Про подменыша и лунную царевну

— Эта сказка мне не нравится, мам, она скучная.

— А по-моему, смешная… мне в детстве нравилась.

— Почитай лучше про подменыша и царевну.

— Не надо, мам! Она опять во сне орать будет!

— Не буду! Мам, ну пожалуйста…

— Не ругайтесь. Почитаю, только обещай, что ночью будешь спокойно спать.

***

В дальнем-дальнем лесу за рогатой горой жили однажды старик со старухой. И был у них сын, ладный да справный мальчишка. И вот как-то понадобилось им ехать на ярмарку в город на несколько дней, оставили они его на хозяйстве и строго-настрого запретили по вечеру выходить во двор и смотреть в сторону рогатой горы.

Светлые ночи тогда стояли, луна была круглая как монетка, и через луну как окошко могли пролезть ночные детки. Царапучие, приставучие, вороватые. Они тащили все, что им приглянется.

Мальчик не прислушался к родительскому совету, нет-нет, да посматривал в сторону рогатой горы. Любопытно было ему, как ночные детки выглядят. Он думал, что уж если они вылезут, то справится как-нибудь, не даст ничего из родительского добра украсть.

Но когда на одном из рогов висела луна, оттуда на мальчика глянула лунная царевна. Понравился ей мальчик, и она его утащила.

А вместо него подменыша оставила, сделанного из деревянного бревна. По виду не отличишь, только говорить не умел да неуклюжий был. Что в руки не возьмет, все уронит, все сломает.

***

Тишина проглатывала город. Она ползла по улицам, начиная с восточных окраин, по которым сильнее всего прошлись искажения, гнездилась в закрытых кварталах исторического центра, плыла с рекой к морю, где на приколе уже больше года стояли корабли. Широкая полоса искажений, протянувшаяся поперек фарватера, закрыла вход и выход в Гренгавиум.

А ведь первое время Уне хотелось заткнуть уши от воя сирен, спешащих туда-сюда машин спасательной службы, от грохота разбираемых развалов, от плача измененных, которых сгоняли в центры помощи. От стрекота наблюдательных коптеров, которые запускали для контроля за безопасностью, от гудков оповещений об очередной волне пространственной бури…

Эти звуки сводили с ума, не давали забыть о том, что ломалось прямо на глазах.

Потом все — так казалось — стало успокаиваться.

Машин на улицах стало меньше — и Уна радовалась, ведь это значило, что жизнь налаживается, разрушенные кварталы разбирают, а новые волны пространственных искажений слабеют.

По улицам ходили бригады гражданской обороны, проверяли убежища, доставляли лекарства и помогали измененным добраться до специально оборудованных лагерей. На стенах домов развесили памятки о ближайших убежищах и лагерях, поставили терминалы с кнопками вызова помощи. По радио передавали подробнейшие инструкции на любой случай.

И постоянно напоминали, что все будет хорошо.

— Какой кошмар происходит, — говорила Уна соседке, с которой стояла в очереди за сухпайком, — но ничего, мы вот сейчас потерпим, а потом снова все отстроим, что поделать.

— Я все понимаю, — говорила Уна, подписывая документы об отказе отправки мужа в медцентр. — Но ему гораздо лучше будет дома, мы сделаем все так, как написано в пособии. Я уверена, что все будет хорошо.

— Ужас какой, — говорила Уна бригадиру группы гражданской обороны, — конечно, я не буду пока ходить через этот район. Надеюсь, скоро все будет в порядке.

— Я не очень боюсь, — говорила Уна встреченной на улице бывшей коллеге, — так-то я раньше ходила в школу борьбы, если что, я защититься сумею. Но у нас в районе тихо, бандитов нет.

— Ничего, мои хорошие, — говорила Уна детям в тот вечер, когда отключили электричество, — мы поставим на подоконник все ночники, они за день зарядятся на солнце, и завтра вечером будем при свете. Зато плита работает на конденсаторах, она сама заряжается. Это все временно. Потом все будет хорошо, слышали, что по радио говорили?

— Когда наступит лето, — говорила Уна младшей дочери, которой больше нельзя было гулять одной, — мы обязательно поедем на дачу… снимем ту же самую, что обычно, на Еловом побережье. Там можно будет хоть все время гулять. И отдохнем. Папе наверняка станет лучше.

Дочка кивала, радуясь планам, а сын отводил глаза.

Почти все собеседники Уны отводили глаза.

***

Родители вернулись, и понять не могут, что случилось с сыном. Водили к знающему человеку, а тот руками развел и говорит: нет тут мальчика, есть подменыш, а где настоящий мальчик, того не ведаю. Видно, утащили его ночные детки.

Горько плакали родители, а выгнать подменыша рука не поднялась, больно уж похож был на их пропавшего сына.

Долго ли коротко ли, родился у них еще один ребенок. Мальчик тоже справный был, рос как тесто на дрожжах, везде нос свой сунет, про все спросит. И вот вошел он в разум, стал примечать, что братец его старший совсем не похож на других мальчиков в деревне.

Приходит он к отцу с матерью и спрашивает, отчего мой братец не растет и не меняется? Отчего мой братец не разговаривает? Отчего мой братец по ночам на луну смотрит, а меня чуть что — то щипнет, то укусит?

И заплакали родители, рассказали мальчику о том, что давным-давно украли его брата ночные детки, а вместо него оставили деревянную колоду, которая только похожа на человека.

Ничего не сказал мальчик, но про себя решил старшего братца найти и вернуть домой.

И вот когда луна снова стала круглой как монетка, стал мальчик ждать, когда она зацепится за рог горы и оттуда придут ночные детки. Нарочно во дворе выложил напоказ свои самые красивые игрушки и даже узорный пряник, который родители с ярмарки привезли.

А сам приготовил веревку из луба дерева ерканы, которого боятся ночные детки. Карманы набил сушеным плодами дерева ерканы, а на шею повесил заговоренный деревянный круг на веревочке, который малышам в люльки подкладывали.

***

Со временем Уне становилось все тяжелее объяснять окружающим, что надо только потерпеть, а до того не бросать попытки жить как прежде.

Атомные станции останавливали по всему миру — после того как Западный архипелаг, крупнейший из архипелагов Великого океана перестал существовать из-за взрыва станций.

В городе появились грузовики с генераторами на пространственных накопителях, которые заряжались почти сутки, но зато на несколько часов по вечерам везде было электричество.

«Все будет хорошо», — писали в листовках и говорили по радио, и Уна верила, не могла не верить — потому что чего только не было в истории? А потом все налаживалось — и в этот раз будет так же. Главное, считала Уна, не опускать руки и делать хотя бы что-то. Тут она немного жалела, что ее профессия — бухгалтер — ничем не может быть полезной для восстановления города, но делала все посильное, и поначалу, пока позволяли возможности, участвовала в волонтерском движении.

Сухпайки привозили раз в несколько дней и бесплатно раздавали тем, кто временно остался без работы. Вместо магазинов два раза в день по улице проезжала автолавка. Уна такие видела в детстве, когда ездила к бабушке в деревню.

Правда, тогда автолавки не были бронированными.

По ночам Уне не спалось. Первое время от непривычки подводило живот, хотелось есть. Всего лишь пару месяцев назад Уна встала бы, сделала бы себе травяной отвар и перекусила бы чем-нибудь вкусным… муж в шутку побурчал бы, что бока наедает…

Но сейчас не то чтобы вкусного, но и обычного еле-еле хватало. Соша-Лара ворчала, что ненавидит суп, но это был самый простой способ наесться.

Потом Уна привыкла. Даже похудела немного, но радоваться этому не получалось.

А заснуть все равно не могла. Ныли исколотые иглой пальцы, ныла спина — ей пришлось перешить все теплые вещи детей, чтобы подошли по размеру, и каждый день находилось что-то заштопать.

За окнами было слишком тихо, а если выглянуть — слишком темно, ни фонарей, ни светящейся рекламы. Словно город, который совсем недавно был живым, ночью переставал притворяться и лежал мертвый от края до края небес.

***

Мало ли, много ли ждал и вот увидел, как во двор по лунной дорожке бегут маленькие черные тени. Мальчик не растерялся, как поближе подошли, подобрался и накинул веревочную петлю на одного из ночных деток.

Оказался он темненький, страшный, с кожей как кора дерева, с черными блестящими глазами, в обносках и босой. Заверещал ночной, рванулся, но мальчик наперед привязал другой конец веревки к своему поясу. Веди меня, говорит, к себе домой, а то не отпущу, и сгоришь на заре под светом солнца.

Ух и верещал ночной, плакал-убивался, но мальчик твердо стоял на своем: веди, да и все тут.

Смирился ночной и повел мальчика по лунной дорожке.

У входа в лунное царство прыгали два привратника, такие же маленькие и темненькие, как и пойманный ночной. Потребовали плату за вход, но мальчик схитрил, пообещал вдвойне заплатить, когда домой возвращаться будет.

Как только вошли они в лунное царство, так пойманный ночной вдруг изменился — вытянулся, посветлел и стал хорош собой. А все его обноски превратились в изукрашенные серебром и жемчугом одежды. Мальчик отпустил его, как обещал, и тот сразу сбежал.

В лунном царстве не было жилищ как у людей, только росли высокие белые деревья да на холме за серебряной оградой из иглистого льда стоял терем лунной царевны.

Единственная дорога вела к нему, ровная да прямая, усыпанная мелким-мелким песком.

В тереме том было восемь башен, а стены его были выложены глазурованным кирпичом, изукрашенным узорами, какие и у земного царя во дворце отродясь не видали.

***

Вчера подожгли школу. Окна комнаты Уны выходили на двор, и весь день она за шитьем посматривала, как черный дым скрывает здание, как обваливаются внутрь перегородки. В вечерних сумерках останки школы багряно мерцали, и это было бы красиво, если бы не так страшно.

Ее не тушили. Когда только загорелось, сосед сверху позвал Уну во двор, и вместе с другими соседями они проверили, что огонь не перекинется на пристройки и не затронет жилые дома.

Уна думала, что Дани и Соша-Лара будут рады. Какие школьники не мечтают сжечь надоевшее здание?

Но и сын, и дочь без всякой радости смотрели сквозь окно на горящую школу, а девятилетняя Соша-Лара плакала.

Дани уже был в старших классах, и слезы он себе позволить не мог.

— Это дерьмо, мам, — сказал он. — Просто дерьмо.

И Уна не смогла его одернуть.

Просто потому, что не знала, как лучше это все выразить.

Сосед сверху считал, что наступает конец света. Но он на любую беду так говорил, даже когда пару лет назад прорвало водопровод, поэтому Уна привычно не слушала его.

Соседи снизу пропали во время Второй волны. Город тогда трясло и перекраивало несколько дней, а когда все успокоилось, домой вернулась только Лин, старшая дочь. Первое время она обходила все соседние дома — вдруг родители и брат укрылись у кого-то? Потом Уна иногда встречала ее в городе, девушка обходила квартал за кварталом в поисках родных. Уна старалась помогать ей, напоминала о раздаче продуктов и просила одеваться теплее, но Лин просто смотрела на нее сквозь длинные растрепанные волосы и молчала.

Соседи по площадке попали под волну изменения, как и муж Уны. Но если мужа она заперла в комнате, не дав сбежать сразу, а потом потихоньку стала приучать к жизни, как советовали по радио, то соседи изменились всей семьей.

Уна вызывала спасателей, чтобы вскрыть дверь, потому что измененные почти сутки выли от голода и страха, не в состоянии вспомнить, как выйти наружу.

Спасатели отвезли их в специальный лагерь, там добровольцы помогали измененным заново научиться говорить, есть приборами и вообще жить.

Глядя им вслед, Уна впервые подумала о том, что ей повезло. Она тоже могла стать измененной, но… когда они с мужем накопили достаточно денег для внедрения системы баланса, то решили, что первым это сделают мужу. Он был старше, и Уна посчитала, что ему нужнее.

А теперь младшая дочь кормила его с ложки, потому что он забыл как ею пользоваться.

Ее родители пропали во время Первой волны, их улица попала под сильную волну искажений. Уна, пока еще велись разборы завалов, ходила туда раз в два дня, пока квартал целиком не закрыли и не объявили всех погибшими. Уна оплакала их, но все равно в глубине души надеялась, что родители каким-то чудом выбрались.

Родственники мужа из столицы присылали через общих знакомых весточку, что с ними все в порядке, но после Третьей волны больше не отвечали.

Уна считала, что достаточно перетерпеть. Пережить это все. У них вот еще ничего так — дом стоит крепко, волна искажений не задела структуру. Ну, уволили — зато больше времени на семью и домашние дела. Ну, сухпайки. Ну, электричество только два раза в день дают, и вода тоже только тогда. Зато привезли специальный бак с фильтрами, и теперь на крыше собирается дождевая вода… скоро можно будет в любое время дня воду оттуда брать.

Многие подавали заявки на эвакуацию, но пока в Воздушные сады, ближайший безопасный город, увозили только избранных. Уна не знала, кто эти избранные, а соседи судачили о том, что почти все правительство — уже измененные и сидят по спецлагерям, мычат и учатся ложки держать, так что никто их никуда не повезет.

Уна думала, что глупо уезжать. Здесь дом, здесь работа, остается только пережить все эти катастрофы.

И ведь если уедешь, всю квартиру разграбят, а то и сожгут… куда потом возвращаться, на пепелище?

Все это лишь временно.

Когда сгорела школа, ее уверенность поколебалась. Она впервые остановилась и, отвлекшись от повседневных забот, осмотрелась, замечая то, что раньше не видела.

Что-то поломалось вокруг, куда сильнее прежнего.

Спасатели больше не приезжали. Временный терминал вызова во дворе уже несколько дней не работал. Сосед сказал, что Третья и Четвертая волны искажений затронули всех оставшихся с системой баланса. Больше не осталось никого из них в разуме.

Уна целый день пыталась уложить это в голове.

Как это — никого?

А как же разработчики системы баланса? А ученые? А врачи?

А кто будет это все чинить?

В этот день, по дороге в соседний квартал за сухпайком Уна другими глазами смотрела по сторонам.

Увидела, что людей на улице стало меньше.

Что квартал напротив ее дома, где располагался филиал Корпорации баланса, закрыли дополнительной оградой, и теперь на входе стоит человек в военной форме с оружием.

Что больше никто не убирает завалы, не чистит улицы. Осенние листья засы́пали дворы, устлали побуревшими коврами дороги, а возле домов копится мусор, который никто не вывозит.

Радио еще работало, но только раз в день, вечером, когда было электричество. И передавали по нему записи, запомнившиеся уже до зубовного скрежета, никаких новостей.

Оборванные и грязные измененные бродили маленькими стаями, шарахаясь от шума и щеря зубы как дикие животные. Бригады гражданской обороны не патрулировали улицы. Автолавки ездили реже и теперь не принимали наличные деньги, продукты меняли на вещи.

В сухом пыльном воздухе все меньше пахло машинами и металлом, и все больше — морем и травами.

Гренгавиум на самом деле умирал.

Что, если дураки — не те, кто уезжает, а она? Что, если она подвергает детей опасности, оставаясь тут?

Посоветоваться было не с кем. Сосед сверху считал, что уезжают трусы и идиоты, а девушка снизу, Лин, вообще редко разговаривала. Она хмуро смотрела поверх плеча собеседника, и в ее глазах была только усталость. Кажется, она больше не надеялась найти своих родных, но все равно каждый день уходила в город, возвращаясь под вечер.

***

Мальчик обошел всю высокую ограду, в иглах да крючках, нашел огромные ворота резного льда и вошел внутрь. Во дворе важно расхаживали люди в белых одеждах, шитых серебром и драгоценными камнями. Мальчика тотчас подхватили под руки и представили пред очи лунной царевны.

У лунной царевны был алмазный венец, у лунной царевны было шесть платьев, одно поверх другого, каждое изукрашено серебром и камнями, а узор на самом верхнем двигался словно потоки воды под тонким слоем льда. Она так ярко сияла, что мальчик не мог прямо на нее смотреть, только искоса.

И вот странно — искоса-то и видится все иначе. Будто и каменья на ее драгоценном уборе не такие уж блестящие, а платье — и вовсе ветхая ткань, сверху донизу в заплатках.

Царевна спрашивает его, мол, зачем ты пришел, человеческий ребенок?

Чудные дела, говорит мальчик. Вы так богато живете, а воруете у нас беспрестанно. А пришел я за братом, которого вы у нас утащили.

Твой брат, сказала ему царевна, давно уж позабыл вас и себя самого. Хотя он скучен стал, не веселит больше нас, так что если сумеешь пересилить мои чары, то забирай его. А мы хоть позабавимся.

По ее приказу привели из внутренних покоев мальчика — а он не изменился нисколько, как и подменыш. Будто ни мгновения не прошло с тех пор, как его из родного дома украли.

Но как младший брат ни старался, старший не откликался. Младший пел матушкины песни, рассказывал отцовские прибаутки, говорил, как у них дела там, внизу. Все-все рассказал. Старший только столбом стоял да глядел вдаль.

Ночные детки смеются-покатываются, потеха им, даже лунная царевна звонко хохочет, словно клинки друг о друга ударяются.

Тогда мальчик вспомнил про свой оберег. Снял с себя и повесил на шею брату.

Мальчик словно проснулся и огляделся. В изумлении он спросил у младшего брата, кто он такой.

Тут уж ночные детки притихли, а лунная царевна прекратила хохотать. Младший брат рассказал старшему, что уже много лет родители их тоскуют и плачут по пропавшему сыну, а вместо него на земле живет подменыш. Старший брат и сам расплакался и попросил лунную царевну отпустить его домой.

***

А еще менялся ветер, но тогда никто не обращал внимания. Ветер и ветер, подумаешь.

Это потом все стали с точностью до градуса определять направление, особенно если это касалось востока… а пока…

Уна возвращалась из очередного неудачного похода по поиску работы. Знакомая позвала ее утром сходить на одно предприятие у Речной заставы, якобы им нужны были рабочие руки, но оказалось, что слух устарел, и там не то чтобы работы, но и самого предприятия не было. Уна шла обратно уставшая и испуганная.

Ей становилось все страшнее.

Деньги дома были. Они ведь копили — и когда случилась Первая волна, муж настоял, чтобы Уна забрала их из банка.

Может быть, это был одно из его последних разумных решений.

Но деньги сейчас были никому не нужны. Даже такая большая сумма. Люди работали в обмен на вещи и продукты. Дани говорил ей, что его не один раз приглашали в поход по закрытым районам — в поисках продуктов. В таких районах еще оставались продукты в супермаркетах и на складах.

Уна не пустила. Не просто так же их закрыли — там были пространственные искажения: попадешь — и разорвет пополам. Там были одичавшие измененные. Ходили слухи, что те, кого не обучали в лагерях и дома, становились хуже зверей, нападали на обычных людей и грызлись друг с другом.

Уна каждый день все с большей и большей тревогой всматривалась в глаза мужа — когда он ее вспомнит? Когда вспомнит себя?

Или… это уже навсегда?

За два дня до того, как ее жизнь окончательно сломалась, Уна поругалась с сыном. Дани взъярился из-за того, что она в очередной раз не пустила его в рейд с ребятами.

Уне казалось, что это небезопасно. Да и ребята, компания из бывших одноклассников и нескольких молодых людей постарше, казались ей бандой.

Дани наорал на нее, заявил, что она курица и давно уже надо быть поумнее, и ушел, хлопнув дверью.

Уна плакала, в закрытой комнате отчего-то топал ногами и подвывал муж, а Соша-Лара виновато мялась рядом.

— Он насовсем ушел? Мам, насовсем? — спрашивала дочь, и сама готовясь заплакать. — Может, его догнать?

Уна с силой растерла лицо руками.

— Нет, — сипло отозвалась она. — Не навсегда ушел, все вещи ведь оставил. Вернется.

Она сходила умыться, потом попросила Сошу-Лару посидеть тихо, пообедать и покормить отца, а сама отправилась за сухпайком.

Его раздавали каждые десять дней с грузовика, который останавливался в соседнем дворе, но вчера и позавчера грузовик не приехал. Соседи возмущались, пытались договориться, чтобы послать кого-нибудь разузнать, но никто не хотел быть добровольцем.

Уна стояла среди уже довольно поредевшей группы соседей и молчала.

Она не знала. Думать не получалось.

Словно что-то внутри головы сломалось — то, что раньше принимало решения. Уна не знала, что правильно.

Есть ли у них будущее? Смогут ли вернуть тех, кто изменился?

Может быть, Уна слишком устала. Жаль только, что от этого всего никуда не деться. Не взять отпуск от реальности, не спрятаться.

Она даже не обрадовалась приехавшему грузовику. Отстраненно слушала ругань, не отвечала, когда с ней заговаривали знакомые.

А ведь если Дани не вернется до темноты, придется его искать. Но где? Позвать кого-то из соседей на помощь? А кто там остался, кроме Лин и старика Ниножа?

А ветер тем временем крепчал.

Крики в квартире Уна услышала, уже входя в подъезд.

Сначала, конечно, просто встревожилась, мало ли чего кричат. Хотя сейчас не то что раньше, в подъезде жило от силы человек пять.

Чем ближе Уна была к своему этажу, тем сильнее слышались крики и ругань. Потом раздался грохот, взвизг — и тишина.

Последние пролеты Уна бежала, перепрыгивая через ступеньки и задыхаясь.

Дверь была открыта настежь, внутри где-то плакала Соша-Лара и выл в непонятной злобе муж.

— Соша-Лара!.. — закричала с порога Уна, и на звук ее голоса из ванной комнаты выглянула неожиданно Лин.

— Мы тут, — хмуро сказала она.

Даже в сумерках наступающего вечера были видны круглые разновеликие пятна крови на полу, цепочкой ведущие в ванную.

Уна уронила сумку с продуктами и бросилась туда.

На краю ванны сидела Соша-Лара, держа на весу правую руку, и тихонько подвывала от боли. Пальцы ее были перепачканы в крови, колени сбиты.

— Еле аптечку нашла, — ворчала Лин, роясь в коробке с лекарствами. — Почему у вас так мало бинтов? Если нужно принести, скажите, я схожу в аптеку.

— Что случилось? — севшим голосом спросила Уна. — Что с тобой, Соша?

Дочка только ревела в ответ. Уна шагнула к ней, потом потянула наружу, на кухню, где было больше света, чтобы осмотреть.

— Па-апа! — выдавила девочка. — Папа! Укусил меня!.. Я нечаянно!.. Просто суп перегрела, а он обжегся и как… как кинется!..

— Я к себе как раз шла, — пояснила Лин, идя за ними. — Снимите ее кофту, нужно обработать руку. От человеческих зубов хуже всего раны, хорошо, что он не прокусил. А я слышу крик, поднялась…

— Я хотела убежать! — рыдала Соша-Лара. — Как он меня отпустил, так я побежала, а он еще сильнее разозлился, и за мной… и стукнул… а я дверь не успела закрыть…

— Помолчи, — поморщилась Лин. — Успокойся уже. Соша как раз выскакивала наружу, а он ее схватил за эту же руку. Вы уж простите, я ему врезала и оттащила обратно в комнату.

Лин шмыгнула носом.

— Только боюсь, это ненадолго, — сказала она. — Там дверь хлипкая, выбить можно, а он у вас крупный дядька.

Они с Уной обработали страшный красно-синий полумесяц отпечатков зубов на руке девочки, и Лин ловко забинтовала.

— Рука не сломана и не вывихнута, повезло.

Потом Лин, не глядя Уне в глаза, сказала:

— Вам придется что-то с ним решать. Уже который день все эти… измененные начинают беситься. Все хуже, чем раньше. Они не просто себя забыли, они… совсем странные. Злые. Воют, бродят стаями. Они не такие пугливые, как обычно. Они нападают, теть Уна, друг на друга и на нас. Я не знаю, что случилось.

— Что я… могу? — онемевшими губами спросила Уна.

Обняла дочь, прижала ее к себе, в запоздалом ужасе понимая, что если бы не Лин… если бы они обе вернулись сегодня позже, чем сейчас…

— Спасибо, Лин, — сказала она. — Хочешь… с нами поужинать?

Лин помотала головой.

— Может, это вы лучше ко мне? — спросила она.

Уна тоже покачала головой.

— Тогда хоть в другую квартиру, — хмуро сказала Лин.

Ее скуластое лицо выражало сильное неодобрение, и Уна вдруг краешком губ улыбнулась, думая, что Лин едва ли старше ее сына, а ведет себя как пожилая родственница.

— Мы не можем, — отозвалась Уна. — Дани ушел, и я не знаю, когда вернется. Придет, а нас нет.

— Записку оставьте. Ладно. Если чего, приходите, — сказала она. Потом, подумав, продолжила: — Вам надо быть жестче, теть Уна. Все уже изменилось и как раньше не будет. Подумайте о том, что с вашим мужем делать.

Не дожидаясь ответа, Лин ушла, аккуратно прикрыв за собой дверь.

***

Делать нечего, пришлось лунной царевне отпустить братьев, как она обещала. У выхода из лунного царства вцепились в них привратники, но младший брат достал из кармана плоды дерева арканы и бросил им. Пока привратники собирали их да визжали, обжигаясь, братья убежали.

По лунной дорожке спустились они прямо к порогу родительского дома.

Стали звать отца и мать, те выскочили во двор, и с ними подменыш. Как только подменыш увидел настоящего мальчика, так заверещал и упал — снова деревянной колодой. А мальчик стал расти-расти прямо на глазах, вытянулся и стал юношей, каким должен был быть, если бы его не украли. Колоду он разрубил пополам, чтобы тот больше не притворялся человеком.

Радости родителей не было предела, уж как они плакали от счастья, обнимая своих сыновей.

Это с тех пор маленьким деткам сажей лицо мажут, если боятся, что их лунная царевна может украсть. А подменышей рубят пополам, чтобы не притворялись живыми людьми.

***

На следующий день ветер стих… чтобы к вечеру усилиться.

Он выл в проводах, и Уна никак не могла заснуть. В соседней комнате шумел муж, он то бродил из угла в угол, то поскуливал, словно ему было больно.

Уне не было его жалко, и само это равнодушие пугало ее. Она не могла найти в себе никаких чувств к человеку, которого любила… словно это был уже не он. Словно кто-то чужой пришел и занял его место, как в старых страшных сказках про подменышей.

За ним надо было убирать дерьмо, как за животным, его надо было кормить, а ведь когда-то он… или не он? кто-то другой, настоящий, сам заботился о них. Покупал детям сладкое, возвращаясь с работы. И Уна ругалась с ним — ну сколько можно? Лучше бы фруктов купил, они полезнее. А он смеялся и говорил, что фрукты тоже купит, а сладости — это душе полезнее, и там всего ничего, ну подумаешь немного сахара…

…Кондитерскую на углу закрыли сразу после Первой волны. Соседи говорили, что у хозяина вся семья погибла, а сам он стал измененным. Дани бегал с одноклассниками в эту кондитерскую, все пытались внутрь пролезть. Уна тогда с ним тоже сильно поругалась, все пыталась пристыдить.

А сейчас и сама уже не видела ничего стыдного.

Дани вернулся на следующий день, с разбитым лицом и костяшками пальцев. Поставил полупустой рюкзак на стол. С каменным лицом выслушал сбивчивый рассказ Соши-Лары о случае с отцом. Молча взглянул на мать, когда она вошла на кухню.

— Прости, — первая сказала Уна. — Я не хотела на тебя кричать.

Дани дернул плечом, отворачиваясь.

— Все нормально прошло, — хмуро сказал он. — Только в конце… ну, подрались. Я самый младший, мне хотели долю меньше дать, хотя я тащил как все. Ну… короче, я себе другую компанию найду.

Он вздернул подбородок, на котором уже пробивалась темная щетина, и упрямо сказал Уне:

— Нам все равно надо как-то жить.

И Уна кивнула, отводя глаза. На миг перехватило дыхание от стыда — за то, что не смогла сама. Это она тут взрослая, это она должна была позаботиться так, чтобы сыну не пришлось ходить по заброшенным районам и драться за еду.

Через пару дней к ним в квартиру спустился сосед сверху.

Старик Нинож долго мялся на пороге, скорбно прислушиваясь к завываниям мужа Уны, но зайти отказался.

— Вы лучше сюда выйдите, — покашливая, сказал он, и Уна шагнула на лестничную клетку, осторожно притворив дверь.

Сосед совсем похудел, и сухая темная кожа обтягивала суставы как пергамент, карие глаза слезились под набрякшими веками. Уна подумала, что он, наверное, хочет попросить продуктов.

— Вот, Уна, — неловко протягивая ей сложенный лист бумаги, сказал он. — Посмотрите. Я же инженером был когда-то… и вот. Вчера ходил на завод, где работал… выбил разрешение. И на вокзал ходил, но там…

Уна, недоумевая, развернула лист. Это было разрешение на выезд в Воздушные сады, для инженера Ниножа и членов его семьи. Старик печально смотрел на нее, дожидаясь, когда Уна дочитает.

— Вишь, на старости лет и пригодилась специальность, — сказал он. — Так я к чему… мои-то, ну, пропали. И сын, и невестка, оба измененные… а в бумажке не написано никаких имен. Я бы сам не поехал никуда… но вам-то бы с детьми уехать. Поедете со мной? Скажем, что вы дочка моя, а документы потеряли. Только собираться надо, чтобы завтра уже на вокзал. Билеты уже не продают, пускают по бумажкам этим, и… говорят, завтра последние поезда отправляются. Оттуда больше не возвращаются составы, поэтому как отсюда последний поезд уедет, больше не на чем будет.

Это не сразу до нее дошло. Это было ужасно нелепо, это было неправдой, потому что в настоящем… старом мире такого не могло быть.

Последний поезд.

Уна почувствовала невероятную огромность мира вокруг, в котором она была всего-то маленькой точкой, от которой ничего не зависело. Жилы этого мира лопнули, связки порвались, и он снова стал бесконечным и пустынным, как много сотен лет назад.

Уна заплакала. Стояла, все так же держа бумажку в руке, подвывала, а по лицу текло из глаз и носа. Она зажмуривалась, трясла головой, но слезы не унимались.

Старик неловко похлопал ее по плечу:

— Ну-ну же, чего вы…

— П…поедем, — всхлипывая, сказала Уна, — пойду вещи собирать и потом к вам поднимусь, помогу… А Лин! Давайте попробуем и ее с собой!

— Ну а чего ж, — кивнул старик. — Не пропадать же ей.

Но Лин отказалась.

— Я не уеду, — тускло сказала она, не глядя на Уну. — Я останусь.

Потом подумала и сказала, что проводит их до вокзала, потому что на улице было все опаснее.

Уна оставила бы ей часть своих запасов продуктов, но Лин жестко отказалась.

— Я сама себе найду что поесть, — буркнула она. — А вас вон сколько. В дороге кто вас кормить будет.

Она согласилась присмотреть за мужем Уны и выпустить его, когда станет спокойнее. Взамен попросила постричь ее.

— Только совсем коротко, теть Уна, а то мыть тяжело. И вообще.

— Тогда шапку не забывай, — вздохнула Уна. — А то голову застудишь.

Лин бледно улыбнулась.

— Зря ты с нами не едешь, — сказала Уна.

— Я останусь, — повторила Лин. — Подожду, вдруг они вернутся.

— А зимой?

— Пойду… в Дом-с-маятником. Там собираются те, кто в школе Пяти лепестков учился. Вы бы тоже могли пойти. Если что.

— К тете пойдешь? — осторожно спросила Уна, потому что знала, в старинном здании-музее Дома-с-маятником жила тетя Лин.

Лин покачала головой.

— Тети больше нет, — ровно сказала она.

Вокзал был шумным и многолюдным, это не изменилось. На привокзальной площади поставили дополнительное ограждение из мешков с песком, везде стояли вооруженные люди, и все это едва-едва можно было разглядеть за толпой.

Правда, оказалось, это не толпа, а очередь, и Уна со спутниками кое-как нашла ее хвост.

Лин на всякий случай осталась с ними и окриками, а то и тычками не давала окружающим задавить своих подопечных.

За первую ограду их пустили легко, хотя бумагу старика Ниножа изучили вдоль и поперек. Лин осталась снаружи, ее не пустили.

Если бы Уна была одна, она бы, наверное, заплакала, так ей стало страшно. Ей уже представлялись переполненные вагоны, ругань и вонь и еще невесть какие беды путешествия.

Путешествия неизвестно куда.

Зачем, зачем они едут…

Но мысли не задерживались, летели сквозь нее, потому что как тело Уны двигалось вместе с толпой, так и разум ее не мог задержаться, как незаякоренная лодка, метался от одного к другому. Даже страх по-настоящему не мог ее ухватить, стоял за спиной, где-то рядом, но не внутри.

Они с Дани тащили большую часть багажа, старик Нинож и Соша-Лара держались за руки, у каждого на спине потертые рюкзаки с личными вещами. Они хотели помочь и тоже что-нибудь нести, но Уна считала, что им обоим нельзя таскать тяжести.

Толпа прибила их к следующему блокпосту, где было немного тише, чем у заграждения из мешков с песками. Здесь, у металлической ограды, сквозь которую было видно, как людей разводят по вагонам, стояли несколько подтянутых молодых людей в военной форме.

Уна так углубилась в свои мысли, что не сразу поняла, что их разделили.

Старика и Сошу-Лару пустили внутрь, а Дани задержали.

— Дети только до четырнадцати лет, — сухо сообщил ей мужчина в форме. — Сегодня пришла новая разнарядка, сожалею.

Ему было наплевать, и даже это слово «сожалею» звучало так казенно, что от него сводило зубы.

— Что?! — вскрикнула Уна. — Как это? Вы что мне предлагаете, его просто тут бросить? Мы вместе едем!

Там, впереди, уже за оградой Соша-Лара и Нинож обернулись и попытались вернуться, но их оттеснили.

— Мама! — закричала Соша-Лара. — Мама-а!

— Вы можете ехать с ними, — разъяснил мужчина. — Если остаетесь с сыном, то отойдите в сторону, не задерживайте очередь.

— Там моя дочь! Пустите меня… или ее ко мне! Мы едем вместе!

— Уна! — тоже кричал надтреснутым голосом Нинож, и его морщинистое лицо было таким непривычно растерянным.

Его и Сошу-Лару подталкивали к вагонам, но они уворачивались, пытались вернуться к Уне и Дани.

— Женщина, в сторону! Отойдите, не мешайте другим, — резко сказал ей мужчина и кивнул одному из своих коллег.

Только когда чужие руки грубо дернули ее в сторону, Уна пришла в себя и четко поняла: это на самом деле.

Она на самом деле на вокзале, ее дочь отобрали и хотят увезти… Нет, не так. Ее сына не пускают…

Уна выронила сумку на брусчатку, вывернулась в захвате рук, резко ударила мужчину под колено и опрокинула его через себя привычным движением.

Тело помнило, хотя последний раз на тренировки она ходила лет пятнадцать назад.

Ярость туманила глаза, но добавляла сил, и второго нападавшего Уна снесла в сторону.

— Стоять! — заорал кто-то, но Уна не остановилась бы, если бы не услышала возглас Дани:

— Мама!..

Тяжело дыша, она уставилась на нового мужчину, появившегося у ограды. И на дуло револьвера, уставленное на нее.

— Назад, — скомандовал мужчина, но не ей.

Оба ее противника уже поднялись и, бранясь, обошли ее.

— Господин Байю, — сказал один, сплевывая кровавую слюну, — мы ей объяснили, она сама…

— Пять лепестков? — спросил тот, взмахом руки прерывая подчиненного.

Уна медленно кивнула.

Потом расслабила руки — все это время она, оказывается, стояла в привычной боевой стойке.

Надо же, а ее так ругал учитель, что она растяпа и все бьет слабо… а надо было только разозлиться…

— Что произошло? — резко спросил господин Байю.

— У нас семейный пропуск, — хрипло сказала она, перекрывая голос мужчины, который ее не пускал ранее. — Моя дочь и… отец уже там. Они прошли, а нас не пускают.

— Пацану пятнадцать, — сказал один из мужчин. — Сказали же, что больше не пускать.

— Это мой сын, я не могу его оставить, — снова заводясь, сказала Уна. — Как вы вообще!..

— Господин Байю! Еще один автобус! — крикнули издалека, и мужчина резко развернулся, теряя всякий интерес к разговору.

Спустя несколько мгновений рядом с ними затормозил старый городской автобус весь в подпалинах, и оттуда плотным потоком хлынули пассажиры. Их пропускали на перрон без проверки, только господин Байю внимательно осматривал каждого.

Последним вышел шофер, бледный, с темными кругами под глазами.

— Из Бевеми есть? — крикнул ему господин Байю.

Шофер покачал головой.

— Не мой рейс, — сипло сказал он. — У меня еще рейс до Зимней, но там кордон… местные поставили и никого не пускают. А на Речной заставе какие-то уроды закидали нас бутылками с горючим.

Уна тем временем пропихнула сумку с продуктами сквозь ограду, и Нинож подхватил.

— Если… если нас сейчас не пустят, езжайте, — выдавила она. — Не всем же пропадать.

— Мама-а-а-а! — завизжала Соша-Лара.

— Давайте поменяемся, Уна, — тревожно сказал Нинож. — Езжайте вы, а я уж останусь, и за мальчиком присмотрю.

— Если… получится, — прошептала Уна. — Я пойду поговорю…

Пробравшись к господину Байю, она схватила его за край рукава, и тот дернулся, вырвал рукав из ее пальцев, и зло уставился на нее.

— Простите, господин Байю, — сказала Уна, давя слезы, — мы не договорили. Мою дочь и отца пропустили внутрь, а…

— Два последних поезда, — оборвал ее Байю. — Мест крайне мало. Сегодня решили, что детей старше четырнадцати не берут. Мы вывозим кого можем. Кто точно здесь не сможет выжить.

— Дайте мне поменяться с… отцом, я…

— На кого разрешение оформлено, на вас? — спросил он.

— На отца, но…

— Тогда нельзя, — отрубил Байю.

Уна снова испугалась.

Как она оставит Дани? Может быть, вернуть Сошу-Лару и остаться всем вместе? Перебраться потом в пригород, в частный дом…

Или лучше, чтобы хотя бы кто-то из их семьи оказался в настоящей безопасности?

Их снова прервали — сквозь мешки с песком полезли какие-то люди, и вдали закричали: «Измененные! Измененные!»

И почти сразу загудел еще один автобус.

Группа людей в оборванной и грязной одежде бежала к пропускному пункту, и Дани вцепился ей в плечо, оттаскивая в сторону.

— Мам, это измененные, — испуганно сказал он ей на ухо, — и смотри, какие-то странные, давай куда-нибудь…

Еще один автобус ворвался в пространство за мешками, наперерез бегущей толпе.

Уна завизжала, а Дани ахнул, когда на полной скорости автобус врезался в бегущих, раскидывая людей в сторону.

Водитель проехался туда-обратно, давя упавших колесами, и Уна подхватила ослабевшего Дани.

Черепа лопались, и за автобусом протянулись кровавыми полосами следы от шин. Разорванные тела продолжали шевелиться, а измененные плакали и кричали как дети, без слов.

Мужчины на блокпосте матерились и доставали оружие, даже господин Байю побелел.

Автобус, визжа шинами, затормозил рядом, оттуда выскочил человек с ружьем и устремился назад, на ходу стреляя в тех, кто выжил после столкновения.

— Измененные сошли с ума! — заорал шофер, выпрыгивая из автобуса.

Он руками снаружи открыл вторые двери, и оттуда, пошатываясь, выбрались люди, в крови, кое-как забинтованные.

— В городе х… знает что, — сказал шофер господину Байю. — Стреляйте сразу в голову, их вообще не убьешь! Они там толпами, нападают и рвут, я х… знает, как мы добрались.

— Из Бевеми? — спросил его господин Байю, и шофер отрицательно качнул головой.

— Туда не проехать, — сказал он. — За нами взорвали мост. В лагерях измененных побоища, в Бевеми теперь никто не сунется.

Господин Байю изменился в лице. Он оглядел толпу перед вокзалом, перрон позади себя.

— Господин Байю, первый состав скоро можно будет отправлять, — сказал один из мужчин на блокпосте, выслушав доклад по рации. — Еще нам подогнали две дрезины, нужно как-то распорядиться…

— Х… с ним, — резко сказал Байю и засунул револьвер в наплечную кобуру под пиджаком.

Он похлопал руками по карманам, нашел ключи от машины и резко развернулся.

Уна оказалась быстрее — и снова схватила его за рукав.

— Подождите! Господин Байю, пожалуйста! Помогите мне!

Байю окинул ее хмурым взглядом, явно пытаясь вспомнить, в чем там у нее беда.

Поколебавшись, он покачал головой.

— Всех не спасти, — сказал он. — Смиритесь.

Он освободил рукав и двинул в сторону стоянки.

— Господин Байю! Куда он? — спросил почему-то Уну один из мужчин на блокпосте.

«Он сбежал», — вдруг с ужасом подумала Уна.

Просто сбежал, оставил тут все. Что там у него за дела, кого он ждал из Бевеми? Почему из-за этого бросил всех?

Уна огляделась: толпа напирала, даже какая-никакая очередь сломалась, все просто двигались ближе и ближе, напуганные и недавней расправой с измененными, и воплями с соседних улиц.

Еще немного, и здесь будет свалка.

И этот сбежал, который должен был следить за порядком.

Крепко схватив Дани за руку, Уна рванула обратно к блокпосту.

— Дайте нам поменяться с дедушкой! — выпалила она. — Господин Байю разрешил.

— Как вернется и подтвердит, так пропущу вашего дедушку обратно, — огрызнулся мужчина.

Уна выругалась и потащила Дани к ограде, где стояли плачущая Соша-Лара и Нинож.

— Господин Нинож, — заговорила Уна, пытаясь унять дрожь в голосе. — Идите в состав, занимайте места, какие скажут. Этот поезд скоро отправится. Сейчас здесь может что-то плохое случиться, вам надо побыстрее уехать.

— А вы?..

— А мы что-нибудь придумаем… мы обязательно вас найдем, слышишь, малыш? Мы сами доберемся до вас. Идите сейчас же, устраивайтесь, вещи не потеряйте! Соша-Лара, слушайся дедушку!

— Я позабочусь о ней, как смогу, все сделаю, — срывающимся голосом сказал господин Нинож. — Мы вас ждать будем, Уна.

Уна только кивнула, протянула руку сквозь ограду, чтобы погладить дочь по голове. Девочка вцепилась в ее руку, рыдая.

— Идите, идите! — и сама плача, поторопила Уна.

Они с Дани смотрели, как, постоянно оборачиваясь, уходят старик и девочка, потом, не сговариваясь, развернулись.

— Нас затопчут, пойдем вдоль ограды и потом перелезем через мешки, — предложил Дани, и Уна согласилась.

— Куда пойдем, домой? — тревожно спросил Дани, вглядываясь в небо, затянутое дымом на севере.

— Пойдем… в Дом-с-маятником, — неуверенно отозвалась Уна.

— В музей? — скривился Дани. — Зачем?

— Там школа, в которую я ходила. Лин сказала, что там разрешают остановиться тем, кто учился. Может, нас пустят. В компании… проще выжить. А нам надо набраться сил для похода за Сошей.

Они шли по проезжей части, и чем дальше от вокзала, тем меньше становилось людей на улице. Некоторые переулки были закрыты пространственными барьерами, их приходилось обходить. Дани сначала опасливо оглядывался, потом о чем-то задумался и шел, пиная ногой камешек. Улицы стали совсем пустынными, и шум голосов и двигателей машин остался далеко позади.

Уна все думала, что ей должно быть страшно, что в любой момент какой-нибудь измененный может кинуться на них из подворотни, но перед глазами стояло только круглое светлоглазое лицо дочери, которую она заставила уехать... бросила? И страх снова соскальзывал с нее, даже не царапая.

— Мам… а как же папа? — наконец спросил Дани. — Ведь… папа уже не будет никогда как раньше?

— Лин его выпустит, — помолчав, сказала Уна. Потом через силу добавила: — Дани, там нет больше папы… только подменыш остался.

Наверное, ему лучше будет на свободе, подумала она, и эта мысль была такой лживой. Как он, по сути ребенок, без знаний о мире и о том, как добывать пропитание, сможет справиться?

Дани избегал ее взгляда.

Уна остановилась. «Ты должна быть умнее», говорили ей. «Ты должна быть жестче».

Потому что все уже стали умнее и жестче, иначе было не продержаться.

Как подменыши, которые больше никого не помнили и никому не делали добра.

А Уна все равно чувствовала внутри глупое и мягкое.

— Ты знаешь, — медленно сказала она. — Когда мы с папой узнали, что ждем… тебя, то это папа убедил меня, что мы сможем. И мы решились на тебя. Это папа пошел на вторую работу, чтобы можно было переехать в другую квартиру и откладывать деньги. И это папа по ночам носил тебя на руках, когда ты не мог заснуть, а я уже падала от усталости. Это папа настоял на том, чтобы я пошла учиться, и сидел вечерами с вами, когда я занималась домашними заданиями.

Уна шмыгнула носом, ей стало неловко, что она плачет перед сыном, но он не укорил ее, только погладил по плечу.

— Это… может быть, уже не папа, а подменыш, чужой человек, — продолжила Уна. — Он… ему тоже говорили, что надо быть умным, и что зря он так рано семью заводит… но он не ошибся. И мы никогда, никогда не жалели. Знаешь, Дани, давай я провожу тебя в Дом-с-маятником и вернусь. Просто проверю, как там что, и придумаю, как сделать, чтобы ему было безопасно.

Дани скривился, и Уна внутренне сжалась, ожидая, что он снова пристыдит ее за глупость.

— Мам, я не маленький, — сказал он. — Я с тобой пойду. Заодно оттуда теплые вещи прихватим.

Он хотел еще что-то сказать, может быть, такое же глупое и мягкое, как она, но сдержался, резко кивнул, поскреб щеку и огляделся.

— Давай сумки с вещами спрячем и пойдем налегке? — деланно бодрым тоном спросил он, и Уна была благодарна ему за смену темы. — А как ты круто тех дядек на вокзале приложила! Я думал, это фигня все, про Пять лепестков.

— А я тебе говорила, походи на занятия, может, и тебе понравилось бы и… — машинально отозвалась Уна и осеклась. — Ладно. Вещи спрячем, но самое ценное — с собой. А из дома что-то для обмена возьмем. Возможно… возможно, нам понадобится оружие.

С севера дует стылый ветер, он несет запах гари, горький и злой, вплетается в пряную гнильцу опавшей листвы и затухает над морем.

На северо-запад к парому до Воздушных садов едет последний поезд из Гренгавиума, по вересковым пустошам и низинным болотам, и Уна в сотый раз ругает себя за то, что отпустила дочь, и в тысячный — радуется, что той не придется переживать зиму в умирающем городе на берегу серого моря.

А когда наступит весна, Уна отправится по рельсам, как по лунной дороге, прямо в царство ночных деток за своей дочерью.

Где-то на берегу стоит Дом-с-маятником, смотрит на море слепыми окнами, баюкая внутри огромный механизм мировых часов…

И все только начинается.