Про Савелия

Миновав несколько пропускных пунктов с решётками и охраной, пройдя, наверное, километр пустых серых коридоров, Вика остановилась перед одной из многих здесь одинаковых железных дверей. Сопровождающий её полицейский уверенно прошёл внутрь и уселся на стуле в углу. Маленькое помещение разделялось решеткой, с каждой стороны которой стояли сильно побитые жизнью массивные деревянные столы. С той стороны решётки сидел молодой худощавый мужчина в серой робе, руки которого были ограничены наручниками. Вика заняла место за столом со своей стороны.

Достав из папки документы, она сверилась с фотографией и уточнила имя:

— Савелий?

— Савелий, — мужчина чуть нервно назвал свою фамилию и статью, по которой был осуждён.

Вика молча перечитывала некоторые детали его дела. «Савелий М., 26 лет, осуждён за нанесение побоев, насильственные действия, в том числе, сексуального характера». И хотя она изучила дело ещё в кабинете, здесь она попутно смотрела на своего невольного собеседника, пытаясь понять: мог ли этот человек сделать то, что написано в лежащих перед ней бумагах?

Он чуть моложе её. Приятное лицо и умный взгляд располагали к общению. Встретив такого человека на улице, и не подумаешь, что от него можно ожидать неприятностей. Не зря говорят, что внешность обманчива. Вика включила диктофон.

— Меня зовут Виктория Александровна, я судебный психиатр. В рамках обжалования Вашего приговора я бы хотела поговорить с Вами, уточнив некоторые детали. Возможно, это поможет Вам или кому-то ещё в будущем.

— Спрашивайте, — в голосе Савелия слышалось участие.

— У Вас были когда-нибудь домашние животные?

— Нет.

*****************************************************

— Не совсем понимаю, о чём Вы говорите?

Савелий посмотрел на Вику, как на ребёнка, которому приходиться объяснять очевидные вещи.

— Вся жизнь — какое-то постоянное преодоление проблем. Как бы её ни приукрашивали. Миллионы людей мучаются и умирают от многих причин, которых они не искали и не хотели, о которых могли даже не знать. Болезни, войны, стихийные бедствия, разные психопаты, голод и нищета.

— Что поделать, жизнь так устроена.

— Вот кем и для чего она так устроена? Ответьте хотя бы себе, и других вопросов уже не появится.

— Но не все же люди бедствуют. Кто-то же вполне счастлив.

— «Белозубая улыбка одних основана на страданиях тысяч других людей». Или как там у писателя? Мне кажется, что кое-кому блага даются в награду за создание проблем для остальных.

— Вы мрачный пессимист, Савелий. Неужели в Вашей жизни не было ничего хорошего? Дружба, любовь, удача, какие-то маленькие простые радости?

— Скорее нет, не было. Я с детства чувствую себя чужим в этом мире. Мне одиноко, пусто и неуютно здесь. А все Ваши «простые радости» зачастую приводят к новым проблемам.

— Расскажите подробнее о своих ощущениях. Когда Вы почувствовали такое положение дел?

— Да в детстве. Ещё ребенком я не мог найти себе компанию. Одни дети казались мне откровенно глупыми, другим было неинтересно со мной. И всем было не до меня, словно каждый стоял ко мне спиной или боком в направлении своих интересов, но при этом вполне находя себе единомышленников. Ещё казалось, что каждый для чего-то пригодится в этом мире, кроме меня. Друзей у меня не было, только приятели, с которыми имелось мало общего. Все человеческие занятия кажутся мне глупой вознёй без особого смысла. Учиться, чтобы зарабатывать? Зарабатывать себе на проживание следующего дня, чтобы снова идти на работу, и так всю жизнь? Я устал от этого колеса. Мне не интересно строить карьеру, соревноваться с кем-то, кому-то что-то доказывать. Каждый день решать проблемы, преодолевать трудности ради несоизмеримо мелких выгод, зачем это мне? Очень часто возникает чувство, что всё вокруг — затянувшийся, липкий и скучный сон, что за его гранью есть настоящая жизнь, полная умиротворения, понимания происходящего и ощущения себя на своём месте. ************************************************

— Интересная у Вас теория. Скажите, Вы испытывали к кому-нибудь тёплые чувства, привязанность, благодарность? Может быть, Вас кто-то любил?

— Некоторые женщины занимали все мои мысли. Наверное, это можно назвать любовью. Я чувствовал, что вот она для меня — Свет. Но почти все, кого я любил, не воспринимали меня всерьёз. Не избегали, но и не приближали к себе. Это очень злит. Полноценных отношений в моей жизни не было. Не было духовной близости, не было общности, которая связывает людей. Даже к родителям я ничего особенного не чувствовал. Ну, люди и люди, одни из многих. Благодарность? Благодарность живёт в сердце к тем, кто называл меня по имени.

— Савелий, а что Вам нравится делать? Что вызывает у Вас радость или другие положительные эмоции?

— Есть некоторые увлечения, но с ними не сложилось по разным причинам. Мне нравится чувствовать другого человека. Чувствовать его реакцию на мои действия, на мои слова и прикосновения. Нравится чувствовать дыхание и тепло приятного мне человека, когда он рядом.

— Вы говорите о женщинах или о людях вообще?

— О женщинах.

Вика машинально провела рукой под воротником рубашки.

— Что же в этом интересного?

— Ну, кто-то вот лепит из глины вазу. И радуется, что у него получилось сделать руками вещь. А я радуюсь, когда мне удаётся сделать эмоции, вызвать у кого-то переживания. Причём вазы у гончара похожи, а люди все разные и даже одинаковые эмоции выражают по-разному. Я бы с удовольствием послушал, как Вы стонете, Виктория.

Она сделала вид, что не слышала его слов.

— Зачем же Вы тогда душили женщин? Хотели ярких эмоций?

— Я не душил. Хотите знать предысторию?

— Будет интересно для дела. Расскажите.

— Несколько лет назад у меня в гостях была юная особа. Мы целовались. Я гладил ей шею и в какой-то момент чуть сильнее положил руки на её горло. Самую малость. А потом ещё чуть. Она не протестовала. Некоторым нравится, когда им такое делают. Тогда я сжал руки так, что она не смогла дышать на какие-то секунды, при этом мы продолжали целоваться. И когда я отпустил её, она стала хватать ртом воздух. Это было непередаваемое ощущение. За секунду я почувствовал на языке такую страсть и желание жить, что запомнил это ощущение навсегда.

— И, конечно же, захотели повторить. А что с той особой?

— Отдышавшись, она спокойно сказала: «Не делай так больше». Без истерик и глупых сцен. За это я очень её уважаю до сих пор. Иногда мы случайно видимся где-нибудь, но не говорим о том вечере.

— То есть Вы получаете удовольствие, причиняя боль другим?

— Нет. Не получаю.

— Зачем же Вы тогда били тех, кто потом заявил на Вас в полицию?

— Это другой случай. Им я делал больно умышленно, да. Но не ради удовольствия.

— А ради чего же? — Виктория с интересом всматривалась в лицо собеседника.

— Мне жаль тех женщин. Я сопереживал их боль и хотел, чтобы они хотя бы отчасти почувствовали мою.

— Это какую именно?

— Боль моего одиночества, моей отверженности, моей неустроенности в жизни. Есть мнение, что моральные страдания не легче физических. И тогда мне хотелось, чтобы хоть кто-то почувствовал, как мне плохо и одиноко.

— Ваша логика ясна. Непонятно другое: чем провинились те девушки, которых Вы насиловали и били? Если я правильно понимаю, жертвы выбирались случайно?

— Они выглядели счастливыми. Мне тогда казалось, что для них всё сложилось удачно, что у них было то, чего не было у меня. Сейчас я понимаю, что у каждого есть свои невидимые проблемы, но тогда я об этом не думал. И я не хотел никого калечить, в этих случаях нет тяжёлых последствий. Просто сорвался. Я не железный.

— Понятно, — Вика переложила листы на столе. — Значит, другой случай, говорите? А душили для удовольствия? Некоторые тоже на Вас заявили потом.

— Я никого не душил. Скажем так: придерживал чужое дыхание. И пару раз, может быть, немного увлёкся. Или кто-то испугался моих действий. Это от недоверия. А в момент близости доверие очень важно.

— Значит, душили одних для удовольствия и били других из-за ненависти?

— Вы сильно всё упрощаете. Во-первых, не душил, а…

— Ну да, да, придерживали.

— Во-вторых, не только для своего удовольствия. Повторю: некоторым это нравится, они потом ещё просят. И в-третьих, это «придерживание» — лишь один из моментов таких близких отношений. Мне гораздо интереснее чувствовать жар и дрожь партнёрши, наблюдать за мимикой её лица, за её взглядом, а не только это. Но почему-то никто не написал в заявлении: «Мне было так хорошо, я не испытывала раньше ничего подобного».

Вика невольно засмеялась.

— А им было настолько хорошо? Вы себе льстите, Савелий.

— Говорили, что да. В такие минуты обычно не врут.

— А что Вы для этого делали? — спросила она, чуть понизив голос.

— Говорил. Слушал. Это много значит. Делился теплом. Ну и вот эти руки, — он звякнул наручниками. — Есть и другие инструменты.

— Всё ясно, — она откинулась на спинку ободранного стула, поправляя волосы. — Ну что ж, пожалуй и хватит.

— В следующий раз, когда пойдёте, принесите, пожалуйста, яблоко.

— Вы думаете, что будет следующий раз?

— Ну, хотя бы в мечтах я не ограничен.

Виктория молча сложила в сумку бумаги и диктофон. И, подумав несколько секунд, ответила:

— Желаю Вам счастья, Савелий. Не ради Вас, а ради других.