Призраки синих пальм

3105 год, остров Фетти

1

Если бы боги решили сотворить растение в защиту разбойникам, они придумали бы кислярник.

Не те подстриженные кустики с ароматными мелкими ягодками, что растут во дворах особняков. Нет, дикие заросли выше человеческого роста, чьи колючие, почти голые, неуклюже растопыренные ветви сплетаются в сеть.

В этой гуще хорошо скрываться лихим людям – тем, кто умеет передвигаться нагибаясь, держась ближе к стволам, приподнимая ветви над головой. Если наловчиться, можно идти шустро и почти бесшумно, прислушиваясь к треску и проклятиям за спиной: стражники сноровкой похвастаться не могут и глубоко в заросли не заходят...

Шестеро грабителей, что сгрудились сейчас на опушке, у дороги, – те в кислярнике прижились. В самом сердце зарослей вырубили поляну, сплели шалаши и жили почти в безопасности. Знали: даже огнём их стража не выкурит – кислярник плохо горит. Выбирались из убежища только за едой и выпивкой на постоялый двор, хозяин которого тайком вёл с ними торговлю. Или, как сейчас, на добычу.

Долговязый, длинноносый главарь Кочет, чьи жёсткие рыжие волосы и впрямь походили на петуший гребень, деловито распоряжался (и видно было, что распоряжаться ему нравится):

– Паучишка, Репейник, Сметана – вы их пропу́стите и выйдете на дорогу сзади, отрежете им отход. А мы с Клыком и Недотёпой выйдем на дорогу перед ними.

– Слышь, Кочет, – опасливо спросил тощий альбинос Сметана, – а ежели они вылезут из фургонов и нам навешают? Вроде Мурлыка говорил, что в труппе сейчас – восемь морд? Нас-то шестеро всего...

– Мурлыка? – хмыкнул главарь. – А ты спросил Мурлыку, что там за циркачи такие страшные?

– Нет, – потупил Сметана бледно-голубые, почти прозрачные глаза. Он понял, что плохо расспросил осведомителя-трактирщика – и Кочет может прогневаться.

Но главарь был слишком занят мыслями о будущем нападении.

– А я и без Мурлыки эту труппу наперечёт знаю, – с чувством превосходства заявил он. – Видал их выкрутасы. У них война увела всех молодых. Те восемь человек – считай! – это два старика да две старухи, двое подростков да двое малышей. Кого из них ты боишься, Сметана?

Альбинос заткнулся. Зато насмешливо отозвался бывший наёмник Клык:

– Бояться там некого, это верно. Я вот другого не понимаю. На кой нам дались эти бродяги? Что тебе, Кочет, от них нужно? Фургоны на растопку для костра? Или отберёшь лютни с барабанами и начнёшь нам под музыку песни петь?

– А мы плясать будем, да? – хихикнул Репейник.

Кочет помрачнел. Пригладил рыжие волосы, которые тут же непокорно встопорщились.

Клык, сволочь, опять голос подал! В главари метит!

Эх, дать бы сейчас в зубы Репейнику! (Не Клыку, нет, Клыка если уж бить, то насмерть.) Но остальные тоже глядят вопросительно. Придётся растолковать.

– Так ведь цирк-то не чей-нибудь, а А́йри Шарго́, про неё всякое говорят. Слыхал я, что давно, лет тридцать или сорок назад, нашла она клад. Волшебную вещь, какие в старые времена умели делать. Продала она эту вещь алонкеям, те её за это прямо золотом осыпали.

– Да ну? – хмыкнул Клык. – И с таким богатством она по дорогам шляется? Кувыркается на потеху всякому сброду? Хотя могла бы купить хороший дом в любом городе и зажить спокойно.

Сметана и Репейник что-то согласно забубнили. Бесприютные лесные грабители не представляли себе счастья без крыши над головой, поэтому сейчас не понимали главаря и не верили ему.

Кочет понял: надо выкручиваться. Он надменно глянул в хмурые, янтарно-карие (почти волчьи!) глаза Клыка. Хотел уже сказать что-нибудь загадочное: мол, хороший главарь всегда знает больше всей шайки, вместе взятой. (Хотя ничего, кроме буйных сплетен, Кочет про цирк Шарго не слыхал – а уж сплетни-то никого не обошли...)

Но тут аккуратно влез в разговор Паучишка:

– Про старуху Шарго люди позвякивают: мол, она когда-то принесла придорожную клятву...

– Чего-чего? – поощрительно переспросил Кочет своего верного подпевалу.

– Ну, дети дороги – всякие актёры, проповедники, торговцы вразнос, бродячие лекари и прочая шваль, – зачастил Паучишка. – Они же, как и все, удачи хотят, верно? Вот самые храбрые из них дают придорожную клятву. На перекрёстке в полночь разжигают четыре костра, капают в огонь свою кровь и клянутся, что ни в жизнь на месте не осядут, а будут скитаться до тех пор, покуда смерть не поможет им донести дорожный мешок до последнего привала. А за это, дескать, мать-дорога будет их хранить от бед и дарить удачу. Вот, говорят, Айри Шарго в юности дала кровавую клятву – и нашла сокровище.

– Ишь ты! – посочувствовал Сметана циркачке. – Большие деньги, значит, имеет – а ни дом не купить, ни землю, ни слуг нанять...

– Я бы на её месте, – загорелся Репейник, хитрая лисья морда, – купил бы один дом в Эни́ре, другой в Вейта́де, а потом завёл себе удобную карету – и катался бы из города в город. А ещё бы я...

– Сначала заполучи деньги, – оборвал его Кочет. – Хорош болтать. Паучишка, бери арбалет. Всё равно в драке от тебя толку мало, так хоть стрелять умеешь. Сметана...

– У меня лук, – поспешно отозвался альбинос.

– Лук, да... Репейник возьмёт пистолет.

– Да на кой мне твой пистолет, если ни пороха, ни пуль? – возмутился разбойник. – Кончились запасы!

– А для страху. Циркачи-то не знают, что твоя дура не заряжена!

– У меня нож, – лениво сказал Клык.

– И у меня, – с удовольствием кивнул главарь, взмахнув складным ножом. Длинное лезвие рванулось вперёд, щёлкнуло стопорное кольцо. – А Недотёпе и оружия не нужно, с его-то силушкой. Возьмёт палку покрепче да и... Недотёпа, эй! Ты чего задумался?

– Прости, Кочет, – мягко, печально откликнулся плечистый разбойник, в круглом лице которого было что-то неуловимо детское. – Я на кислярник засмотрелся. До чего он, сволочь, быстро растёт! Меньше года – а какая чаща вымахала!

Он виноватым взглядом обвёл недоумевающие физиономии разбойников.

– Я ведь тут в сторожах ходил, когда на этом самом месте ещё росли синие пальмы. Аромат стоял – эх! А мы, если видели росток кислярника, выдирали с корнем, чтобы пальмам расти не мешал. Кто ж знал, что вскоре наши красавицы... что их тоже... с корнем...

Он сморгнул слезу с ресниц.

И тут случилось то, чего не поняли бы жители других островов. Казалось бы, что за дело грабителям, отщепенцам и бродягам, до загубленной захватчиками плантации? Но каждый из них с детства знал, что синие пальмы – гордость и богатство Фетти. Сказки о синих пальмах слушали, песни пели. Знали, что больше нигде это чудо не растёт, ни на одном из островов. А от мореходов-алонкеев слыхали, что и ни на одном архипелаге...

И теперь на всех лицах появилось общее выражение – горькое, злое. Разбойники вдруг стали похожи, словно братья, потому что видели сейчас одно и то же. Перед их мысленным взором над голыми сучьями кислярника встали стройные прямые стволы и закачались перистые голубоватые листья.

То, чего больше нельзя наяву увидеть на Фетти, потому что красавицы-пальмы рухнули под топорами захватчиков...

– Ублюдки, – хрипло бросил Клык.

– Ублюдки, – искренне откликнулся Кочет.

– Алонкеи тоже гады были, но чтоб этак... чтоб с корнями... – вздохнул Паучишка.

И все кивнули.

– Ладно, – опомнился главарь. – От наших охов-вздохов пальмы сызнова не вырастут. Расходимся вдоль дороги. И дайте фургонам подальше в чащу заехать.

* * *

В это время три цирковых фургона мирно катили по дороге, приближаясь к зарослям, где их поджидала засада.

Первым фургоном правила сама хозяйка – Айри Шарго. Худощавая, жилистая, сильная, она выглядела моложе своих пятидесяти лет – может, потому, что пряди прямых волос, рассыпавшихся по спине, были выкрашены в яркие цвета: зелёный, синий, красный... Ни единого седого волоса не видно было в этой радуге, доходящей женщине до лопаток.

Айри держала длинную палку с трещоткой на конце и время от времени привычно потряхивала трещоткой над головой страуса, запряжённого в фургон. Страус вышагивал неспешно, не обращая внимания на треск. Да и сама Айри почти не глядела на дорогу, увлечённая беседой со спутником, который сидел рядом с нею на передке фургона.

Только сейчас, оставшись наедине со старым другом, Айри могла наконец-то узнать побольше о его недавнем путешествии в Геренха́ртские горы.

На постоялом дворе, где заклинатель змей Э́шшу нагнал свою труппу, циркачи всё время были на глазах у посторонних людей. Собирались в дорогу, укладывали реквизит, запрягали страусов – и это тоже было зрелищем для кучки зевак. Эшшу сумел лишь шепнуть Айри и Утте: «Он жив и цел». Короткие слова скользнули от женщин к детям и к старому клоуну Фе́ржи – и усталая труппа оживилась, заулыбалась, принялась перебрасываться шуточками с зеваками.

От властной хозяйки труппы до семилетней Фи́ны – все любили Бе́йтера Шарго, который ещё год назад был акробатом и канатоходцем, а теперь в Геренхартских горах командовал отрядом москитов, вёл борьбу с захватчиками-северянами. Борьбу дерзкую и, возможно, безнадёжную. Выходцы из ада, как именовали пришельцев на Фетти, легко смогли бы уничтожить любой из маленьких отрядов – но поди отыщи их в лабиринте из ущелий, пещер, заброшенных рудников, отвесных круч и зарослей кислярника! «Наши горы – за нас!» – смеялись москиты, возникали рядом с врагом, наносили быстрый удар и исчезали.

И сейчас Айри выспрашивала у Эшшу всё, что тот узнал о её сыне:

– Верно ли, что не ранен? Ох, и опасно же там, в Геренхарте... Алонке́и-то по острову шастать не любили, а выходцам, говорят, что море, что суша – всё едино...

– Это так. Но выходцы опасаются лезть в старые каменоломни, в пещерные ходы-переходы. А москиты знают каждый провал, каждую трещину в скале.

– В горах по ночам холодно. У мальчиков хоть есть тёплая одежда?

– Вот с этим хорошо. Как раз когда я там гостил, к ним прорвалась стрекоза алонкеев. В тумане проскользнула, под носом у патруля выходцев. Ты же знаешь, алонкеи без приборов чуют направление. Доставили москитам оружие, лекарства. Да, и тёплую одежду тоже привезли.

– Надо же! Значит, и от осиянных светом фэев хоть какая-то польза бывает?

– Иногда... А знаешь, я ведь там, на борту стрекозы, приятеля встретил!

Старый циркач заулыбался, подставив солнцу лицо: тёмная кожа, белые зубы, весёлые молодые глаза и, как у всех из расы ша́утис, надбровный валик, в котором пряталось прозрачное третье веко (оно набегает на глаза в воде, когда ша́ути ныряет).

– Приятеля? – подняла брови Айри.

Алонкеи, ещё недавно бывшие владыками морей, презирали островитян и не водили с ними дружбы. Брали дань, вот и всё...

Эшшу рассмеялся и взъерошил свои седые курчавые волосы:

– На стрекозе грузом заправляет алонкей из Круга Серебра. Солидный, серьёзный фэй лет сорока с небольшим. Судно всю ночь играло со смертью, а он встретил нас такой спокойный, аккуратно одетый. Ногти, как положено, покрашены белым лаком, а на лаке – красные точки: он же с дипломатической миссией! Тюки с грузом велел вскрыть и всё пересчитать, а потом подписать расписку. Мол, хоть и бесплатно, но в Круге Серебра на всё – учёт!.. А когда москиты приняли груз, он заметил меня – и узнал. Обрадовался! Всю важность растерял. Напомнил, как тридцать пять лет назад...

Тут Эшшу замолчал и прищурился, припоминая:

– Нет, тридцать шесть уже тому... Помнишь, в шестьдесят девятом году по всему Эниру был шум? Осиянные светом фэи перевернули город – искали пропавшего ребёнка-алонкея. А я тогда его нашёл... Вот это и есть мальчик Лаго. Вырос, сдал экзамены в Круг Серебра... Надо же, как время летит! Я-то его помню восьмилетним.

Айри нетерпеливо дёрнула уголком рта. В другое время она и сама охотно поболтала бы о давних приключениях и о мальчике Лаго, из-за которого в городе и впрямь когда-то случился немалый переполох. Но сейчас ей хотелось слушать только о сыне.

Старый циркач заметил это и продолжил:

– Бейтер спокойно принял заморские подарки. Перед осиянными светом фэями не прыгал на задних лапках. Поблагодарил – и велел москитам переносить тюки на берег. А молодой алонкей с чёрной серьгой в ухе – стало быть, Круг Обсидиана, лекарь... так он надменно спросил Бейтера: почему, мол, островитяне принимают дары без должного почтения? Бейтер лекарю вежливо ответил: нам не милостыню дают, а выплачивают долг. Если бы, говорит, в своё время алонкеи не запрещали феттийцам строить корабли, то сейчас захватчиков, пришедших из-за Границы Ада, встретили бы два флота: алонкейский и феттийский...

– Так и сказал? – восхищённо ахнула Айри.

– Так и сказал. Лекарь покраснел, явно хотел сказать что-то резкое. Но фэй Лаго его одёрнул по-своему, на «рыбьем языке». Юнец хоть и злился, но замолчал, отошёл в сторонку. Что ж, всё понятно. Алонкеям приходится туго, для них сейчас важен любой союзник... А пока меня не было – как вёл себя Нуш?

– Твой приёмыш – славный мальчишка. Выступать со змеями я ему до твоего возвращения всё-таки не велела. Дело опасное, как сказала хрустальная ваза о забивании гвоздей. Нуш пока на представлениях в барабан бьёт. Ничего, справляется.

– Да, у мальчика хорошее чувство ритма. Без этого не научишься змеиным пляскам. Помню, когда я был жрецом, мой учитель говорил...

Эшшу резко оборвал фразу.

Айри искоса глянула на друга. И ведь сколько лет прошло, а до сих пор на Эшшу иногда накатывают переживания из-за того, что жрецы-шаути изгнали его со Змеиного острова!

– А всё равно мальчишка ловит змей, – бодро заговорила женщина, чтобы отвлечь Эшшу от невесёлых мыслей. – Только отвернись – снова жуть ядовитую тащит, лягушек для неё добывает. Сейчас у него в горшке новое страшилище сидит. Он сказал: рубиновый аспид.

– Нуш не ловит змей, – сказал шаути мягким голосом доброго человека, вынужденного много раз повторять одно и то же. – Нуш приглашает змей в гости. И обещает вскоре выпустить. Мы с ним ни за что не лишили бы свободы благородное существо.

– Да знаю я, ты говорил... Но всё-таки у меня сердце не на месте. Вот ребёнок сейчас спит в обнимку с горшком. А вдруг этот рубиновый аспид уползёт и кого-нибудь тяпнет?

Эшшу обернулся, приоткрыл оконце в передней стенке фургона, заглянул внутрь и сказал негромко:

– Нуш не спит. Он медитирует... то есть мысленно беседует с чешуйчатой гостьей. Не будем им мешать.

И оба тише заговорили о суровом Геренхарте, о подлых выходцах из ада и о неуловимом, бесстрашном командире москитов Бейтере Шарго...

* * *

На передке второго фургона сидела невысокая, крепкая, большегрудая женщина. Была она чуть младше Айри, но выглядела гораздо моложе – никто не дал бы ей и сорока, а седина не видна была в светлых волосах.

За её спиной в стенке фургона открылось окошко. Из фургона выглянула прехорошенькая семилетняя девочка. Тряхнула облачком белокурых кудряшек и позвала голосом человека, который собирается поделиться страшной тайной:

– Бабушка! А чего я знаю!.. Ну, ба-аб...

Женщина вздрогнула и, не оборачиваясь, ответила:

– Фина, я же тебя сто раз просила: зови меня по имени! Бабушки-дедушки по домам сидят, а здесь цирк!

– Бабушка Утта, – поправилась девочка (не видя, как женщина поморщилась), – а Нуш рогатку не выкинул! Ему тётя Айри велела выкинуть, а он не выкинул! Ага! Он её под фургоном прицепил, вот!

– Фина, ну в кого ты такая ябеда?

– А мне бабушка Ги́рфа говорила: если видишь – в доме что-то не так, ты сразу скажи старшим, это будет по-хозяйски!

– Фина, бабушка Гирфа осталась в деревне. Ты сама выбрала, с кем жить – с папиной или маминой роднёй.

– Ага! В цирке веселее!

– А раз выбрала, так и живи по-нашему. Не ябедничай. Не подглядывай за всеми. Не подслушивай.

– Ага! – Фина ухитрилась вложить в коротенькое словечко высокий драматический накал непонятой души. Оконце захлопнулось.

Утта хмыкнула и взмахнула трещоткой, подгоняя страуса, замедлившего шаг.

Конечно, она поступила правильно, забрав осиротевшую внучку из деревни. Да и дочь не надо было отпускать из цирка. Ах, влюбилась? Ну и что? Поплакала бы да забыла красивого дурака. А слёзы... да сколько, наверное, слёз ей пришлось пролить у такой свекрови, как Гирфа! Загнали доченьку в могилу, жуки земляные! А красавчик этот деревенский, едва овдовев, тут же снова женился – как же, мол, в доме без бабы? Та, другая, пошла рожать в год по ребёнку. Старшая-то дочка, от первой жены, никому в семье не нужна оказалась. Охотно отдали второй бабушке, в цирк...

Отдали – вот и хвала всем богам! Фина – славная девочка, умная и смелая. А что ябеда и шпионка... ну и ладно, у всякого свои недостатки. Всё равно она для Утты – солнышко и счастье.