Пробуждение 4. Польский поход.

1 книга: https://author.today/work/545176

2 книга: https://author.today/work/546522

10 сентября 1939 года. Москва, Кремль

Карта Польши занимала весь стол. Склеенная из четырёх листов, с красными и синими стрелками, нанесёнными утром и уже неточными к вечеру. Война двигалась быстрее карандаша. Шапошников обновлял обстановку дважды в сутки, и каждый раз синие стрелки, немецкие, продвигались на восток, а красные, польские, становились короче, тоньше, растворялись.

Сергей стоял над ней, упираясь руками в край стола. Рядом Шапошников, прямой, в наглаженном мундире, с пенсне, за которым глаза казались крупнее, чем были. Глаза штабиста, привыкшего смотреть на войну сверху, где нет людей, а есть дивизии, нет лиц, а есть номера.

— Обстановка на утро десятого, — начал Шапошников, не заглядывая в записи. Помнил всё наизусть, каждый номер корпуса, каждое направление удара. — Немецкая группа армий «Юг» вышла к Висле на фронте от Сандомира до устья Сана, Кельце взят четвёртого, Краков шестого. Десятая армия Рейхенау ведёт бои на подступах к Варшаве с юго-запада.

Карандаш скользнул по бумаге, точно и сухо, как скальпель по коже.

— На севере: Гудериан в Данцигском коридоре, движется к Бресту. Данциг объявлен «свободным», то есть аннексирован. Модлин в осаде. Варшава в полуокружении, бомбардировки ежедневно.

— Польская армия? — спросил Сергей.

— Организованное сопротивление только вокруг Варшавы и в полосе армии «Познань». Здесь, — карандаш ткнул в излучину Бзуры, — генерал Кутшеба ударил во фланг Восьмой армии Бласковица. Единственная польская контратака за всю войну. Смелая и бессмысленная: в тылу у Кутшебы уже никого нет, снабжение прервано, отступать некуда.

— Связь с польским Генштабом?

— Потеряна. Правительство покинуло Варшаву ещё пятого числа. Сейчас где-то в восточных воеводствах, предположительно район Бреста — Влодавы. Связь с армией эпизодическая. Рыдз-Смиглы выехал из Варшавы ещё раньше; его штаб, по нашим данным, тоже на востоке, но точное местонахождение неизвестно. Фактически армия без головы.

Армия без головы. Сергей смотрел на зелёное поле Польши и видел то, чего не видел Шапошников. Не стрелки и не номера, а рисунок, который однажды может лечь на другую карту. Танковые клинья, рассекающие фронт. Котлы. Штабы, потерявшие связь с войсками. Только вместо синих стрелок, идущих на восток, будут такие же, идущие на восток через его границу.

Он тряхнул головой. Не сейчас.

— Варшава?

— Держится. Гарнизон около ста тысяч, включая ополчение. Артиллерия есть, боеприпасы пока есть. Рыдз-Смиглы приказал оборонять до последнего. Без снабжения продержатся неделю, может, две.

Шапошников помолчал. Снял пенсне, протёр полой кителя. Не рассеянность: собирался с мыслями перед следующей фразой.

— Товарищ Сталин. Вопрос о сроках.

— Я знаю.

— Если мы входим, нужна директива войскам. На подготовку, развёртывание и выдвижение к границе требуется минимум пять суток. Логистика, транспорт, сосредоточение…

— Семнадцатое, — сказал Сергей.

Шапошников надел пенсне. Посмотрел на Сергея коротко, оценивающе.

— Семнадцатое, понедельник. Через семь дней. По плану развёртывания мы успеваем впритык. Два фронта: Белорусский и Украинский. Если начать переброску завтра…

— Начинайте сегодня.

Не спросил «почему семнадцатое». Привык, что «Сталин» называл даты, которые потом оказывались верными. У другого человека это вызвало бы вопросы, но Шапошников был штабистом: ему нужен приказ и срок, а не объяснения.

На самом деле объяснение было простым. Семнадцатого сентября, именно в этот день, советские войска вошли в Польшу и в той истории, которую Сергей помнил. Дата привязана не к военной логике, а к политической: к этому моменту польское правительство покинет страну, и формальный повод, «защита братских народов Западной Украины и Белоруссии», станет хотя бы наполовину убедительным.

Молотов пришёл в девять вечера, без вызова. Случалось редко: Молотов был человеком порядка, расписания, протокола. Если приходил сам, значит, новость не ждала утра.

Сел напротив. Портфель на коленях, руки на портфеле. Невзрачный, в мятом костюме, похожий на бухгалтера из жилконторы. Никто из европейских дипломатов, встречавших Молотова за столом переговоров, не мог поверить, что этот человек управляет внешней политикой крупнейшей страны мира. Молотов знал об этом и не возражал: недооценка противника есть подарок.

— Международная обстановка, — начал он без предисловий. — Англия и Франция объявили войну Германии третьего. С тех пор ничего. «Странная война». Линия Мажино стоит, за ней шестьдесят французских дивизий, не двигающихся с места. Английский экспедиционный корпус перебрасывается во Францию, четыре дивизии, темп черепаший. Бомбардировочная авиация RAF сбрасывает над Германией листовки.

— Листовки, — повторил Сергей.

— Листовки. Призывы к немецкому народу одуматься. Немецкий народ использует их по прямому назначению, в уборных.

Молотов произнёс это без улыбки. Он вообще редко улыбался, а если улыбался, это пугало.

— Варшава просит помощи у Лондона и Парижа. Лондон обещает, Париж кивает. Реальной помощи ноль. Ни одного самолёта, ни одной дивизии, ни одного снаряда. Гамелен заявил, что наступление на линию Зигфрида «нецелесообразно на данном этапе». Иными словами, будем сидеть за бетоном и смотреть, как поляков режут.

Ничего нового — он знал этот сценарий до последней строчки. Странная война продлится до мая сорокового, когда Гитлер ударит через Арденны и за шесть недель опрокинет Францию. Англия останется одна. Но всё это потом. Сейчас Польша.

— Наша позиция?

— Нота польскому правительству готова. Текст согласован. Суть: «Польское государство фактически перестало существовать. Советское правительство не может безучастно наблюдать, как братские народы Западной Украины и Западной Белоруссии остаются беззащитными». Текст жёсткий, юридически корректный. Риббентроп предупреждён.

— Реакция Берлина?

— Положительная. Риббентроп торопит: немцы хотят, чтобы мы вошли как можно быстрее. Чем раньше, тем меньше территории придётся отдавать. Их войска уже за линией, определённой секретным протоколом. Гудериан в Бресте. А Брест в нашей зоне.

— Отдадут?

— Отдадут. Протокол подписан. Но нервничают: если задержимся, могут «забыть» отойти.

Слушал молча. Молотов говорил ровно, без эмоций, как зачитывал шахматную партию: ход белых, ход чёрных, позиция, оценка. Дипломатия без морали, чистая механика интересов. Молотов был в этом лучшим. Не потому что циничен — потому что точен.

— Вячеслав Михайлович, ноту вручаем утром семнадцатого. В пять тридцать. Одновременно с переходом границы.

— Одновременно? Обычная практика: вручить за несколько часов до…

— Одновременно, — повторил Сергей. — Посол получит ноту, когда войска уже будут в движении. Не раньше. Не даём времени на ответ, на протест, на обращение в Лигу Наций. Быстро и тихо.

Молотов помолчал. Пальцы постукивали по портфелю мерно, еле слышно, как секундная стрелка.

— Тихо не получится. Западная пресса…

— Западная пресса будет писать о Варшаве. Мы на второй-третьей полосе. Через неделю забудут.

Молотов принял это без возражений. «Сталин» был прав, и Молотов знал это не из будущего, а из опыта. Европа не станет воевать за Западную Украину. Хватает своих проблем.

— Реакция Лондона?

— Протест и нота. Возможно, отзыв посла — возможно, нет. Война нам не грозит: англичанам нужен противовес Гитлеру, а не ещё один враг. Проглотят.

— Согласен.

Молотов положил ладони на стол, пальцы сомкнуты — вопрос закрыт.

— Прибалтика: эстонцы готовы к переговорам, латыши тянут время, литовцы ждут Вильнюс.

— Вильнюс после Польши. Когда город будет наш, предложим литовцам обмен: город за базы.

— Сделка, от которой нельзя отказаться.

— Именно.

Молотов встал, застегнул портфель и на пороге обернулся.

— Товарищ Сталин, одна деталь: немцы предлагают совместный парад в Бресте после передачи города.

Совместный парад. Остановился. В той истории это произошло: советские и немецкие войска прошли маршем по улицам Бреста бок о бок, под камеры. Кадры, ставшие после двадцать второго июня пропагандистской бомбой. Доказательство «сговора», «дружбы с нацистами», «предательства». Их показывали десятилетиями.

— Никаких парадов. Принимаем город в рабочем порядке: комендатура, гарнизон, флаг. Без церемоний, без камер, без немцев рядом.

— Гудериан может обидеться.

— Гудериан солдат, поймёт. А не поймёт — переживёт. Передайте через военных атташе: мы благодарим за предложение, но считаем, что торжественные мероприятия неуместны в условиях, когда польское гражданское население переживает тяготы войны. Формулировка ваша, суть моя.

Молотов позволил себе тень усмешки.

— Элегантно.

— Необходимо.

Кабинет опустел.

Он стоял у стола и смотрел на карту. Польша, зелёная, с синими венами рек, с кружками городов, половина перечёркнута. Страна, обречённая через неделю перестать существовать.

Он не испытывал к Польше ни ненависти, ни любви. Польша была задачей: территория, население, ресурсы, дороги. Триста километров пространства между старой границей и рубежом, на котором встанет вермахт. Триста километров. Занять, обустроить, укрепить, превратить из ничейной земли в оборонительную глубину.

Последней в стопке лежала записка Тухачевского, короткая, на полстраницы, написанная от руки размашистым почерком. Маршал писал о немецком блицкриге: темп, координация, связь авиации с танками, глубина прорыва. «Поляки воюют по старым правилам. Немцы играют в другую игру. Мы должны понять эту игру, прежде чем она будет применена против нас. Предлагаю: специальная группа анализа из офицеров Генштаба, разведки, технических специалистов. Срок: два месяца, результат: доклад с выводами и рекомендациями. Тухачевский».

Сергей прочитал дважды. Положил записку в папку «На контроль». Тухачевский видел ясно, яснее многих, яснее Ворошилова, до сих пор верившего в кавалерию и штыковые атаки. Маршал, спасённый от расстрела два года назад, оправдывал вложенные усилия.

Тухачевский понимал, что немцы опасны; Шапошников — что армия не готова. Оба видели проблему, но ни один из них не знал масштаба.

Это знал только он.

Шестьдесят процентов. Вот что у нас есть.

С этим и пойдём.