Призыватель-1. Специалист по той стороне

Где-то, когда-то

Жуткий холод, тяжело дышать, каждый шаг дается с адским трудом. Глаза, несмотря на очки, слепит снег, солнце и ярко-синее безбрежное небо вокруг. Где я? Риторический вопрос, на который, наверное, и ответ не нужен. Аннапурна, причем, похоже, северная стена. Видел ее в «Клубе путешественников» в документальном фильме о польском альпинисте Ежи Кукучке, покорителе восьмитисячников. Зачем я сюда полез? Никогда не собирался покорять горы. Скорее, наоборот. Тогда другой вопрос: почему я здесь? И кто те двое, что идут впереди? Впрочем, тоже догадываюсь…

«Мама! Папа!» – пытаюсь кричать.

Бесполезно – хриплое бульканье, срывающееся с моих губ, тут же уносит ветер. Закашливаюсь. Страшно, тяжко, будто хочу сами легкие на снег выхаркать. И, что самое странное, одновременно хочется лечь и уснуть. Я про это в той же передаче слышал. Кажется, «горная болезнь» называется. Говорят, если началось, лучше поворачивать. В том случае, конечно, если вершина не дороже жизни. Мне-то не дороже, точно, а вот родители… Снова пытаюсь докричаться и снова бестолку, разве что кашляю после этого дольше. Все, хватит – жизнь дороже. Фанаты гор – родители, не я. Это они всегда предпочитали восхождения сыну. Вот и пускай идут. А я вниз. Делаю еще шаг вперед и, утвердившись на более-менее ровной площадке, отцепляю карабин.

Идущий передо мной в красном пуховике оборачивается. Идущая. Это мама. Ее лицо бледно, и она открывает рот в беззвучном крике. Кажется, она кричит «Нет!» и еще хочет о чем-то предупредить. Но я не слышу. А в следующий миг понимаю, что поздно. Грохот справа говорит о том, что приближается какая-то дрянь. Смертоносная дрянь. Поворачиваюсь. Так и есть – лавина. Несется по диагонали, с хирургической точностью отсекая меня от идущих впереди родителей. И не просто отсекая – по траектории видно, что сметет их, как мусор щеткой. Без шансов.

Снова ору. Сам не понимаю что. Уже не думаю, что поздно, что не услышат, что кашлять опять буду, что… Мама обреченно поворачивается навстречу приближающейся белой волне, а потом снова смотрит на меня. И отец тоже. Он тоже бледный. Более того – только сейчас замечаю, что их фигуры не вполне плотные. Если присмотреться, сквозь них просвечивает белоснежный склон Аннапурны. Что за… А в следующий момент их сметает. Опять кричу, захлебываясь морозным воздухом, и в этот момент гора будто обращает внимание и на меня. Лавина ударяется об острый выступ на склоне, и выбрасывает в сторону обломок льда размером с человеческую голову. Я замечаю его лишь краем глаза, так как занят выкашливанием легких, и среагировать не успеваю. Обломок бьет меня прямо в грудь, и я лечу. Нет, крылья у меня не раскрылись. Сначала просто качусь, тщетно пытаясь уцепиться за снег хоть чем-нибудь – руками, ледорубом… Последний во время одного из кульбитов вырывается из руки и отлетает в сторону. А я лечу в другую, вернее, вниз: склон в этом месте прорезает глубокая расщелина, в которую я и рушусь вместе с потоком снега.

Полет недолог. Глубина расщелины – метров пятнадцать. Удар! Черт, как больно! Ребра… Несколько штук точно сломаны. Но это все фигня. А как насчет позвоночника? Пррроклятье! Ног не чувствую! Пошевелить не могу. Правда на них снега куча, но все равно хоть минимальный отклик… Какого черта?! Не хочу здесь подыхать! Не хочу, слышишь, Аннапурна?! Я – не родители. Меня здесь быть не должно! У меня своя жизнь! Мне до фени твоя вершина! Я не твой, Аннапурна!!

Последнее я, кажется, ору вслух, поскольку эхо ущелья, глотая звуки, повторяет на разные лады: «Анна… Анна… Анна…» Кричать на кого-то, находясь в полной его власти – не самая лучшая идея. Особенно, если этот кто-то – гора. Снова слышу сильный шум. Кажется, я вызвал еще одну лавину. А над краем расщелины возникают две тени. Точнее, только лица. Это родители, такие, как я их запомнил с детства. Смотрят с печалью и болью. А потом на меня рушится белая холодная волна.

* * * *

Так, где это я? Ночь, а вместо улицы, фонаря и аптеки лес, дорога и кладбище. Со светом все еще хуже, чем у Блока – луна едва пробивается сквозь облачный покров, напоминающий драное одеяло. Холодно, вернее, прохладно – май все-таки и не снежный пояс Аннапурны, а средняя полоса России, судя по пейзажу. Ох ты ж кошкин ёж! А это еще кто? Женщина в белом платье среди могил и пробивающейся травы – припозднилась нынче весна. Блондинка с длинными волнистыми волосами. Стоит спиной ко мне. Хочу ее окликнуть, но она оборачивается сама, и у меня перехватывает дыхание: красивая, черт возьми! А изумрудные глаза с точеного лица смотрят, кажется, прямо мне в душу. В них интерес и удивление. Уверен, что и в моем взгляде то же самое.

А мгновением позже все гаснет.

* * * *

Екатеринбург.

Май 1996 года.

Проснулся я, колотясь в ознобе, и с жуткой головной болью. В этой боли, словно в серной кислоте, растворились жалкие остатки моего и без того невеликого желания вставать и тащиться на работу. Особенно после взгляда на календарь, недвусмысленно сообщавший, что сегодня – тринадцатое мая, понедельник. Халява с праздниками и короткими неделями закончилась, и пора на работу.

Терпеть не могу май! Для меня это самый мерзкий месяц в году. Ну ладно, День Победы можно исключить, но остальное… Помимо переменчивой погоды – то жара, то похолодание с дождями, а однажды еще и снег на Первомай выпал – как-то так по жизни получается, что самые плохие события со мной случаются именно в этом месяце. И началось все семнадцать лет назад вот в этот самый проклятый день – тринадцатого мая.

Взгляд упал на полку стеллажа в углу комнаты, и меня передернуло от внезапного озноба. Фотография в рамочке. Папа с мамой, счастливые, улыбающиеся, на вершине Пика Коммунизма. Я отвернулся. Сколько раз мне хотелось спрятать эту фотографию подальше, чтобы она не мозолила глаза, но меня неизменно что-то останавливало. Возникало жутко неприятное чувство, что это будет предательством их памяти… Память…

У родителей имелась одна страсть, почти болезненная, которая определила не только всю их жизнь, но отчасти и мою. Этой страстью были горы. Оба – фанатичные альпинисты, они принадлежали к элитному классу этой отчаянной профессии и ставили перед собой только самые высокие и сложные цели.

Поэтому я рано познакомился со смертью. Слишком рано. Мне было двенадцать, когда отец с матерью, в очередной раз оставив меня на попечение тети Лены, отправились покорять Аннапурну в составе советской гималайской экспедиции. Это название, как и неизвестные мне тогда слова «Непал» и «Гималаи», впервые прозвучали в нашем доме именно в те далекие дни. Позже я много узнал про Аннапурну. «Белая смерть», «Гора-убийца» – так ее окрестила мировая пресса. По заслугам. Тридцать два процента смертельных случаев – жуткая статистика восхождений. Пополнили ее своими именами и они – мои папа с мамой.

Надо сказать, я плохо знал их, потому что больше времени проводил с тетей, чем с ними. Они месяцами пропадали в горах, по возвращении, правда, осыпая меня подарками, но… подарки ли, в самом деле, были нужны мальчишке детсадовского, а потом младшего школьного возраста? Ему нужны были папа с мамой. Это потом, повзрослев, мы черствеем и сами стремимся сбежать из-под родительской опеки, а тогда…

Хоронили мы пустые гробы на Сибирском кладбище в Екатеринбурге. Аннапурна не отпустила маму с папой даже после смерти, став для них одновременно могилой и шикарным надгробием: тела их, сметенные лавиной в одну из глубоких расщелин, никто даже не пытался извлечь – мертвым уже все равно, а для живых это смертельный риск.

После смерти родителей тетя Лена, которая и раньше-то много курила, и вовсе начала дымить, как паровоз – по две пачки в день. Как она при этом ухитрилась прожить еще восемь лет, даже не представляю. Она умерла через неделю после моего двадцатого дня рождения. Рак легких.

Бывает, что дети погибших альпинистов тоже заболевают горами, и у них появляется идея-фикс одолеть ту гору, что убила их родителей. Со мной такого не случилось. Но страшное слово «Аннапурна» засело где-то в глубине подсознания, время от времени всплывая оттуда кстати и некстати. В мае особенно.

Потому что именно тринадцатого мая мы с тетей Леной узнали о гибели родителей в Гималаях. С тех пор май словно заколдовали: не было практически ни одного года, чтобы в этот месяц не случилась какая-нибудь гадость. И тринадцатое число тут было абсолютным чемпионом: поневоле поверишь во все эти нумерологические суеверия. Шесть лет назад тринадцатого скончалась тетя Лена. А год спустя я в этот день сломал ногу и надолго загремел в больницу.

Только один раз я забыл о проклятии этого дня – ровно год назад, находясь в угаре безумной влюбленности в свою коллегу – Олю из лаборатории теплотехники. Именно тринадцатого мая мне взбрело в голову пригласить ее на свидание. Надо ли говорить, что я получил от ворот поворот? Было бы странно, если б в этот день результат оказался иным…

Чертов май! Ненавижу! И он меня, видимо, тоже. Чего стоят хотя бы те самые сны, которые я вижу с двенадцати лет, и после одного из которых я только что вывалился в реальность?! В них гора. Эта чертова гора. Всегда она. Сначала такая, как я ее себе представлял, потом такая, как я ее увидел по телевизору в программе «Клуб путешественников». Поймите меня правильно – я не был одержим Аннапурной. Напротив – всей душой стремился забыть о ней, вычеркнуть эту проклятую гору из своей жизни. Но проще сказать, чем сделать. Сны не отпускали. В них около горы оказывался я. Сначала летал над ней. Сам, без всякого летательного аппарата, как дети обычно во снах летают. Только тут сны всегда кончались одинаково. Меня притягивало к горе, и я со страшной скоростью падал на ее ледяные склоны. Самого удара во снах не было – я всегда просыпался за мгновение до… и всегда в холодном поту. Потом сюжет сменился: я падал в пропасть. До дна тоже не долетал, и силуэта горы не видел, но не сомневался, что это была она – «Белая смерть».

Первые несколько лет после гибели родителей я видел эти сны постоянно. Они вконец меня измучили. Тетю Лену это очень беспокоило, и она меня даже к психологу водила. Я его помню. Павел Робертович. Классический такой типаж профессора с усами, бородкой клинышком и чем-то наподобие чеховского пенсне на носу. Хороший был дядька. И психолог хороший – он научил меня бороться с этим наваждением. Помогло. Сны отступили, но не ушли совсем – в каждом мае они возвращались. Тетке я об этом не говорил, не хотел волновать. А потом сны снова изменились. И новый сюжет был таким, как сегодня. Только раньше в них не было ни блондинки, ни кладбища. Это-то откуда взялось? Но самое странное: уходил май, уходили и сны, будто злокозненный месяц насылал их специально, чтобы помучить меня.

* * * *

На работу я, однако, пошел – куда я денусь с этой подводной лодки? По дороге пришлось зайти в аптеку – обезболивающее кончилось. Скоро, боюсь, я его лошадиными дозами глотать начну – помогает плохо. Особенно после таких снов. Устал… Надоело. Сегодня, конечно, – пик всяких гадостей, но так-то еще три недели терпеть. Но не боль же! Время до работы еще оставалось, и я заскочил в магазин – купить бутылку воды – не могу принимать анальгин насухую. В отличие от аптеки, очередь там была приличная, а потому, когда я выскакивал из магазина, то уже изрядно спешил. В одной руке у меня была бутылка, а в другой – сдача.

У выхода из магазина дежурила сгорбленная старушонка и выпрашивала мелочь у прохожих.

– Подайте Христа ради, люди добрые! – монотонно повторяла она. – На лекарства не хватает!

Вид у бабки действительно был довольно жалкий, так что, держу пари, подавали ей довольно часто. Да и место она выбрала для своего промысла весьма удачное: многие, выходя из магазина, просто еще не успевали спрятать мелочь, а не подать, держа в руках деньги, большинству не позволяла совесть. Оценив находчивость старушки, я вручил ей ту часть сдачи, которая была в монетах – кошелек легче будет.

– Дай Бог тебе здо… – начала было бабка долдонить заученную фразу, но осеклась, глядя на меня расширившимися глазами, словно увидела пришельца с того света.

Я ответил ей столь же удивленным взглядом, ибо такой реакции на мою скромную персону, честно говоря, не ожидал. Продлилась эта немая сцена секунды три, после чего я, отвернувшись, хотел уже проследовать дальше, так как не имел ни малейшего желания разбираться в причинах испуга старого, а возможно, и больного на всю голову человека. Но старушка придержала меня за локоть:

– Постой, милок!

– Ну? – обернулся я к ней с некоторым уже раздражением.

– Будь осторожен, милок: Печать на тебе!

– Какая печать? – ошарашенно спросил я.

– Печать нави.

– Что-что?

– Больше я ничего не скажу. Но мой тебе совет: сходи в церковь, помолись, свечку поставь! Может, отпустит…

С этими словами нищенка отвернулась и так быстро, как только позволяли ее немощные ноги, пустилась прочь, очевидно, совершенно позабыв про хлебное место. Я посмотрел ей вслед, пожал плечами и пошел дальше. Мало ли что набрешет сумасшедшая старуха? Возможно, если б у меня было не такое поганое настроение и так не болела бы голова, я обратил бы на ее слова большее внимание. А так постарался просто выбросить их из головы – у меня и своих проблем хватало.

* * * *

Чтобы стать полностью омерзительным, этому дню не хватало только одного – моего опоздания на работу. К счастью, этого не произошло. Проходную я миновал вовремя, но когда добрался до рабочего места, времени было уже на пять минут больше, чем положено. Шеф, здороваясь со мной, демонстративно посмотрел на часы, но ничего не сказал – вид у меня, похоже, был такой, что он просто не решился высказывать претензии вслух. И слава богу, а то я мог бы и ответить, забыв о субординации… чтобы потом словить депремирование или вовсе с работы вылететь. Нет, сегодня самой лучшей тактикой для меня было затихариться на рабочем месте, удачно расположившемся между двумя кульманами и компьютером. Широкие чертежные доски отгораживали меня от всего света, давая некоторые шансы просто пережить это чертово тринадцатое мая, обойдясь без лишних контактов с коллегами.

Тут наконец я смог выпить две таблетки анальгина, но, как выяснилось, сделал это зря. Проглотив их, я внезапно ощутил такой резкий приступ тошноты, что спешно вылетел из нашей комнаты, и, прикладывая отчаянные усилия, чтобы не бежать, добрался до туалета. А там тошнота вдруг отступила столь же неожиданно, как нахлынула. Я стоял над умывальником, упираясь в него обеими руками, тяжело дыша, с подрагивающими коленями и холодной испариной на лбу. Ну и голова, конечно, продолжала раскалываться. Какого черта?! Что происходит? Раньше со мной такого не бывало даже после этих самых майских кошмаров. Заболеваю, что ли? Этого еще не хватало!

Подняв глаза от раковины и бросив взгляд в зеркало, я аж заледенел: там за моей спиной отражалась красивая блондинка в белом платье. Та самая блондинка, из сна! И теперь уже в ее чертах мне почудилось что-то знакомое. А в следующий миг отупляющая броня боли и недомогания оказалась пробита.

– Ох ты ж кошкин ёж! – воскликнул я и резко развернулся.

Естественно, за моей спиной никого не было. Вернее, было, но вовсе даже не блондинка, а блондин – мой коллега Дмитрий Минников, в миру – просто Димыч, крупный, коротко стриженый парень, несколько склонный к полноте и обычно невоздержанный на язык. Он только что вышел из дальней кабинки и смотрел на меня с искренним изумлением.

– Саня, ты чего?

– Ничего… – отозвался я, отворачиваясь к зеркалу. На сей раз и с отражением уже было все нормально. – Показалось просто.

– Ага, – он ухмыльнулся без малейших признаков сочувствия. – Ну это бывает. Особенно, после выходных. Зато вчера, наверное, офигенно было?

Димыч хохотнул.

– Да пошел ты! – уныло бросил я.

Не то у меня было самочувствие и настроение, чтобы воспринимать его идиотский юмор.

– Что, совсем погано, да?

– Совсем. – Идея созрела спонтанно и мгновенно. – Слушай, у тебя нет желания сегодня вечером хорошенько нажраться?

– Ммм, прямо в понедельник?! – оживился он. – Очень заманчиво! С желанием-то как раз никаких проблем, а вот с возможностью хуже. Прости, на сегодняшний вечер я уже ангажирован – семейное торжество, будь оно неладно! Может, завтра?

– Может, – равнодушно уронил я.

Подозреваю, завтра уже у меня будут проблемы и с желанием, и с возможностью. Дорога ложка к обеду. Пить в одиночку – последнее дело, но, похоже, придется. Отключиться от этой мерзкой реальности мне сегодня вечером решительно необходимо.

* * * *

Это был странный день. Мутный и неприятный. Правда, анальгин помог худо-бедно справиться с мигренью, но взамен пришла какая-то ватная глухота и туман в голове. Соображалось плохо. Я честно пытался сосредоточиться на работе, но эффективность моя сегодня была такой, что шеф мог бы с чистой совестью поставить мне прогул. Лицо блондинки из сна, а потом из зеркала снова и снова всплывало у меня перед глазами. Почему, черт побери, оно кажется мне знакомым? Я готов был поклясться, что никогда в жизни ее не встречал. Внешность столь эффектная и яркая, что встретишь – не забудешь… Ну, кто-то вроде Димыча, который вовсе не страдал комплексами из-за своей склонности к полноте и менял женщин как перчатки, мог бы и забыть, но не я с практически отсутствующей личной жизнью!

А еще всплыла эта фраза старухи-нищенки. «Печать на тебе. Печать нави». Вот когда вспомнилась! К чему бы? Как одно связано с другим? И связано ли вообще? Навь, навь… Где-то я слышал это слово. Что-то мифологическое вроде. Надо будет дома в книжках порыться... Тьфу ты, о чем я только думаю?! Бабка точно сдвинутая, без вариантов! Какая печать?! Бред!

Но со снами надо что-то делать. С каждым годом я реагирую на них все хуже и хуже. И почему такая странная регулярность? Именно май. Все понятно, гнусный, конечно, месяц, но чтоб настолько… Найти, что ли, психолога того, Павла Робертовича? Если он мне тогда помог, может, и сейчас… Где-то у меня был его телефон. Скорее всего, в кладовке, в вещах тети Лены… Или уж не суетиться под тесаком, а просто пережить очередной май и успокоиться?

Неожиданно я поймал себя на том, что рисую. В принципе, в этом не было ничего особенного: рисую я хорошо с детства и, когда сижу в задумчивости, частенько беру бумагу, карандаш или ручку и калякаю что-нибудь спонтанное. Обычно это какие-нибудь животные – акулы там, волки, а иногда – корабли или языки пламени… А иногда черепа. Это когда у меня плохое настроение.

Вот и сейчас, опуская взгляд на лежащий передо мной лист бумаги, я ожидал увидеть пустые глазницы и мертвый оскал. Но на этот раз мне удалось себя удивить, причем чуть ли не до падения со стула.

Это была она – блондинка из сна. Поразительно, как много я запомнил и как подробно запечатлел, даже сам того не замечая и думая о своем. Я читал о подобном явлении. Кажется, в эзотерике оно называется автоматическим письмом. В моем случае – автоматическое рисование. На меня смотрело лицо молодой женщины, скорее треугольное, чем круглое, с узким прямым носом, небольшим ртом и пухлыми губами. Едва заметная родинка на правой щеке, ямочка на подбородке. Длинные волнистые волосы до плеч, глубокие выразительные глаза, посаженные чуть шире, чем того требовали классические пропорции. Цвет глаз? Он, как это обычно пишется в чертежах, условно не показан. Да и как его покажешь, когда в руках один простой карандаш? Но, помнится, глаза у нее зеленые.

А ведь красиво получилось! Я аж сам залюбовался. Конечно, заслугу тут следовало разделить поровну между художником и моделью – женщиной, способной вдохновить любого творческого человека.

Прямо над ухом кто-то негромко присвистнул, заставив меня вздрогнуть. Конечно же, это был Димыч. Он, не отрываясь, смотрел на мое творение, и даже его всегдашняя усмешка исчезла, отчего этот клоун стал выглядеть почти серьезным.

– Палишься, дорогой товарищ! – вполголоса заговорщическим тоном попенял мне Димыч. – А если б это был не я, а шеф? Он-то, небось, думает, что ты пашешь в поте лица, а тебя на искусство потянуло! – Минников хихикнул, но тут же снова стал серьезным. – Если уж на тебя после вчерашних возлияний романтический настрой накатил, не теряй бдительности.

– Спасибо, Димыч, учту на будущее.

Его взгляд снова упал на портрет.

– Классно рисуешь! Можно поближе взглянуть?

– Почему нет?

Взяв портрет в руки, Минников его еще с минуту разглядывал.

– Хороша! Кто такая?

– Все тебе расскажи… – проворчал я.

– Ну все-то не надо, – Димыч ухмыльнулся. – Но от общих сведений, приправленных кое-какими интересными подробностями, я бы не отказался.

– И мы бы не отказались! – Из-за щита, отделяющего отсек, в котором сидел я, от соседнего, вынырнули головы Андрюхи Тартышного и Нины Петровны Молотовой.

Мысленно я застонал: Тартышный патологически не умел хранить секреты, а Нина Петровна – вообще особый случай. Она вот-вот должна была разменять шестой десяток, но активно молодилась и больше всех из старшего поколения водилась с молодежью, усердно доказывая, что она «в доску своя девчонка». При этом Нина Петровна числилась в отделе главной сплетницей, так что Тартышный по сравнению с ней казался молчуном и скромнягой. Короче, я попал, причем, как выражаются новые русские, конкретно.

Сперва я решил отделаться малой кровью, просто сказав правду:

– Приснилась она мне!

– Нууу, так неинтересно! – надула губы Нина Петровна.

– Точняк, – поддакнул Димыч. – И сдается мне, дорогой товарищ, что ты нам горбатого лепишь.

– Ну, хоть имя-то ее можешь сказать? – взмолился Андрюха.

– Для начала, – добавила Молотова.

– И тогда вы отстанете? – спросил я, не особо надеясь на положительный ответ.

– Нет, конечно! – ухмыльнулся Димыч. – Но на небольшую передышку можешь рассчитывать.

– Ее зовут Анна, – неожиданно вырвалось у меня. Позже я и сам не мог понять, с чего вдруг мне пришло в голову именно это имя. Но вырвалось и вырвалось, слово – не воробей.

– Красивое имя, – оценил Андрюха.

– Главное, редкое, – сострила цитатой Нина Петровна, и трое «дознавателей» рассмеялись.

Я же лишь вымучил улыбку – настроения шутить не было совершенно. К тому же рисовалась «веселая» перспектива весь оставшийся день отбиваться от настойчивых расспросов любопытствующих коллег. Отсутствие у меня на середине третьего десятка жены и даже подруги отдельские кумушки воспринимали как личный вызов и поставили себе целью непременно меня женить. Мимо такой новости, как портрет прекрасной незнакомки у меня на столе, они уж никак не пройдут.

* * * *

Передышка продлилась целых полтора часа – гораздо дольше, чем я мог рассчитывать в самых смелых мечтах. Правда, этому в немалой степени способствовал вернувшийся с совещания шеф. В присутствии начальства коллеги поостереглись устраивать мне допрос с пристрастием. Но эту паузу коллеги использовали с толком: сарафанное радио сработало на славу, и вскоре весь отдел знал об этой истории в три раза больше, чем было на самом деле… При том, что про «самое дело» я сам не знал практически ничего.

Разгоняться стали перед обедом – улучая любую возможность, подходили ко мне поодиночке, парами или группами, хотели взглянуть на портрет, за который я уже мысленно костерил себя на чем свет стоит, а потом начинали задавать вопросы.

Я отбивался героически – спартанцы в Фермопильском проходе отдыхают! Я шел в отказ, под любым предлогом сваливал из отдела, делал вид, что жутко занят работой, и, наконец, отмалчивался, демонстрируя окружающим загадочную улыбку а-ля Мона Лиза. Но меня все-таки дожали. Пришлось врать, придумывая несуществующую историю прямо на ходу. Ну, в самом деле, не рассказывать же правду про настойчиво повторяющиеся бредовые сны и странное отражение в туалетном зеркале! Я и так в отделе слыл странным, а после таких историй меня и вовсе записали бы в полные психи. Да и зачем, какой смысл? Легкий романтичный вымысел, он же интереснее и приятнее некрасивой и жутковатой правды! Так что либо молчать, либо врать. Врать лучше, потому что молчание только разжигает любопытство и порождает домыслы. А когда врешь, ты хотя бы отчасти управляешь вакханалией чужого воображения, задаешь ему вектор. Вот и пришлось включить фантазию. Постепенно история, с моей легкой руки, стала обрастать подробностями, а призрачный силуэт несуществующей Анны – обретать плоть. Придуманную, разумеется.

Так появилась история про мимолетную встречу в аэропорту, про девушку, которая, услышав превосходное оксфордское произношение диктора, объявляющего по-английски посадку на рейсы, принялась дирижировать его речью, словно оркестром, чем вызвала мою улыбку. Про то, как мы с ней разговорились и быстро нашли общий язык. Про то, как внезапно объявили ее рейс в Новосибирск и она так заспешила, что мы даже телефонами не успели обменяться.

Кумушки охали, ахали, сочувствовали. Кто-то даже прослезился. Мужская половина реагировала более сдержанно и давала советы, как найти прекрасную незнакомку. Так или иначе, рассказ мой никого не оставил равнодушным.

Во всей этой катавасии, как ни странно, было два жирных плюса. Во-первых, она отвлекла меня от мрачных размышлений, всегда сопутствующих тринадцатому мая. А во-вторых, за ней как-то незаметно прошел рабочий день, и к его концу из моей головы напрочь вылетели мысли о Печати нави и моих снах, с которыми надо что-то делать.

Вдобавок вечером мне позвонил Григорий Станков, мой институтский друг, проживающий в Дегтярске, и заявил, что, по случаю своего двадцать седьмого дня рождения, который будет в среду пятнадцатого, непременно ждет меня у себя дома в следующие выходные, а еще лучше – в пятницу. Для разнообразия, хоть одна хорошая новость. Похоже, на этой неделе я все-таки напьюсь, причем по хорошему поводу и в отличной компании.