Призраки. Том-1.

Часть 1.

Утро младшего сержанта Волкова выдалось не просто несладким — оно было горьким, как порох на губах. Ранний подъём в четыре утра по боевой тревоге никак не вписывался в планы молодого парня. Яркий прожектор впивался в сонные глаза колючим светом, и вой сирены бил по ушам пронзительно и беспощадно. Боевая тревога вырвала его из глубин иной, казалось бы реальности, и теперь мир сузился до холодного бетона казармы и времени, сжатого в кулак.

Встав с кровати, он быстро оделся и вышел на построение, где уже стоял их командир с явно выраженным раздражением. На лице капитана Зарубина читалось недовольство — ведь его собственный сон также был прерван. Он наблюдал за происходящим тяжелым, свинцовым взглядом. Волков, всё ещё пытаясь стряхнуть с себя сонные оковы, шёл неспешно и вызывающе спокойно.

— Волков! Тебя земля несёт или я всё ещё сонный бред вижу?! — рявкнул командир, увидев, как парень плетётся потирая глаза.

— Уточняю задачу, товарищ капитан. Куда бежать и с каким криком? — отозвался Волков, и в его сонной интонации пряталась отточенная, как боевой нож, игла.

— Чтобы через минуту я видел тебя на плацу экипированной боевой единицей, а не сонным овощем! Марш! — Командир выдохнул так, будто пытался этим дыханием сдуть непокорного сержанта с лица земли.

Ответное «Есть!» прозвучало чётко, но без привычной оглушительной резкости.

Оружейная комната встретила его знакомым коктейлем запахов: ржавчина, смазка, старая деревянная мебель и пыль. Дежурный молча протянул АК-74М. Оружие легло в ладонь родной, почти органичной тяжестью — холод металла мгновенно просочился сквозь перчатки, возвращая в реальность. Патроны, нож… На выходе он на ходу, впопыхах накидывал разгрузку, лямки которой тут же начали неумолимо тянуть плечи вниз.

В коридоре царил контролируемый ад. Молодые бойцы, похожие на взъерошенных птенцов, толкались, спотыкались о подсумки, их лица были искажены не пониманием, а животным желанием успеть. Волков лишь усмехнулся уголком губ. Он не бежал. Он плыл сквозь эту суету, как акула сквозь косяк мелкой рыбы, и его спокойствие было броней.

Путь на плац стал туннелем в его собственное прошлое. Мысли текли лениво и густо, как мазут. Решение подписать контракт… Оно не было озарением. Это был побег к структуре, к жёстким границам устава от размытого, пресного одиночества гражданки. Квартира, подаренная государством, за два месяца превратилась в идеальную, стерильную камеру. Тишина в ней не была покоем — она звенела, давила на барабанные перепонки, становилась физически ощутимой. Он, волчонок из детдома, выросший в гомоне других детских голосов, не мог дышать этим вакуумом. Армия стала не службой, а спасением — суровой, но понятной матрицей бытия, где есть приказ, товарищи и враг. Пусть даже пока что врагом были лишь собственные недостатки.

Его путь был стремительным: пехота, а через два месяца — приказ о переводе в новую, экспериментальную штурмовую группу. Не из-за связей, а из-за холодной, хищной эффективности, которую он демонстрировал на полигоне. Через полгода — погоны младшего сержанта и своё отделение. Но «элита» оказалась миражом. Их группа из сорока человек — пять отделений зелёных пацанов — была не подразделением, а смелым и циничным социальным экспериментом. Они глотали теорию, их муштровали на учениях, но за глаза их называли не иначе как «детсадом капитана Зарубина». И командир это знал. Он, мечтавший вести в бой стаю матёрых волков, получил на воспитание выводок шумных щенков. Его вечное недовольство было не просто злостью. Это была ярость творца, которому выдали сырой, негодный материал, но приказали вылепить из него шедевр. И в этом котле напряжения, между молотом насмешек всей части и наковальней требований командира, закалялся характер младшего сержанта Волкова. Он шёл по плацу, и его шаг отбивал чёткий, одинокий ритм — ритм волка, который уже перестал быть щенком, но ещё не стал вожаком.

Холодный осенний воздух резал лёгкие, с каждым вдохом напоминая, что это не сон. Волков шагал по плацу в предрассветной мгле, и его фигура — высокая, мощная, отягощённая снаряжением — казалась призраком из иной, более суровой реальности. Его шаг был твёрдым и безжалостным, как удар метронома, отбивающего время до чего-то неотвратимого. Со стороны можно было принять его за бывалого офицера, а не за двадцатилетнего младшего сержанта. Красивые, резкие черты лица, которые в «той», забытой жизни, возможно, вызывали бы лёгкие улыбки и вздохи, здесь были окаменевшей маской. Он бежал от пустоты гражданского мира, но нашёл ли что-то взамен — большой вопрос. Одно он чувствовал кожей: эта тяжесть на плечах, этот ледяной воздух и эта тишина перед бурей были честнее любой тихой жизни в одиночестве.

Он встал на своё место и поднял взгляд к небу, где ещё держались, цепляясь за ночь, последние звёзды. На него косо смотрели другие командиры отделений. Взгляды были разными — колючая зависть, глухое раздражение. Он был самым молодым, но уже наступил им на пятки, и они не могли этого простить.

И тут плац наполнился шумом. Стук сапог по бетону, лязг оружия, прерывистое, нервное дыхание. Выстроился весь личный состав. В их широко открытых глазах плавало не просто недоумение — животный, слепой страх перед неизвестностью. Тревога ночью — это одно. Но эта тишина, это построение в полной выкладке, когда небо ещё чёрное... Это пахло настоящей бедой. И в этот момент из общего гула выделился, просочился сквозь шум, как луч сквозь толщу воды, единственный чистый звук.

— Привет, Лёш.

Он обернулся. И время на мгновение споткнулось. Катя. Единственная. В этом царстве грубого камуфляжа, пота и металла она была живым нарушением всех правил. Маленькая, почти хрупкая, с лицом, которое забывалось здесь, как сон, — и в то же время несгибаемая. Её светлые волосы, собранные в строгий хвост, казались лучиком в общем сумраке. Но главное была не внешность. Главное — её взгляд. И её молчание. Ко всем она была закрыта. Её взгляд скользил по людям, как луч фонаря по стене — холодный, оценивающий, безличный. Её ответы были краткими, техничными, лишёнными интонации. Она была идеальным медиком-машиной. Но когда её глаза находили Волкова... В них происходило чудо оттепели. Лёд трескался, таял, и из глубины проступало тихое, сокровенное тепло. Её «Доброе утро, Лёш» никогда не звучало холодно. В нём была интонация, в нём была вся невысказанная история их странного товарищества. Она отдавала ему крохи своей человечности, которые берегла как последний патрон. И он был её единственным доверенным лицом в этом стальнодверном мире.

Этот хрупкий мирок был раздавлен одним гнусным хохотом.

— Уф, какая, а! — сержант Валеев, командир второго отделения, нарочито громко, чтобы слышали все, выплюнул эти слова. — Вот бы её ко мне в отделение. Я бы с ней не разлучался. Даже ночью. Особенно ночью.

Фраза повисла в воздухе, густая и липкая, как грязь. Она не просто оскорбляла. Она оскверняла то немногое светлое, что здесь было. Волков не сразу среагировал. Сначала он почувствовал. Ощущение было физическим — будто кто-то дотронулся раскалённым прутом до самого мозга. Всё внутри него вскипело белым, немым пламенем. Пламенем, в котором смешались ярость, желание защиты и глухая, первобытная ненависть. Он даже голову не повернул. Просто его плечи, и без того напряжённые, окаменели. И из его груди вырвался не крик, а низкий, рычащий выдох, который был страшнее любой угрозы.

— Закрой свою пасть! — это рявкнул ефрейтор Орлов, его снайпер. Но это был лишь эхо-сигнал.

Волков медленно, как маятник, повернул голову. Его глаза встретились с глазами Валеева. И в них не было ни злости, ни крика. Там была абсолютная, ледяная пустота. Пустота, в которой уже было принято решение. Пустота, за которой виднелась бездна.

Валеев, встретив этот взгляд, побледнел. Его самодовольная ухмылка сползла с лица, как маска.

— Что ты там вякнул?! — попытался он выкрикнуть Орлову, но голос дал трещину, звучал истерично.

— Тебе повторить? — спросил Волков. Его голос был тихим, ровным и смертельно спокойным. Он сделал один-единственный шаг в сторону Валеева. Всего один. Но в этом шаге была вся мощь его тела, вся воля и вся готовность стереть обидчика в пыль.

И тут случилось то, чего не было ни в одном уставе. Всё отделение Волкова, все восемь человек, разом синхронно повернулись к соседям. Не по команде. По зову крови. Марченко, радист-техник, сжимал в руке увесистый АКС-74У, как дубину. Орлов, снайпер, смотрел на Валеева так, будто уже взял его на мушку. Братья Кузнецовы, три деревенских богатыря, встали плечом к плечу, образовав живую стену. Механик-водитель Плотов просто перехватил в руках тяжелый гаечный ключ, который не успел убрать в рюкзак.

Они были семьёй. Катя была их сестрой, их талисманом, их общей, болезненной нежностью. А Волков был их главой семьи, их альфой. И эта связь, выкованная в тысячах часов муштры и взаимного спасения на учениях, оказалась прочнее любого приказа. В воздухе запахло кровью, которую все уже почувствовали на вкус.

— Ладно... Всё, понял я, — пролепетал Валеев, отводя взгляд и делая вид, что срочно интересуется видом на плацу. Его отделение за ним потупилось.

И в эту гробовую, натянутую тишину врезались твёрдые шаги. На плац вышло командование. Лица командира полка и начальника штаба были гранитно-суровы. А рядом с ними — два чужих офицера. Их лица были гладкими, холодными, как отполированная сталь. Их глаза скользили по строю, не видя людей, видя лишь ресурс, единицы для списания.

Приказ, который огласил полковник, не был набором слов. Это был приговор, медленно и чётко зачитываемый вслух.

«Посёлок Заречье… Обнаружена неучтённая химическая угроза… Местное население подверглось воздействию… Сознательная деятельность подавлена, остались базовые инстинкты: агрессия и голод… Они нападают на всё живое… Группа разведки, отправленная вчера, передала только эти данные… На связь не вышли, на базу не вернулись…»

Каждое слово вбивалось в сознание, как гвоздь. Это не были абстрактные термины с учений. За ними вставала картина ада: тёмные улицы, запах разложения, искажённые лица соседей, идущих на тебя не с просьбой, а с одним желанием — рвать, кусать, пожирать. Задача звучала чётко и чудовищно: войти, зачистить. «Агрессивных особей ликвидировать на месте». Особей. Не людей. Уже нет. «Не проявляющих агрессии — взять для изучения». То есть привести в лабораторию тех, кто ещё похож на человека, чтобы понять, как он стал зверем.

А потом прозвучало самое страшное. Ими будет командовать не Зарубин. Ими будут командовать эти двое чужих: майор Громов и капитан Маслов.

Удар пришёлся не по разуму. Он пришёлся по сердцу. И сердце это забилось в груди капитана Зарубина с такой силой, что, казалось, его рвёт изнутри.

— Товарищ полковник! — Его голос сорвался с самого нутра, хриплый, надломленный, неофицерский. — Разрешите идти со своим отрядом!

Тишина после его слов была оглушительной. Все замерли. Полковник медленно повернулся к нему, его лицо исказила гримаса ярости и недоумения.

— Капитан Зарубин! Кто дал вам право перебивать командира?! — Его крик был пронзительным, свистящим, полным неподдельного бешенства. — Приказ отдан! Командующие назначены! Вы что, правила несения службы забыли?! Какие ещё могут быть вопросы?!

— Но это же… это мои ребята! — выкрикнул Зарубин, и в его голосе зазвенела настоящая, неподдельная боль. Боль отца, которого лишают детей. Он стоял, и всё его тело, покрытое шрамами как памятниками прошлым войнам, дрожало. Его кулаки были сжаты так, что кости хрустели. И самое страшное — в его глазах, всегда таких жёстких, непробиваемых, выступили слёзы. Они не текли ещё, они просто стояли там, делая его взгляд детским, беспомощным и невероятно уязвимым.

Все видели это. Видели, как ломается их «папа», их железный капитан. И это зрелище было страшнее любого приказа о смертельной миссии.

— Товарищ капитан, не надо, — тихо, но так, чтобы слышно было в мёртвой тишине, сказал Волков. Он не обернулся. Говорил в пространство. — Сидя за решёткой, вы нам не поможете.

Эти слова добили Зарубина. Он сморщился, будто от физического удара. Вся его ярость, вся любовь, весь отцовский гнев схлынули, оставив после себя только леденящую пустоту поражения. Он сглотнул комок в горле, и это было громко.

— Никак нет… товарищ полковник, — выдохнул он. И в этом выдохе была сдана вся его жизнь. Не карьера. Жизнь.

— Вот и прекрасно. Штурмовой отряд "Гамма", пять минут вам на сборы! — резко и сурово скомандовал командир полка. Капитан Зарубин тихо позвал Волкова.

— Алексей...

— Да, командир.

— Я... я... — голос его сломался. Он не мог найти слов. Все слова были пусты.

— Я знаю, — просто сказал Волков. — Всё знаю.

— Сбереги их, Лёх. Ради всего святого... сбереги. — И капитан Зарубин, железный капитан Зарубин, сделал то, чего не делал никогда. Он обнял своего сержанта. Обнял крепко, по-отцовски, отчаянно. Он прижал щеку к холодной каске Волкова, и его могучие плечи задрожали. В этом объятии не было субординации. В нём была вся голая, неприкрытая правда: страх, гордость, любовь и проклятие собственного бессилия. — Сбереги их всех. И… её. Особенно её. Ради всего святого.

— Командир, — тихо спросил Волков, отходя. — Почему вы всегда называли нас «волчатами»?

Зарубин смотрел ему вслед, и слёзы, наконец, потекли. Они текли по его жёстким, изборождённым шрамами щекам, оставляя блестящие следы.

— «Волки»… — прошептал он так, что, казалось, слышал только ветер. — Это был мой отряд. Лучшие из лучших. Пока всех их не положили в сырую землю… А меня, списанного, поломанного, полуживого… не отправили в отставку, а дали вам. Детский сад. Так над нами смеялись. Но вы… вы не знаете, что вы для меня сделали. Вы… вернули меня к жизни. Вы дали мне возможность снова дышать. А теперь… теперь я теряю вас.

Когда БМП с рёвом завели, Зарубин подошёл к машинам и замер. Он молча смотрел на лица своих бойцов, которые смотрели на него из люков. Он подходил к каждому, хватал за плечо, сжимал так, что кости трещали, смотрел в глаза. И по его лицу, не скрываясь, текли эти предательские, единственные слёзы. Он не стыдился их. Он стыдился того, что остаётся. Стыдился своей безопасности, пока они едут в ад.

— Что здесь за сопливая церемония? — раздался рядом маслянистый, ядовитый голос. Майор Громов, новый командующий, смотрел на сцену с брезгливой усмешкой. — Прощание с воспитателем?

В Зарубине что-то порвалось, что-то в нём снова сломалось в тот миг. Вся его сущность, вся боль, вся ярость свернулись в тугой, смертоносный комок. Он взревел. Не крикнул — именно взревел, как раненый зверь. И бросился на Громова, забыв про звания, про приказы, про всё на свете. Его с силой остановил Волков.

— Не надо, командир. — Снова голос младшего сержанта, теперь спокойный. Решающий. — Его — не сейчас. — И в его глазах, встретившихся с глазами Зарубина, было чёткое, как прицел, послание: «Его — потом. Если вернёмся.»

Бронированные машины с рёвом вынеслись за ворота, оставив после себя облака выхлопа и гробовую тишину. Капитан Зарубин остался стоять один посреди пустого, огромного плаца. Он стоял недвижимо, пока последний звук двигателей не растворился вдали. Ветер вытирал с его щёк следы слёз, но внутри оставалась густая, чёрная пустота, тяжелее любого снаряжения. И в этой пустоте звучал только один, бессильный, обращённый в никуда шёпот, полный такой тоски, что её хватило бы на всех:

— Вернитесь… Просто… вернитесь живыми…