Про адаптацию и реинкарнацию

«Мы рождены, чтоб сказку сделать былью?»

– Ну-у-у!.. Не чокаясь, – поднял стаканы коллектив и с профессиональным достоинством опрокинул внутрь организма, а после потянулся за закусью.

– Правду говоря, мужики, не шибко хороший человек был покойный, – задумчиво прищурился вдаль токарь шестого разряда Артём, уважительно именуемый в народе Селивёрстыч, и аккуратно положил в рот тонкий ломтик копчёной колбаски. Не вилкой положил – рукой! Ибо всему своё место. В ресторане, скажем, или на смотринах у родителей невесты, хошь – не хошь, бери вилку, хоть бы до этого ничего тоньше лопаты не держал. А плов с блюда и нарезку с газетки изволь есть, как велит обычай, даже если тебе час назад торжественно вручали «Скрипку Паганини» за виртуозное исполнение симфонии «ля минор». Тем более, что с таким виртуозом, как Артём Селивёрстович, сам Паганини счёл бы за честь колбаску руками трескать.

– Да ты что, Селивёрстыч! Разве так можно о покойном? – отмахнулся, словно в священном ужасе, слесарь-наладчик Никитка. – Скажешь тоже – не шибко хороший... Да об ЭТОМ иначей как «шибко пакостный» и говорить грех!

Попутно Никитка трудолюбиво делал третью попытку накидать на бутерброд, и без того щедро намазанный салом, ещё и кабачковой икрой. Он вообще не искал лёгких путей ни в жизни, ни в работе, за что и прозван был «слесарем по непонятному оборудованию». Тупо прикрутить куда надо кислородный шланг было выше его сил. Но когда снабженцы достали супертехнологичный агрегат с инструкцией на чистом сингалезском (ну, где нашли), только Никитка смог его запустить, причём сингалезцы очень бы удивились, что так можно было, а удивившись, кинулись бы переделывать и заново патентовать. Автору же прорывной модернизации достались коньячок от начальства, премия от бухгалтерии и благодать от ниспославших вдохновение горних сфер.

– Усматриваю в сём, дру́ги, высшую справедливость, – веско покивал участковый электрик Ефим Потапыч, смакуя с видом завзятого гурмана тонкий ломтичек густо перчёного сала. Без хлеба. Потому что свято исповедовал принцип – кто горе знает, тот сало без хлеба употребляет. А Ефим Потапыч, таки, знал! Ибо, как ветеран производства, был одним из немногих, кто своими глазами видел легендарное Пришествие. За это, да за страшилки стариковские он даже получил от младших товарищей кличку дед Постап или просто Постапыч, но не обижался, лишь ворчал снисходительно, мол, смейтесь-смейтесь, видно мало вас «гравитяпка» за такое-то место тяпала. А за какое именно место, загадочно умалчивал.

– Ну, значит, так ему, вражине, и надо, – подытожил коллектив и налил по-новой.

Со свеже преставившимся «вражиной», в миру – старшим мастером Шкуренко (а проще – Шкура), вышла незадача, вроде как несчастный случай на производстве. Постапыч, обходя по обыкновению вверенное электрическое хозяйство (а заодно, тщательно уклоняясь от попыток начальства нагрузить работой), решил проверить состояние некоего очень важного распределительного щита. Заначка, спрятанная в нём, оказалась на месте, а прикормленная на той заначке «кондрашка» – нет. И как наглядное свидетельство, кого та «кондрашка» хватила, на полу лежал, вытянувшись в струнку, сам старший мастер: с застывшим на лице «ага!» и скрюченными в хватательном рефлексе пальцами. И, вроде как, уже не дышал.

Постапыч не стал предаваться унынию, а быстренько ликвидировал компромат, накрыл пострадавшему лицо носовым платком и скорбно замер над телом. Мимо проходила с ведром и шваброй уборщица тётя Маша – и ведро, выпавшее из ослабевших пальцев, звонко прогрохотало на весь коридор. Привлечённая звуком, выглянула технологша Надя – и на высокочастотный визг с панической модуляцией сбежалось уже пол цеха. Подключив, таким образом, общественность, Постапыч тихонько смылся, и даже совесть не мучила. Ибо для кого «Не влезай, убьёт!» написано и в Технике безопасности говорится: «Электрические шкафы должны быть всегда открыты и регулярно проверяться имеющими допуск лицами на предмет обнаружения инородных аномалий, каковые немедленно дезактивируются подручными средствами, а в случае невозможности – вызовом специально обученного персонала». А кто поперед обученного персонала ручки тянет, тот может и без пальчиков остаться... по самые плечики.

Вот по такому печальному случаю собрались в укромном уголке одного из цехов Завода аномальных сплавов лучшие его представители – можно сказать, трудовая аристократия, – чтобы помянуть безвременно усопшего, а заодно культурно отметить окончание смены.

– А заметили ли вы, дру́ги, как всё поменялось вокруг? – после «третьей», которая несмотря на как бы траур, традиционно была «за оссусвущихзесь дам», Постапыча потянуло на былое.

– А то! – поспешил перебить Никитка, пока их аксакал не ударился в воспоминания. – Вот уже и Шкура не промасленные спецовки в шкафах перетряхивает, а средь бела дня в высо-о-окотехнологичном оборудовании шарит.

– И дошарился, лучше бы под забором в засаде сидел, – со значением припечатал кулаком столешницу Селивёрстыч. Остальные намёк поняли и заухмылялись, вспоминая с некоторой даже гордостью тот эпический случай.

...Собрались они тогда в очередной раз поделиться с родным заводом кое-чем, для домашнего хозяйства годящимся. Выбрали ночную смену потемнее и – к забору. Постапыч, как самый старый, остался на стрёме. Селивёрстыч, как бывший десятиборец, подсадил Никитку с грузом, а слесарь, как молодой и ещё на домашних харчах не откормленный, оседлал забор и переправил груз. Но только спустился сам и взялся за мешок, оборачивается – а над ним стоит Шкура с мерзкой ухмылочкой на роже, мол, «ага!». И вариант отмазки «вышел покурить» уже не прокатит. С перепугу Никитка даже про товарищей забыл – привалился к ограждению с компроматом наперевес и только таращился на медленно и со смаком надвигающуюся катастрофу. Но тут раздалось зычное «поберегись!» и трёхметровый забор одним могучим прыжком перемахнул токарь-десятиборец... и всем богатырским весом сел на плечи старшему мастеру. ЧВАК! Так и впечатал в землю, как Божий гнев грешника. Немая сцена: один на стрёме ещё ничего не знает, другой с удивлением смотрит, кого он там убил, третий разрывается между долгом перед товарищами и ответственностью перед обществом... Победила солидарность трудящихся, за что старший мастер потом на этих трудящихся сильно обижался, но доказать ничего не мог.

По этому поводу выпили «за удачу».

– Герои, мне!.. – всё же нашёл повод поворчать старый электрик, ставя стопку и вытягивая из банки крепенький корнишончик. – Хоть бы предупредили внятно.

– Не прибедняйся Постапыч, – вальяжно похлопал его по плечу токарь широкой дланью. – С твоим опытом, опасность впереди шухера чуют. Небось, сразу рванул, как молодой.

– Да ладно, было б что чуять! – не стал отпираться тот. – Разве ж это опасность! Вот когда марсияне по Земле-Матушке из своей звездо-бахалки саданули, вот тогда была ОПАСНОСТЬ!

– Ну да, конечно! – не согласился коллектив. – Ты это Шкуре покойному скажи, когда ему опасней было.

– А-а-а... – отмахнулся электрик. – Так то ж не опасность, то дурость.

– Какая такая дурость? – удивился коллектив.

– А такая!.. Стоит вышка 10 киловольт – значит, не влезай убьёт. Переходишь дорогу – изволь посмотреть сначала налево, потом направо. И не стой, дурень, под стрелой – дербалызнет так, от асфальта не отскребёшься. А опасность – это другое! Это в инструкции не распишешь, указателями не укажешь, это... это...

– ...Экзистенционально! – с пафосом вставил токарь, но заметил удивлённый взгляд коллектива и смутился. – А я что, это Наточка моя говорит...

Коллектив не понял, но авторитет Натальи Викторовны признал.

– ...Да-да, оно самое – «анально»... – перевёл на доступный Постапыч. – Когда аж нутро скручивает – шагу ступить не даёт. Вот это – опасность!

– О! Так у меня тож’ так было! – обрадовался Никитка. – Иду как-то с ночи голодный, а тут чебуреки продают. И пахнут же ж, гадюки, аж нутро крутит! Ну как тут удержаться? А оно потом КАК скрутило! Еле до дома добежал... Только, как же так, Постапыч, шо ж оно и до того крутит, и после? Где логика?! – развёл он руками, изобразив известного убогого, которому не додали копеечку. Да так талантливо, что будь то в опере – сорвал бы аплодисменты, а коллектив лишь хмыкнул понимающе.

– Всё правильно, – рассудительно пояснил Селивёрстыч. – Это есть такой феномен, называется чревовещание. Хотел ты пройти мимо чебуреков, а чрево вещает: «Стой, не проходи мимо!» Ты, такой довольный, наедаешься, а оно тебе: «Нажрался, дурак? Теперь, беги бегом, бо обос...»

– Цыц, охальники, – прервал дискуссию Постапыч. – Нашли, о чём за столом разговаривать. Как нехристи, прямо! Или эти... как их?..

– ...схизматики и христопродавцы, – подсказал токарь.

– Во-во, они самые, – согласился ветеран производства, а Никитка только с уважением посмотрел на старших товарищей. – Только вот что я вам скажу, мои смешливые дру́ги, много повидал я вас, таких весёлых – кто уж на кладбище давно, а от кого и похоронить нечего. Считай, полста лет прошло с лишком, забыли, как оно всё начиналось!

– Да знаем мы!.. – попытался отмахнуться Никитка, но старый электрик отмахиваться не позволил.

– Знаешь ты капсю, да и ту не всю... К примеру, что ведьмин студень с человеком делает, знаешь?

– В смысле?! – как-то даже не понял Никитка. – Ну-у, знаю, конечно, кто ж их, торчков этих, не знает. Шарятся вечно по подвалам, а потом «иные миры» видят.

– Вот! А в моё время ведьмин студень человека узлом завязывал и мозги через... это самое... выжимал. И вроде шевелится человек, и говорит что-то, глазками лупает, а не человек это вовсе – кукла поломатая, не понять, как вообще живёт, если все органы на фарш переверчены. Вот!.. А ещё этот, ну которая торнадка...

– Локальный межпространственный гравитационный вихрь, – продекламировал Селивёрстыч. Народ даже удивился.

– Ты-то откуда знаешь?

– Наточка своим студентам лекцию читала по городским аномалиям.

– А ты при чём?

– Так она ж на мне репетировала!

– А-а-а... – не то восхитился, не то посочувствовал коллектив.

– Ну так что – торнадка? – всё же вернулся к теме заинтригованный слесарь.

– Вот ты, Никитка, к примеру, где её видел?

– Да-а-а... – почему-то огорчился тот. – Во дворе видел! ЖЕК на ней площадку обустроил, так теперь не поспишь после смены – дети целый день орут, как оглашенные, хоть окно замуровуй.

– Ну-у, это щас стали обустраивать. – Взгляд токаря мечтательно закатился «в прекрасное далёко». – В моё-то время забором с вешками ограждали – отакенным! Чтоб детвора, не дай бог, не лазила. Ага, щас!.. Мы с пацанами тайно, по ночам бегали «на торнадку кататься». Эх, клёво было! Однажды милиция поймала, так батя потом так ремнём всыпал, да ещё всю плешь проел, мол, как это опасно!

– И что?.. – живо заинтересовался Никитка, впечатлённый образом человека, лупившего ремнём самого Селивёрстыча.

– Не по-мог-ло, – со вздохом произнёс по слогам токарь.

И столько скорби за бесцельно потраченные родительские усилия было в его могутной фигуре, что коллектив опять заухмылялся.

– Вот-вот! – Постапыч отперхал то, что канало у него за смех, и вознёс указующий перст. – Взрослые-то ещё помнили, что оно – смерти подобно и ни-ни его трогать, а дети уже распробовали, и оказалось – можно! И вот так во всём, дру́ги, о чём я вам и толкую! В конце концов, вы сами-то кто?

– Кто? – заинтересовались коллеги.

– Мастера! – с важностью выдал Постапыч. – Притом, мастера, каких мало.

– Как мало?! Как мало?! – чего-то взволновался Никитка.

– А что, много?

– Так, вообще нету!

– А-а-а... ну да, – принял поправку коллектив.

– А откуда оно – это мастерство, думали? – продолжил Постапыч.

– Свыше!.. От верблюда!.. – сгоряча взялись было отвечать товарищи, но слегка охолонув, вынесли более взвешенное решение: – А хрен его знает.

– Во-от! – Постапыч, ничего не объясняя, многозначительно вознёс указующий перст. – А на заводе? Думаете, всегда была та «штукуёвина», что у нас сплавы формирует? А которая заготовки плющит? А та «Зона-2», которая – «аномальный смеситель», прости Господи? Там вообще подходить боязно! Оглянуться не успеешь, как наизнанку вывернет и моргать с этого самого... заставит. И хорошо, если со своего! А эти молокососы, инженер-технологи, только смеются, мол, ретроград я и вообще – старый пень. Ну и пень, зато помню, как таких вот, энтузиастов, пачками в спецгробах выносили, когда они за очередную «трындыбредину» хватались. Каждый запуск же был – как в Космос! Так что, дру́ги, и мы, в Зоне живучи, об неё, родимую, пообтёрлись, и она к нам притерпелась, можно сказать, приняла. Как своих.

– Адаптация! – торжественно подытожил токарь-десятиборец, большой любитель умных слов и своей умной супруги, знавшей эти слова в изрядном количестве.

– Ну, за неё, родимую! – разлили они по ещё одной, но только взяли наизготовку, как совсем рядом раздались шаркающие шаги, и на столешницу легла чья-то косая тень.

Никитка, поднял взгляд и... так и замер с недонесенной стопкой у приоткрытого рта. Селивёрстыч увидал его пантомиму, обернулся и тоже онемел. Только Постапыч сначала с сожалением отставил стопку, помянув про себя чью-то мать, а потом вдруг расплылся сладенькой улыбочкой:

– Здра-а-авствуйте, Богдан Мартынович! – выдал он слащавым, исполненным подхалимажа голосом. – Что ж вам не спится-то, дорогой товарищ? А мы тут, решили добрым, так сказать, словом... Может с нами?

Старший мастер Шкуренко, собственной персоной, отстранённо кивнул коллективу и криво улыбнулся остаткам поминальной трапезы в свою честь, мол, куда же. Но Постапыча это не остановило.

– Так за здравие!

– Ну, это можно, – скромно и даже как-то стесняясь, согласился старший мастер, принимая ёмкость электрика, а уж тот, недолго думая, отобрал себе порцию у зависшего токаря.

Коллектив лишь ошарашено пронаблюдал, как глубоко скорбящий электрик чокается с безвременно усопшим мастером за того здоровье, потом вместе слажено «крякают» и заедают хлебцем с селёдочкой.

– Ну ладно, отдыхайте, коллеги, отдыхайте, – наконец, благодушно махнул рукой «покойный». – Не буду вам мешать. – И неторопливо покинул место правонарушения, так ни разу оному не воспротивившись.

Когда шарканье затихло в глубине коридора, Никитка вдруг очнулся и одним махом опрокинул в себя стопку.

– Обалдеть! – выдавил он враз охрипшим голосом.

– Надо же, как «помер», так стал человеком, – покрутил головой Селивёрстыч.

– Ну так, а я вам о чём битый час толкую? – поднял указательный палец электрик. – Это ж она и есть – та самая... ну, как её...

– Реинкарнация? – с готовностью подсказал Селивёрстыч.

– Тьфу на тебя! – обиделся Постапыч. – Ещё не хватало... Адаптация, о!

– Ну... тогда вздрогнули! За адаптацию!

– ...Не чёкаясь.

– Почему?

– На всякий случай. А то вдруг, всё же эта... как её... О, реинкарнация!