворот, Санжара придавила хвостом. Да так сильно, что тот едва мог дышать.

– Ты умрешь здесь, Ержан, в уплату долгов хозяина! За упрямство и нахальство! Ты и твои верные дружки!

– Прекрати! – рявкнул что есть силы мужчина.

Жезтырнак опешила. Ержан не видел своего спасителя, глаза щипли от потекшей крови, но он узнал голос. Хриплый, грубый и трескучий, он зажег в сердце надежду.

– Жаксылык! – поприветствовала его призрак, словно старого друга.

Ержан рухнул на землю, Санжар, наконец, полноценно вдохнул. Жезтырнак заскользила по земле в сторону фермера, нависла над ним, точно коршун над полевой мышью.

– Пришел уплатить долг?!

– Да, – твердо ответил Жаксылык, – с условием, что ты вернешь девчонку.

– Найдется ли у тебя три души взамен?

– Найдется лишь одна, но стоит она всех трех.

– Чья же? – заклацала жвалами Жезтырнак.

– Нет, Жаксылык Бектурсынович! – крикнул Ержан, соскребая кровь с лица. – Не вздумайте торговаться!

– Сторож, изнасиловавший Жезтырнак, был моим отцом, – сказал он, и наступила гробовая тишина. – Когда призрак убил его напарника, то принялся за нас, за нашу семью. Отец постоянно переезжал, но где бы он ни селился, прошлое всегда шло за ним по пятам. В день своей смерти он взял с меня обещание, как со старшего сына, оберегать братьев и сестер. Встретившись с Жезтырнак впервые, я заключил с ней сделку. Душу за душу. За каждого нового члена своей семьи, за каждого племянника и племянницу я обязался вносить кровавую плату.

– Тот маньяк… – от потрясения у Ержана свело руки.

– Бог мне судья, Ержан, не ты. Моя душа, – Жаксылык обратился к призраку, – в обмен на их жизни.

– Идет, – согласилась Жезтырнак.

Ее членики напряглись, тело выгнулось дугой, и в следующее мгновение из брюха вывалился кокон. Она аккуратно разрезала паутину кончиком когтя, поцеловала лежащую внутри безжизненную девушку и та, порозовев, очнулась.

Покончив с ней, Жезтырнак вновь скользнула к фермеру. Обвила его всем телом, точно удав, и занесла над головой зубастую пасть.

– Не жалеешь, Жаксылык? – спросила она, прежде чем откусить ему голову.

Бектурсынович взглянул на детей. Санжар прихрамывая, доковылял до Камажай и помог ей выбраться. Ержан стянул с себя рубаху, вытер ею запекшуюся кровь на лице и взялся за факел.

– Отпусти его! – потребовал пастух.

– Я не заводил семью, чтобы они не несли на себе моего проклятия, – шепнул он призраку, – но этим летом судьба одарила меня сыном.

Жаксылык расслабился, отдавшись воле судьбы. Ержан ступил вперед, Санжар обхватил его сзади, Камажай вцепилась в руку. Жезтырнак слышала, как бьются их сердца, в каком ритме они разгоняют по венам одержимые чувства. Смирение, мужество, верность, трепет и... чувство давно знакомое, давно забытое…

Хвост распустился, лапы рассыпались, словно скошенные тростинки. Когти втянулись, глаза потухли. Жезтырнак сбросила облик монстра, вновь предстала перед всеми юной обворожительной девицей в рваном грязном платье. По щеке прокатилась медная слеза.

– Живи, Жаксылык, я тебя прощаю! – сказала она и растворилась на рассвете медной пылью под крики первых петухов.

***

– Прости, отец, – измученный Ержан, наконец, вернулся домой и упал в объятия ссутулившегося мужчины. У обоих под глазами темнели круги.

– Ты не виноват, сын, – мягко произнес он.

– Мне ее так не хватает…

– Мне тоже, сын. Мне тоже.

[1] Имя Камажай произошло от одноименного названия казахского народного танца. Исполняют его в основном юные девушки.

[2] то же, что и волк (из арсенала казахского табуизма)

[3] дословно (с каз.) – Медное зеркало

[4] Белый поток

[5] У древних тюрков дым арчи (можжевельника) считался священным и обладал свойствами прогонять злых духов. Согласно тем же поверьям, дух не мог войти в дом без приглашения и покинуть его, если тот объят кольцом пламени.