Пробуждение

Свет просачивался сквозь щели ставен – серый, неохотный, обещавший дождь. Элеонора лежала неподвижно на узкой постели таверны, изучая деревянный потолок над головой. Трещина в древесине напоминала реку или молнию, русло, прочерченное временем в мягкой сосне. Она не могла решить, что именно, и это не имело значения. Трещина была просто трещиной, потолок просто потолком, а она просто телом, которое проснулось, потому что так устроено: тела просыпаются.

Где-то внизу кто-то кашлянул – глубокий, влажный звук, прорывающийся сквозь половицы. Затем снова тишина, плотная и ожидающая, тяжёлая от утренней сырости. Даже в дешёвых придорожных тавернах мир просыпался медленно, нехотя, словно не желая встречать новый день. Элеонора понимала это нежелание. Каждое утро требовало решения: встать. Продолжить. Существовать ещё один день.

Она сосчитала до тридцати. Старая привычка, вбитая в плоть годами до того, как стала инстинктом. Виктор учил просыпаться без резкости, всплыло в памяти, голосом, который она больше не слышала наяву. Оценить окружение, вспомнить, где ты, найти выходы, прежде чем двигаться. Враг не ждёт, пока ты протрёшь глаза.

На тридцать один она села. Спина выпрямилась по линии, ноги опустились на холодный пол. Никаких потягиваний, никаких зевков – движение было точным, как шестерня, встающая на место в механизме. Холод от необработанного дерева проникал сквозь тонкую ткань ночной рубашки. Она это зарегистрировала – температура, текстура – но не отреагировала. Холод был просто информацией. Полезным фактом или бесполезным, но не требующим эмоции.

Элеонора встала, подошла к окну. Ставни неплотно прилегали друг к другу, оставляя щель в ладонь шириной. За окном простиралась улица маленького городка – Торнхейвен, так трактирщик назвал это место вчера вечером, когда она молча положила монеты на стойку. Камень булыжной мостовой блестел от росы. Дым поднимался из труб редких домов, чьи жители уже разожгли очаги. Тележка, запряжённая усталой лошадью, медленно катилась к площади – вероятно, фермер вёз товар на утренний рынок. Обычный мир. Живой мир. Мир, в котором она присутствовала, но не принадлежала.

Она отвернулась от окна.

На стуле у кровати лежала одежда – аккуратно сложенная, каждый элемент на своём месте. Она всегда складывала так. Порядок снаружи, когда внутри был только механизм, исполняющий функцию. Порядок помогал не думать о том, что под механизмом, возможно, ничего не было. Или было, но слишком сломанное, чтобы называться человеком.

Элеонора посмотрела на груду ткани и металла. Вдохнула. Выдохнула. И начался ритуал.

Рубашка первой. Ткань грубая, практичная – не мягкий лён зажиточных горожан, а плотная шерсть, которая прослужит. Тёмная, почти чёрная, с высоким воротом, закрывающим шею. Элеонора подняла её обеими руками, развернула перед собой. Ни дыр, ни разрывов. Швы целые, крепкие. Хорошо. Одежда, как и оружие, требовала регулярной проверки. Износ убивал так же верно, как клинок, только медленнее.

Она натянула рубашку через голову. Ткань скользнула по волосам – белые пряди зацепились на секунду за грубую шерсть, затем освободились. Голова прошла через ворот, руки автоматически нашли рукава. Левая, правая. Ткань зацепилась за подбородок – неровный шов на вороте, который она всё собиралась починить и никак не находила времени – затем соскользнула на место. Рубашка осела на плечи, тяжесть незначительная, но ощутимая.

Элеонора разгладила складки методичными движениями – от плеч вниз к подолу, ладони прижимались и скользили по ткани. Каждая складка устранялась, шерсть натягивалась ровно на торсе. Достаточно хорошо. Не идеально, но достаточно. Идеальность была роскошью для тех, у кого было время умирать красиво.

Штаны следующими. Чёрные кожаные, облегающие, но не стесняющие – на внутренней стороне бёдер кожа мягче, податливее, чтобы не натирать при езде верхом. Усиления на коленях, там, где ткань изнашивалась первой. Она помнила, как Виктор объяснял это, когда ей было четырнадцать: "Колени первыми изнашиваются, если приходится ползать или вставать на них в бою. Запомни."

Она запомнила. Запоминала всё, что касалось выживания. Остальное стиралось, как ненужное.

Элеонора продела правую ногу в штанину. Кожа прохладная на коже – утро было холодным, материал не держал тепло. Затем левую. Натянула до талии, завязав шнуровку спереди. Пальцы двигались с механической точностью – петля за петлёй, узел за узлом, затяжка. Проверила натяжение: достаточно плотно, чтобы не сползало, достаточно свободно, чтобы не затрудняло дыхание. Всё функционировало, как должно.

Она повернулась к панцирю.

Он висел на спинке стула – кожаный нагрудник с вшитыми стальными пластинами на груди, спине и плечах. Броня лёгкая, не рыцарские латы, которые превращали человека в медленную, лязгающую мишень. Она не могла позволить себе вес полного доспеха. Но какая-то защита необходима – вампирские когти проходили через плоть, как нож через мягкий сыр, оставляя после себя только мясо и крик.

Элеонора подняла панцирь обеими руками, держа на уровне глаз. Осмотр. Привычка, которую Виктор внедрил до того, как она научилась говорить полными предложениями.

"Твоё снаряжение – это твоя жизнь. Проверяй его. Всегда. Каждый раз."

Его голос в голове был единственным, что оставалось от него теперь, после года с того дня, когда орден вызвал его обратно, и он исчез из её жизни так же внезапно, как появился шестнадцать лет назад.

Левый наплечник: три параллельных царапины, глубокие, прорезавшие внешний слой кожи, но не достигшие стали под ней. Память о гуле две недели назад, в деревне, название которой она уже забыла. Правый: тёмное пятно размером с монету, похожее на засохшую кровь. Въевшееся в текстуру, не отмывалось полностью. Не её кровь. Нагрудная пластина: вмятина размером с кулак, чуть левее центра, металл деформирован, но не пробит.

Её пальцы проследили края вмятины, медленно, словно читая историю по шрифту Брайля. Удар был сильным. Вампир в Сероводске, три недели назад. Мастер, может быть двести лет, может больше – они переставали считать после первого столетия. Если бы не панцирь, рёбра раздробило бы в порошок, осколки пронзили бы лёгкие, и она захлебнулась бы собственной кровью на грязном полу заброшенной ратуши. Но панцирь был. Панцирь держал. Она выжила. Вампир обратился в прах. Так было всегда: она или они. Пока что – она.

Элеонора надела панцирь через голову. Тяжесть знакомая, почти успокаивающая – десять, может пятнадцать фунтов, распределённые по плечам и торсу. Вес защиты. Вес напоминания, что между её плотью и когтями мира есть хоть что-то. Панцирь осел на место, ремни свисали свободно по бокам, металлические пряжки позвякивали тихо.

Она начала застёгивать. Левая сторона сначала – три пряжки, расположенные вертикально от подмышки до талии. Пальцы работали быстро, но без спешки. Спешка порождала ошибки, ошибки порождали смерть. Каждая пряжка затягивалась до конкретного, выверенного натяжения. Не слишком туго – затрудняет дыхание, ограничивает подвижность. Не слишком свободно – панцирь смещается, оставляет зазоры, в которые проскальзывают клинки. Правильное натяжение познаётся только через повторение, через десять тысяч утр, идентичных этому.

Щёлк. Первая пряжка. Язычок металлический проскользнул в отверстие, зафиксировался с тихим звуком завершённости.

Щёлк. Вторая. Чуть туже – это место принимало больше веса при движении.

Щёлк. Третья. Натяжение выровнялось по всей стороне.

Правая сторона. Тот же процесс, зеркально отражённый. Её руки помнили движения лучше, чем мозг мог бы проговорить инструкции – мышечная память глубже сознания, древнее слов. Тело знало, что делать, даже когда разум блуждал где-то далеко, в местах, куда она старалась не возвращаться.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Финальная проверка: Элеонора подёргала панцирь вверх, вниз, в стороны. Металл не смещается, кожа не сползает. Сидит плотно, как вторая кожа, как часть тела, которой он стал за годы. Хорошо.

Она повернулась к поясу.

Широкий кожаный ремень лежал свёрнутым на стуле. Потёртый от лет использования, почти чёрный, местами кожа истончилась, потрескалась, но держалась. Тяжёлая латунная пряжка на нём была единственным украшением, если это можно было назвать украшением – выгравированный символ Соляриса, солнце с двенадцатью лучами, каждый луч заканчивался остриём копья. Священный символ. Символ того, кому она служила. Или служила когда-то. Граница размывалась.

Когда-то гравировка была чёткой, каждая линия глубокой и ясной. Теперь стёрлась от лет ношения, от трения о одежду и оружие, от прикосновений пальцев. Только намёк на лучи оставался, слабые бороздки в потускневшей латуни. Элеонора провела большим пальцем по символу. Медленно, будто пыталась считать текст, который больше не существовал. Секундная пауза – единственный момент колебания за всё утро. Что-то внутри сжалось, едва заметно, болью, которая не имела названия и не требовала внимания. Затем расслабилось, ушло обратно в то место, где она хоронила такие вещи.

Она обернула пояс вокруг талии, застегнула пряжку. Клик – металл встал в металл, знакомый звук завершённости. Проверила натяжение: правильно. Пояс сидел низко на бёдрах, не сползал, не поднимался. К нему крепилось всё остальное – инструменты ремесла, средства выживания.

Кобура справа. Элеонора достала пистолет – “Солнечная кара”, так она его называла в уме, хотя никогда не произносила вслух. Имена были глупостью. Оружие было оружием, инструментом, не живым существом. Но каждому инструменту нужно было имя в её голове, чтобы не путать, чтобы в бою рука сама знала, за что тянуться. Или, может быть, имена делали их чуть менее мёртвыми. Чуть более реальными в мире, где она сама чувствовала себя призраком.

Пистолет лежал тяжело в ладони. Револьвер, шестизарядный, ствол удлинённый для точности на средней дистанции. Серебряный металл, потемневший от пороховых газов и времени, покрытый тонкой патиной использования. Рукоять из тёмного ореха, гладкая от тысяч прикосновений, отполированная до блеска её собственной ладонью. Оружие знало её руку так же хорошо, как она знала его вес.

Она открыла барабан одним точным движением большого пальца. Механизм откликнулся с мягким щелчком, цилиндр качнулся в сторону. Шесть патронов на месте – латунные гильзы, каждая с серебряной пулей, сердцевина заполнена освящённой ртутью. Дорогие. Один патрон стоил столько же, сколько обычный ремесленник зарабатывал за неделю тяжёлого труда. Шесть патронов – цена, которую многие не видели за месяц.

Но серебро убивало то, что не убивала обычная сталь. А ртуть, благословлённая жрецами Соляриса, освящённая молитвами, которые Элеонора когда-то знала наизусть… ртуть выжигала изнутри. Даже если вампир выживал после первого попадания, яд делал своё дело. Медленно, болезненно, неотвратимо. Эффективно. Эффективность была всем, что имело значение.

Элеонора закрыла барабан. Щелчок – идеально отъюстированный механизм, выверенный мастером-оружейником до последнего градуса. Вернула пистолет в кобуру.

Шшш-клик – кожа обхватила металл, фиксатор защёлкнулся с финальностью замка. Оружие сидело плотно, но вытаскивалось одним плавным движением. Три десятых секунды от покоя до выстрела. Она тренировала это тысячи раз, в дождь и жару, днём и ночью, пока движение не стало инстинктом, быстрее мысли.

Подсумки на поясе следующими. Она проверила содержимое каждого, методично, по часовой стрелке. Дополнительные патроны – двенадцать штук, два полных перезаряда. Три фляжки со святой водой, малые, по две унции каждая – жидкость внутри слабо светилась в тусклом свете, если присмотреться. Серебряный кинжал в ножнах, запасное оружие на случай, если основное откажет. Моток тонкой серебряной проволоки для ловушек. Кремень и огниво в промасленном кожаном мешочке. Всё на месте. Всё проверено. Всё готово.

Винтовка – "Последний рассвет" – лежала в длинном кожаном чехле у изголовья кровати. Элеонора подошла, расстегнула кожаные ремешки чехла один за другим, звук тихий в утренней тишине. Вынула оружие, держа обеими руками.

Винтовка была длинной, тяжёлой – почти четыре фута от приклада до дула, весом двенадцать фунтов без патронов. Ствол восьмигранный, чёрный, потемневший от бесчисленных выстрелов, от пороховых газов, въевшихся в металл. Ложе из тёмного дерева, масляное от регулярного ухода, с тонкими царапинами, каждая – история, которую она не помнила, но которая была частью оружия. Затвор гладкий, отполированный до зеркального блеска постоянным использованием.

Прицел, установленный на ствол, был особенным – магически усиленный, линзы выгравированы рунами увеличения и стабилизации, светящимися тускло-голубым в сумраке. Подарок Виктора, год назад, перед тем как он исчез. Последнее, что он ей дал.

"Если стреляешь издалека, стреляй правильно. Нет смысла в дистанции, если не можешь попасть."

Его слова. Его голос. Она сохранила и то, и другое, как сохраняла всё, что могло помочь выжить.

Проверка началась автоматически. Затвор – открыла, закрыла, движение плавное, без заеданий, идеально смазанное. Магазин вынула, осмотрела: три патрона. Каждый размером с мизинец, латунная гильза толщиной с карандаш. Серебряная пуля с выдолбленным наконечником, внутри – концентрированная святая эссенция, кристаллизованная, нестабильная. Один патрон стоил месячный заработок обычного человека. Три патрона – цена маленького дома в деревне, цена жизни, которую она никогда не проживёт.

Но один выстрел мог убить древнего вампира с трёхсот ярдов. Пробить кость, выжечь плоть изнутри, не оставить ничего, кроме пепла. Цена была оправдана. Жизнь – её собственная, жизнь тех, кого она защищала, жизнь будущих жертв – стоила больше, чем деньги.

Элеонора вставила магазин обратно. Клик – встал на место, зафиксировался. Проверила прицел, поднеся к глазу: линзы чистые, без пыли, без отпечатков пальцев. Руны светились ровно, стабильно. Активны. Хорошо. Повесила винтовку на спину, ремень через правое плечо, перекинутый по диагонали через грудь. Оружие легло привычно, приклад над левым плечом, ствол указывал вниз вправо. Вес сбалансировался с пистолетом на поясе. Всё распределено правильно, ничто не тянуло в сторону, не мешало движению.

Рапира оставалась последней среди оружия.

"Сумеречный клинок" – она не помнила, когда начала так его называть. Имя пришло само, однажды ночью, после особенно долгой охоты, когда она чистила кровь с лезвия при свете умирающего костра. Как будто оружие прошептало своё имя в тишине, и она просто услышала. Глупость, конечно. Оружие не говорит. Оружие не живое. Но имя прилипло, укоренилось в сознании, и теперь было невозможно думать о клинке иначе.

Она подняла ножны – чёрная кожа, простые, без украшений, с латунным устьем и наконечником. Вынула клинок медленно. Шшшшинк – металл против кожаной подкладки, звук длинный, протяжный, почти музыкальный. Звук, который она слышала тысячи раз, звук, который предшествовал смерти – чужой, никогда своей. Пока что.

Лезвие было серебряным с красноватым отливом, как будто металл впитал закатный свет и держал его внутри структуры сплава. От крови, въевшейся в микроскопические поры? От магии, заложенной кузнецом? Она не знала. Виктор дал ей эту рапиру три года назад, в день, когда ей исполнилось шестнадцать, день, который орден считал днём её совершеннолетия. Не объяснил происхождение, не рассказал историю. Просто протянул в ножнах и сказал: "Это будет служить тебе. Береги его, и оно сбережёт тебя."

И служило. Три года. Сотни боёв. Десятки вампиров, обращённых в прах этим клинком. Оно не подвело ни разу.

Элеонора посмотрела вдоль лезвия, один глаз закрыт, выверяя прямизну. Идеально прямое, без искривлений, без деформаций. Острое – край был настолько тонким, что едва различался на свету, линия, разделяющая воздух и металл. Она провела пальцем вдоль плоскости клинка, не касаясь края, чувствуя холод стали через миллиметр воздуха. Поверхность гладкая, безупречная. Никаких зазубрин, никаких трещин, никаких признаков усталости металла.

Вернула в ножны. Шшшинк. Обратное движение, звук затухающий, финальный. Пристегнула к поясу слева, на уровне бедра, под удобным углом для быстрого выхватывания. Клинок висел правильно, не мешал ходьбе, не цеплялся за пальто. Рука легла на рукоять, проверяя – пальцы обхватили, начало движения, пол-дюйма клинка показались из ножен. Плавно. Быстро. Полсекунды от покоя до готовности. Хорошо.

Элеонора выпрямилась, опустила руки вдоль тела. Посмотрела вниз на себя – панцирь, пояс с оружием, винтовка на спине. Вес распределён равномерно, всё функционирует, всё на своих местах. Но трансформация не завершена. Оружие делало её опасной. Но пальто делало её тем, кем она была.

Она повернулась к двери, где на деревянном крюке висело последнее. Пальто.

Пальто висело неподвижно в мертвенном воздухе комнаты – чёрная кожа, длинное, почти до пола, тяжёлое от многослойной прошивки и скрытых усилений между слоями материала. Это было не декоративное пальто городских франтов, которые носили одежду как заявление о статусе. Это была броня, которая не выглядела как броня. Защита, замаскированная под стиль. Обман, который должен был работать, но никогда не работал так, как она думала.

Элеонора остановилась перед пальто, глядя на него. Секунда. Две. Три. Она смотрела, как смотрят на старого товарища, который видел тебя в худшие моменты и всё ещё оставался рядом, не из верности, а просто потому что не мог уйти. Пальто было изорвано когтями, проколото клыками, пропитано кровью – своей и чужой, человеческой и нечеловеческой, – обожжено огнём, разрезано клинками. Но каждый раз она чинила его, штопала дыры, залатывала разрывы, потому что оно было частью её. Может быть, единственной частью, которую она могла контролировать. Которую она могла чинить, когда всё остальное в ней было сломано непоправимо.

Она взяла пальто за плечи обеими руками, сняла с крюка. Тяжесть ощутимая даже в руках – кожа была толстой, воловьей, вымоченной в маслах и дублёной месяцами, чтобы стать мягкой и прочной одновременно. Вес, может, десять, может, двенадцать фунтов. Вес, который она носила каждый день, пока он не стал невидимым, частью её собственной массы.

Элеонора развернула пальто, держа на вытянутых руках. Подкладка – тёмно-красный шёлк, единственное яркое пятно в её гардеробе, единственный цвет, который не был чёрным или белым – мелькнула на секунду, затем скрылась, когда она повернула пальто тыльной стороной к себе, готовясь надеть.

Правая рука назад, нашла рукав. Пальцы проскользнули в отверстие, тёмное, прохладное внутри. Локоть согнулся, рука вошла в ткань. Кожа снаружи прохладная, почти холодная от ночи, но подкладка внутри гладкая, тёплая от контраста, шёлк скользил по коже предплечья. Рукав натягивался медленно – плечо, предплечье, запястье, каждый дюйм ткани обхватывал руку, тяжёлая кожа сопротивлялась слегка, не желая сгибаться легко после ночи неподвижности. Но Элеонора настаивала, тянула, и материал подчинялся, как подчинялось всё, если прикладывать достаточно силы.

Рука вышла из рукава. Пальцы показались из манжеты, бледные в утреннем свете.

Левая рука теперь. Та же последовательность, зеркально отражённая – найти рукав за спиной, локоть назад, проскользнуть внутрь. Плечо, предплечье, запястье. Подкладка скользила по коже левой руки, прохладный шёлк против тепла тела, ощущение знакомое до уровня комфорта, который она редко испытывала в чём-либо ещё. Рукав натянулся полностью. Пальцы вышли из манжеты.

Элеонора вздёрнула плечами – резкое, короткое движение вверх и назад. Пальто осело на место, воротник поднялся на секунду, коснулся шеи, затем опустился. Вес распределился по плечам и спине равномерно, тяжесть легла на тело, как легла бы рука старого друга – если бы у неё были друзья, если бы она знала, как это должно ощущаться. Панцирь под пальто, пальто поверх панциря. Слои защиты, один поверх другого, барьеры между её плотью и миром, который хотел её уничтожить. Или которому было всё равно, что было, возможно, хуже.

Она расправила лацканы, пальцы скользили по коже, разглаживая складки, которые образовались за ночь. Пальто висело прямо, подол почти касался пола. Достаточно длинное, чтобы скрыть оружие на поясе, сделать силуэт неопределённым, лишить наблюдателя информации. Достаточно свободное, чтобы не стеснять движение, позволить руке метнуться к пистолету или клинку без задержки. Но достаточно тяжёлое, чтобы каждую секунду напоминать: ты несёшь больше, чем просто ткань. Ты несёшь функцию. Ты несёшь предназначение, которое не выбирала, но которое стало тобой.

Пальто не застёгивалось традиционными пуговицами – их не было, никогда не было. Только два кожаных ремня на уровне талии, чтобы пальто не распахивалось на ветру, не демаскировало полностью. Элеонора затянула их, завязала простыми, но крепкими узлами. Не туго – нужно было сохранить возможность сбросить пальто одним движением, если понадобится. Просто фиксация, контроль.

Она опустила руки вдоль тела. Пальто обняло её силуэт, скрыло всё, кроме рук и головы. Чёрный столб, почти без формы, без признаков пола, без человечности. Хорошо. Так было безопаснее. Для неё и для других.

Но лицо оставалось открытым. А лицо говорило слишком много – белая кожа, заострённые уши, красные глаза. Лицо говорило "нечеловек" на языке, понятном даже тем, кто никогда не видел вампира. Лицо было проблемой.

Элеонора взяла шарф.

Алый. Единственное яркое пятно во всей её экипировке – цвет свежей крови, цвет закатного неба, цвет розы, которую она однажды видела в саду и не могла забыть, хотя не понимала почему. Цвет, который кричал "посмотри на меня" в мире, где она отчаянно хотела быть невидимой. Она никогда не понимала, почему выбрала именно красный, когда покупала шарф три года назад на рынке в городе, название которого забыла. Может быть, потому что Церковь дала ей чёрное и белое, серое и коричневое, и красный был единственным цветом, который принадлежал только ей, единственным выбором, который никто не сделал за неё. Или, может быть, просто потому что так вышло, и искать смысл в случайности было глупостью.

Шарф был длинным – три ярда плотной шерсти, мягкой, но не нежной, достаточно толстой, чтобы держать тепло, достаточно податливой, чтобы драпироваться. Она обернула его вокруг шеи. Один оборот – ткань легла на ключицы, закрыла горло. Второй оборот – поднялась выше, к подбородку. Третий – закрыла рот и нос, оставив видными только глаза и полоску лба до линии волос. Элеонора натянула шарф тщательно, проверяя, что каждая складка на месте, что ткань лежит плотно, без зазоров. Клыки спрятаны. Нижняя половина лица спрятана. Выражение лица – если оно вообще было – спрятано. Хорошо. Так было правильно. Так было безопасно.

Последней была шляпа.

Широкополая, чёрная, с лентой того же алого цвета, что и шарф – единственное сознательное сочетание в её облике, единственная уступка чему-то, что можно было бы назвать стилем, если не считать это совпадением. Поля широкие – шесть дюймов как минимум, достаточно, чтобы отбрасывать глубокую тень на лицо даже в полдень, когда солнце стояло высоко и безжалостно. Элеонора взяла шляпу обеими руками за тулью, подняла, надела на голову медленно, осторожно, чтобы не сместить волосы слишком сильно. Поля опустились, обрамили лицо. Тень упала на глаза, на лоб, на шарф.

Мир потемнел на тон, стал мягче, приглушённее. Свет перестал быть резким, превратился во что-то терпимое. Лица людей – если бы кто-то был здесь – стали труднее различить, размылись в полутени. Хорошо. Так было проще. Проще не видеть, как они смотрят на неё. Проще не видеть страх, отвращение, любопытство – все те вещи, которые она научилась распознавать в глазах других, даже когда не хотела.

Она подошла к маленькому медному зеркалу, висевшему на стене рядом с окном, единственному украшению в комнате, если не считать потрескавшийся кувшин на столе. Зеркало было старым, потемневшим, стекло покрылось патиной времени. Отражение в нём было нечётким, размытым, как будто смотрело на неё из-под воды или сквозь туман.

Элеонора посмотрела на себя.

Фигура в зеркале смотрела в ответ из глубины потемневшего стекла. Чёрное пальто, поглощающее свет. Алый шарф, единственное пятно цвета. Широкополая шляпа, отбрасывающая тень. И глаза – красные, светящиеся тускло даже в слабом утреннем освещении, два тлеющих угля в темноте лица. Белые волосы падали на плечи длинными прямыми прядями, контрастируя с абсолютной чернотой пальто, делая контраст ещё резче, ещё более неестественным.

"Монстр" —, прошептало что-то внутри, голосом, который мог быть её собственным или мог быть эхом тысячи голосов из прошлого. – "Ты выглядишь как монстр."

Может быть. Вероятно. Почти наверняка.

Но монстры выживали в мире, где красота умирала молодой. Монстры вселяли страх, а страх создавал дистанцию, а дистанция была формой безопасности. Для неё. Для других. Для всех.

Элеонора отвернулась от зеркала, не задерживая взгляд. Зеркала показывали только поверхность, а поверхность была ложью или правдой, в зависимости от того, насколько глубоко хотелось копать. Она не хотела.

Трансформация завершена. Человек, проснувшийся утром – если он вообще существовал, если между пробуждением и сном было что-то, кроме механического продолжения – исчез. Растворился под слоями ткани и металла. Осталась только функция. Оружие на двух ногах. Охотница. Элеонора Кримсон, которая не помнила, было ли это имя дано ей или выбрано, но которая носила его, потому что альтернативой было не иметь имени вообще.

Она взяла седельные сумки со стула, перебросила через плечо. Кожа потёртая, но крепкая. Внутри, упакованные аккуратно: сухой паёк на три дня, запасные патроны для пистолета и винтовки, инструменты для ухода за оружием и конём – щётки, масло, крючок для копыт, запасная подкова на случай потери. Дневник в толстом кожаном переплёте, страницы исписаны её почерком – записи о вампирах, их слабостях, повадках, местоположениях логов, именах, если они были известны. И на самом дне, завернутая в мягкую ткань, музыкальная шкатулка – маленькая, умещающаяся в ладони, с выцветшей росписью на крышке. Единственная вещь, которую она бы спасла первой, если бы пришлось бежать. Единственная вещь, которая не была инструментом.

Последний взгляд на комнату. Кровать не заправлена – помятые простыни, вмятина на подушке, одеяло скомкано у изножья. Она никогда не заправляла постели в тавернах, в съёмных комнатах, в местах, которые не были домом. Зачем? Она не вернётся сюда. Она никогда никуда не возвращалась.

Элеонора подошла к двери, положила руку на деревянную ручку, потёртую от тысяч прикосновений до неё.

Пауза. Короткая. Почти незаметная.

Что-то внутри сжалось – не страх, не тревога, что-то другое, что-то, для чего у неё не было слова. Ожидание, может быть. Или нежелание. Или просто усталость, глубокая, въевшаяся в кости усталость от необходимости встать и сделать ещё один шаг в мир, который не хотел её.

Но слова не существовало, и даже если существовало, назвать чувство не значило изменить его. А изменить его было невозможно.

Она нажала на ручку. Открыла дверь. И шагнула наружу.

Коридор таверны встретил её запахами – старое дерево, пропитанное десятилетиями дыма, пролитый эль, въевшийся в половицы, затхлость плохой вентиляции, человеческий пот. Узкий, тёмный, с низким потолком, балки которого были закопчены до черноты. Половицы скрипели под её сапогами, каждый шаг объявлял её присутствие эхом в тесном пространстве. Справа – две другие двери комнат, обе закрыты, никаких звуков из-за них. Слева – лестница вниз, в общий зал, где жизнь таверны начиналась и заканчивалась каждый день в одном и том же цикле еды, питья, сна.

Элеонора спустилась по лестнице, шаги размеренные, рука скользила по потёртым перилам. Общий зал внизу был почти пуст в этот ранний час. Трактирщик – толстый человек с засаленным фартуком, редеющими волосами и лицом, покрасневшим от лет употребления собственного товара – вытирал кружки за стойкой медленными, механическими движениями. У окна сидел одинокий путник в потёртом дорожном плаще, жевал кусок хлеба, запивая чем-то из глиняной чашки. Огонь в очаге едва тлел, угли красные под пеплом, дым поднимался ленивой струйкой к закопчённому потолку.

Когда Элеонора вошла в зал, трактирщик поднял взгляд от своей работы. Руки его замерли, тряпка застыла внутри кружки. Глаза расширились на долю секунды – рефлекс, который люди не могли контролировать, древний инстинкт, распознающий хищника. Затем он моргнул, опустил взгляд, вернулся к вытиранию с удвоенным усердием, как будто старательное игнорирование могло сделать её менее реальной.

Путник у окна тоже посмотрел. Хлеб застыл на полпути ко рту, рука повисла в воздухе. Его лицо – обветренное, с морщинами человека, проводящего жизнь на дорогах – прошло через быструю последовательность выражений: любопытство, узнавание, страх, попытка скрыть страх нейтральностью. Он не преуспел в последнем. Страх остался в глазах, в напряжении плеч, в том, как пальцы сжали хлеб чуть сильнее.

Тишина растянулась, наполняясь невысказанным. Треск углей в очаге. Капанье где-то в углу. Дыхание трёх человек в комнате, каждое отдельное, каждое слышимое в застывшем воздухе.

Элеонора подошла к стойке. Движения её были ровными, не быстрыми, не медленными. Просто целенаправленными. Каждый шаг отмерен, каждое движение экономно. Она остановилась в трёх футах от трактирщика, на уважительном расстоянии, на расстоянии, которое не угрожало. Не то чтобы расстояние имело значение. Её присутствие само по себе было угрозой, неважно, насколько она стояла далеко.

– Я ухожу, – сказала она. Голос низкий, хриплый, монотонный. Слова без интонации, без эмоции, просто передача информации от одного существа другому.

Трактирщик моргнул, как будто просыпаясь от короткого транса. Положил кружку, вытер руки о фартук нервным жестом, оставляя влажные отпечатки на засаленной ткани.

– А? Да. Да, конечно. – Он откашлялся, прочищая горло, заполняя тишину звуком. – Комната… Я надеюсь, всё было… э-э… удовлетворительно? Никаких… проблем?

– Функционально.

– Функцион… – Он замялся на слове, явно не уверенный, что оно означает в данном контексте. – Да. Хорошо. Это… хорошо.

Он облизнул губы, нервно. Взгляд его скользнул к оружию на её поясе – к рукояти пистолета, к ножнам рапиры – затем быстро вернулся к лицу. К той части лица, что была видна между шляпой и шарфом. Глаза задержались на красных радужках на секунду дольше, чем следовало. На секунду дольше, чем было комфортно. Затем отвёл взгляд, уставился в столешницу, как будто дерево стало внезапно фасцинирующим.

– Вы… – Он начал, затем остановился. Начал снова. – Простите любопытство, но вы… охотник? На… на тварей?

– Да.

– На какие… То есть, если не секрет…

Элеонора не ответила. Просто смотрела на него сквозь тень шляпы. Тишина была ответом. Тишина всегда была ответом на вопросы, которые не требовали слов.

Трактирщик откашлялся снова, переступил с ноги на ногу.

– Ну. Желаю удачи. В… в вашем деле. Опасное, наверное. Но… нужное. Да. Нужное.

Она кивнула. Один раз. Короткий наклон головы, едва заметный под полями шляпы. Повернулась к двери, готовая уйти, вернуться в мир, который ждал снаружи.

– Подождите! – Голос трактирщика остановил её. Она замерла, не повернувшись, но тело напряглось слегка, готовое к чему угодно. Рука инстинктивно подалась на дюйм ближе к пистолету.

– Вы… слышали новости? – продолжил он, голос понижен, хотя в зале, кроме застывшего путника, никого не было. – Из деревни к северу отсюда. Милфорд. Там… говорят, люди исчезают. По ночам. Последнюю неделю.

Элеонора повернулась. Медленно, плавно, всем телом, как башня поворачивается на основании. Посмотрела на трактирщика. Ждала. Он сглотнул, продолжил под весом её взгляда.

– Сколько? – спросила она. Одно слово. Точное. Необходимое.

– Трое за неделю, – ответил он. – Может, больше. Некоторые просто… не вернулись домой, и никто не знает, ушли ли они или… – Он не закончил предложение, но окончание висело в воздухе, тяжёлое и понятное.

– Староста отправил гонца в город, просить помощи у гарнизона, но… – Трактирщик развёл руками беспомощно. – Пока помощь придёт, пройдёт неделя, может, две. А там люди. Семьи. Если вы охотитесь на такие вещи… если вы могли бы…

Элеонора смотрела на него молча, обрабатывая информацию. Милфорд. Север. Исчезновения по ночам. Классический паттерн. Вампиры или гули, возможно оборотни, хотя оборотни обычно оставляли тела. Не её дело технически – никто не нанимал её, никто не платил, орден не давал приказа. Но орден был далеко, а она была здесь, а люди умирали, пока кто-то решал, стоит ли им помочь.

– Описание исчезновений, – сказала она. Не вопрос. Требование.

Трактирщик выпрямился, явно облегчённый, что она не ушла, что проявила интерес, каким бы холодным он ни был.

– Первым был фермер, – начал он, слова сыпались быстрее теперь, когда была аудитория. – Томас Миллер. Вышел ночью проверить скот – корова рожала, понимаете. Не вернулся к рассвету. Жена нашла его в поле. Тело… обескровленное. Бледное, как снег. Рана на шее.

Элеонора кивнула почти незаметно. Продолжала слушать.

– Вторая – девочка. Лет двенадцать, дочь кузнеца. Мэри. Исчезла прямо из кровати. Окно было открыто, хотя мать клянётся, что закрывала его. Никаких следов. Никакого крика. Просто… пустая кровать к утру.

– Нашли тело?

– Нет. Ничего. Как будто растворилась в воздухе.

Хуже. Взрослого убить и оставить – это питание. Ребёнка забрать живым – это либо обращение, либо что-то более тёмное. Элеонора почувствовала, как что-то холодное шевельнулось в груди. Не эмоция. Просто… отметка. Приоритет повысился.

– Третий? – спросила она.

– Охотник. Опытный, местный. Карл Бронсон. Знал леса лучше, чем собственный дом. Пошёл искать девочку, сказал, что найдёт следы. Нашли его три дня назад. В лесу, милях в пяти от деревни. – Трактирщик помедлил, лицо побледнело при воспоминании. – Рана на горле. Как у фермера. Но ещё… ещё он был разорван. Как будто дикие звери… – Он не закончил.

Элеонора обрабатывала. Два взрослых убито, обескровлено. Ребёнок пропал. Паттерн указывал на гнездо. Не одиночка – одиночка не забирает детей, одиночка осторожен. Гнездо. Несколько вампиров, может быть три, может пять. Агрессивные, раз убивают открыто. Голодные или глупые. И то, и другое было опасно.

– Милфорд – два дня пути на север? – спросила она.

– По главной дороге – да. Через лес, если знаешь тропы… день, может, чуть больше. Но лес… сейчас лес не безопасен. Путники обходят его стороной.

Элеонора смотрела на него ещё секунду. Затем кивнула один раз, финально.

– Хорошо.

Трактирщик выдохнул, плечи опустились от облегчения.

– Тогда… удачи вам, охотник. Удачи и… будьте осторожны. Что бы там ни было, оно уже убило троих. Сильных людей. Опытных.

Элеонора не ответила. Осторожность была инструментом, не обещанием. И говорить о ней было пустой тратой дыхания. Она просто повернулась к двери, направилась к ней. Рука легла на ручку, толкнула. Дверь открылась, и холодный утренний воздух ворвался внутрь, принося запахи росы, навоза, дыма очагов, жизни, продолжающейся снаружи.

Она шагнула через порог. За её спиной трактирщик перекрестился – старый жест, от старых страхов, от верований, которые предшествовали церкви Соляриса, верований крестьян, которые помнили, что тьма реальна. Путник у окна смотрел ей вслед, хлеб так и остался недоеденным в застывшей руке, глаза широкие.

Элеонора закрыла дверь за собой. Мир таверны исчез. Остался только мир снаружи, и путь на север, и работа, которая ждала, как всегда ждала, бесконечная, неизбежная.

Улица Торнхейвена встретила её утренней жизнью. Солнце поднималось выше, окрашивая небо из серого в бледно-голубое, облака рассеивались. Город просыпался медленно, но неотвратимо. Лавочники открывали ставни, скрип дерева и металла заполнял воздух. Женщина выливала помои из окна второго этажа – Элеонора отступила инстинктивно, грязная вода плеснулась на камни мостовой в двух футах от её сапог, тёмное пятно расползлось по булыжникам. Женщина не извинилась, не посмотрела вниз дважды, просто захлопнула окно с глухим стуком.

Несколько ранних прохожих двигались по улице – торговец, тянущий тележку с овощами, подмастерье с мешком инструментов на плече, старуха с корзиной, направляющаяся к колодцу. Никто не здоровался. Никто не смотрел прямо. Взгляды скользили мимо, как масло по воде – видели, регистрировали, отворачивались. Один мужчина, идущий навстречу, посмотрел прямо на неё, затем резко свернул в переулок, хотя это добавляло ему лишние сто ярдов к пути. Ребёнок, бежавший по улице с палкой в руке, остановился как вкопанный, увидев её, затем развернулся и побежал обратно, крича что-то о "чёрной леди".

Так было всегда. Так было везде. Элеонора не возражала. Не удивлялась. Не расстраивалась, потому что расстраиваться означало ожидать чего-то другого, а она давно перестала ожидать. Быть невидимой было целью, даже если она парадоксально не понимала, что её облик – чёрное пальто, алый шарф, широкополая шляпа, оружие, видное даже под складками ткани – делал невидимость невозможной. Она выделялась, как пятно чернил на белой бумаге, как ворон среди голубей. Но в её понимании, искажённом годами изоляции, если люди не подходили, не заговаривали, не касались – значит, маскировка работала. Значит, она была невидимой настолько, насколько нужно было.

Она шла через город к северным воротам, шаги размеренные, путь знакомый. Мимо пекарни, откуда доносился запах свежего хлеба, тёплый, дразнящий, напоминающий о том времени, когда еда была не просто топливом. Мимо кузницы, где молот уже звенел по наковальне, ритмичный, как сердцебиение города. Мимо площади с колодцем, где собиралась утренняя толпа – женщины с вёдрами, сплетничающие, дети, играющие в пыли. Разговоры стихли, когда она проходила. Возобновились, когда она прошла. Она была помехой в потоке жизни, камнем в ручье, вокруг которого вода обтекает и продолжает течь.

Элеонора не смотрела по сторонам больше, чем необходимо для навигации. Глаза впереди, фиксированные на цели. Северные ворота. Конюшня. Тенегрив. Путь. Всё остальное было фоном, нерелевантным.

У северных ворот стоял стражник. Молодой, едва двадцать, в потёртой кольчуге, которая была слишком велика для его худощавого тела, копьё в руке держалось с той неуверенностью, которая выдавала недостаток реального боевого опыта. Лицо ещё детское, без шрамов, без жёсткости, которую давали годы службы. Когда Элеонора приблизилась, он выпрямился, попытка казаться внушительнее. Рука инстинктивно скользнула к мечу на поясе, пальцы коснулись рукояти, не обхватили, но коснулись.

– Путешественник, – сказал он. Голос старался звучать твёрдо, авторитетно, но срывался на высокой ноте в конце. Он откашлялся, попытался снова. – Куда путь держите?

– На север, – ответила Элеонора. Монотонно. Коротко.

– На север… – Он повторил, как будто слово нуждалось в подтверждении. – К Милфорду?

Она кивнула. Один раз.

Стражник нервно облизнул губы. Взгляд его скользнул по её фигуре – шляпа, шарф, пальто, оружие. Задержался на глазах, красных даже в утреннем свете, светящихся тускло, как угли под пеплом. Он сглотнул, кадык дёрнулся.

– Там… там неспокойно, – сказал он тише, почти конспиративно, как будто делился секретом, который все уже знали. – Вы слышали? Про исчезновения?

– Слышала.

– И всё равно идёте?

– Да.

Он посмотрел на неё долго, обрабатывая это. Пытаясь понять, храбрость это или глупость, или что-то третье, что не укладывалось в его молодое понимание мира. Наконец выдохнул, плечи опустились.

– Вы… охотник? – спросил он. – На вампиров?

– Да.

Длинная пауза. Стражник, казалось, боролся с чем-то внутри, слова застревали в горле, не желая выходить. Наконец вырвались.

– Мой кузен живёт в Милфорде, – сказал он, и голос его треснул на краю. – Алан. У него жена, двое детей. Маленькие, младшему всего пять. Если вы можете… если вы можете помочь им… пожалуйста.

Элеонора смотрела на него. На молодое лицо, на глаза, в которых был страх не за себя, а за других. На руки, сжимающие копьё так крепко, что костяшки побелели. На губы, дрожащие едва заметно.

Она ничего не обещала. Обещания были пустыми. Обещания были ложью, которую люди говорили друг другу, чтобы чувствовать себя лучше. Обещания не убивали вампиров.

Но она кивнула. Один раз. Не обещание. Просто… признание.

Стражник выдохнул, что-то в нём расслабилось.

– Спасибо, – прошептал он. – Спасибо вам.

Элеонора прошла мимо него через ворота. Город остался позади. Впереди простиралась дорога на север, исчезающая в дымке утреннего тумана. И где-то там, в конце этой дороги, было место, где люди умирали, и работа, которая ждала.

Но сначала – Тенегрив.

Конюшня располагалась сразу за воротами, в пятидесяти ярдах от них, прижатая к городской стене. Деревянное строение, большое, покосившееся от времени и погоды, крыша из потемневшей соломы, одна сторона подпёрта брёвнами, как будто здание устало и нуждалось в поддержке, чтобы не упасть. Дверь широкая, достаточная для прохода лошади с телегой, висела на ржавых петлях, приоткрытая. Из щелей исходил запах, знакомый и почти успокаивающий в своей предсказуемости – сено, навоз, кожа, конский пот, дерево, пропитанное десятилетиями той же смеси ароматов. Запах жизни, тёплой, дышащей, органической.

Элеонора вошла. Внутри было темнее, чем снаружи, свет пробивался через щели в стенах тонкими лучами, в которых танцевала пыль. Пол – утрамбованная земля, усыпанная соломой и опилками. Вдоль стен тянулись стойла, большинство пустых в этот час – лошади уже были выпущены на пастбище или взяты хозяевами. Но в дальнем стойле, последнем у задней стены, стояла фигура, чёрная, неподвижная, знакомая.

Тенегрив.

Элеонора остановилась у входа в конюшню на секунду. Просто стояла, глядя на силуэт коня в полумраке. Что-то внутри сдвинулось – не эмоция, но что-то близкое к ней, что-то, что она не умела называть и не пыталась. Просто… признание. Связь, которая существовала между ними, молчаливая, глубокая, единственная в её жизни, которая не требовала слов и не причиняла боль.

Она двинулась вперёд, шаги тихие на земляном полу, приближаясь к стойлу. Доски скрипели под весом, тихо, как будто здание жаловалось на беспокойство.

Тенегрив услышал её раньше, чем она дошла. Уши повернулись, локаторы, улавливающие звук. Голова поднялась, повернулась в её сторону. И даже в тусклом свете конюшни, она увидела момент узнавания – как тело коня расслабилось, как настороженность сменилась чем-то другим.

Тихое фырканье. Приветствие.

Элеонора подошла к двери стойла, остановилась. Смотрела на коня. Конь смотрел на неё.

Секунда тишины. Две. Три. Мир сузился до этого пространства – стойло, конь, она. Ничего больше не существовало. Ничего больше не имело значения.

Затем Элеонора медленно, очень медленно протянула руку. Ладонь открыта, пальцы вместе. Не угрожающее движение. Не требующее. Просто… предложение. Приглашение к контакту, к той близости, которую она позволяла только ему.

Тенегрив шагнул вперёд, копыта глухо стучали по соломе и земле. Морда опустилась, коснулась её ладони. Теплое дыхание окутало кожу, влажное, живое. Ноздри раздулись – вдох, выдох, считывание запаха. Узнавание подтверждено на уровне глубже зрения, глубже звука. На уровне, где память хранилась в запахах, в прикосновениях.

Элеонора положила вторую руку на морду коня. Обе ладони обхватили, легли на мягкую шерсть между ноздрями, чувствуя тепло, чувствуя текстуру, чувствуя жизнь под руками. Тенегрив не двигался, позволял, принимал прикосновение с тем терпением, которое приходит от годов знакомства, от понимания, что это прикосновение безопасно, что эти руки не причинят боль.

Она прижалась лбом к его морде. Закрыла глаза. Шляпа коснулась его шерсти полями, но она не убрала её, просто стояла так, в темноте за веками, в тепле живого дыхания, в запахе животного – сено, пот, что-то мускусное и земляное и абсолютно реальное.

Здесь, в этой темноте, в этой близости, что-то внутри расслаблялось. Не много. Не полностью. Механизм не выключался, функция не переставала быть функцией. Но зубья шестерён переставали скрежетать так громко. Напряжение, постоянное, въевшееся в мышцы как хроническая боль, ослабевало на долю градуса. Достаточно, чтобы заметить. Достаточно, чтобы почувствовать разницу между тем, что было снаружи, и тем, что было здесь.

Тенегрив не судил. Не боялся. Не отворачивался от красных глаз, от клыков, от того, чем она была. Он просто был. Тёплый. Живой. Рядом. Константа в мире переменных, якорь в море, которое постоянно пыталось её утопить.

– Привет, друг, – прошептала Элеонора. Голос тихий, едва слышный, слова только для него, для этого пространства, которое существовало только между ними. – Привет.

Конь тихо заржал – низкий, вибрирующий звук, который она чувствовала через руки больше, чем слышала ушами. Звук резонировал в костях черепа, в грудной клетке, распространялся по телу как волна. Ответ на языке, который не нуждался в словах, на языке, который был старше человеческой речи, древнее лжи.

Элеонора отстранилась, но медленно, неохотно, как будто разрывая невидимую нить, которая связывала её с этим моментом покоя. Открыла глаза. Красные радужки встретились с тёмными, почти чёрными глазами коня. В этих глазах не было страха, не было отвращения. Только спокойствие, только принятие. Только отражение её самой, не искажённое суждениями, не преломлённое через призму того, чем она должна была быть.

– У нас работа, – сказала она. Всё ещё тихо, но тверже. Информация, не эмоция. Факт, требующий действия. – Два дня пути. Может, меньше, если пойдём через лес.

Тенегрив фыркнул, переступил с ноги на ногу. Движение не нервозное, просто… готовность. Не возражение, не согласие. Просто признание слов, понимание на уровне, который существовал между ними после трёх лет совместного пути.

Элеонора открыла дверь стойла. Петли заскрипели, старые, требующие масла. Дверь распахнулась, освободила проход. Она вошла внутрь, в пространство, которое пахло сильнее – концентрация запахов, замкнутых в небольшом объёме. Тенегрив стоял неподвижно, позволяя ей приблизиться, войти в его пространство без напряжения, без настороженности, которую лошади обычно проявляли к приближающимся фигурам.

Осмотр начался автоматически, ритуал, выполняемый каждое утро, каждый раз перед путешествием, ритуал, который был одновременно необходимостью и формой медитации.

Голова первой. Элеонора подняла руки, положила ладони по обе стороны морды Тенегрива. Пальцы скользили по шерсти, проверяя кожу под ней. Медленно, методично, каждый дюйм изучался прикосновением. Под скулами, вдоль челюсти, за ушами. Проверка на ушибы, на порезы, на опухоли, на любые признаки травмы или болезни. Кожа гладкая, тёплая, упругая под пальцами. Никаких повреждений. Никаких аномалий.

Уши следующие. Она осторожно взяла левое ухо, повернула, осмотрела внутри. Розовое, чистое, без клещей, без признаков инфекции. Правое ухо – то же самое. Тенегрив терпеливо позволял, даже когда это щекотало, даже когда инстинкт говорил дёрнуть головой. Он знал этот ритуал. Он доверял рукам, которые его выполняли.

Глаза. Элеонора заглянула в каждый, держа голову коня неподвижно. Ясные, влажные, без помутнений, без покраснений в белках. Зрачки реагировали на свет правильно – сужались, когда она поворачивала голову коня к лучу света, пробивающемуся через щель в стене. Хорошо. Зрение не нарушено.

Ноздри – она наклонилась ближе, вдохнула запах дыхания. Не сладкий, не гнилостный. Нормальный запах здорового животного. Заглянула внутрь – слизистая розовая, не бледная, не воспалённая. Дыхание ровное, без хрипов, без свиста. Лёгкие работали правильно.

Она отступила на шаг, оценивая голову в целом. Всё в порядке. Продолжила.

Шея. Руки скользили вдоль по обе стороны, от головы вниз к холке. Пальцы проникали в длинную гриву – чёрные волосы, жёсткие, спутанные местами от ночи в стойле. Она нашла небольшой репей, застрявший у основания гривы, колючий шарик, цепляющийся за волосы. Осторожно извлекла его, распутывая каждый зубчик из волокон гривы, стараясь не вырвать волосы. Репей сопротивлялся, затем освободился. Она выбросила его в солому на полу.

– Терпи, – прошептала она, когда Тенегрив дёрнул головой от щекотки распутывания.

Конь фыркнул – звук похожий на терпеливое раздражение, если такое можно было приписать животному. Но замер, позволил ей продолжить.

Холка, спина – ладони легли плоско на кожу, скользили вдоль позвоночника от холки до крупа. Элеонора нажимала слегка, проверяя реакцию. Чувствительность в спине могла указывать на мышечное повреждение, на проблемы с седлом, на десяток других вещей, которые могли превратить здоровую лошадь в хромую за день. Тенегрив не вздрогнул, не отшатнулся, не показал признаков дискомфорта. Мышцы под шерстью были твёрдыми, эластичными, без узлов, без напряжения. Хорошо.

Бока – руки переместились на рёбра, считая на ощупь. Одно, два, три… восемнадцать. Все на месте, все правильной формы. Она помнила, как Виктор учил её этому, когда ей было одиннадцать.

“Лошадь – это транспорт и партнёр. Если конь падёт, ты пешая. Пешая в мире вампиров – ты мертва. Учись читать тело лошади, как читаешь карту. Каждое ребро, каждая мышца – это информация.”

Живот – она присела на корточки, осторожно ощупала живот коня. Проверка на вздутие, на твёрдость. Живот мягкий, нормальный. Колики – убийца лошадей, тихий и быстрый – не подавал признаков. Кишечник работал правильно.

Ноги. Самая важная часть. Лошадь без здоровых ног – это груда мяса, бесполезная, обречённая.

Элеонора обошла коня, встала у передней правой ноги. Положила руку на плечо, погладила вниз по ноге – предплечье, колено, пясть. Успокаивающий жест, предупреждение. Её голос, когда она заговорила, был ровным, спокойным.

– Нога, – сказала она чётко.

Похлопала по ноге дважды. Знакомая команда.

Тенегрив поднял копыто – обученное движение, отработанное сотни раз, автоматическое как дыхание. Элеонора подхватила копыто обеими руками, положила на согнутое колено, удерживая вес.

Копыто было массивным – размером почти с её голову, рог твёрдый, тёмный, изношенный по краям от контакта с землёй. Она изучала подошву внимательно. Грязь, прилипшая с дороги вчерашнего дня, засохшая между рогом и стрелкой. Маленький камешек, застрявший в желобе стрелки копыта, там, где рог был мягче. Соломинки, навоз, вся коллекция мусора, которую копыто собирало за день.

Элеонора достала крючок из подсумка на поясе – металлический инструмент с тупым концом, изогнутый. Начала чистить, погружая конец крючка в желоб стрелки, выскребая грязь. Крючок скрёб по рогу с тихим, скрежещущим звуком, ритмичным, повторяющимся. Грязь осыпалась комками, падала в солому. Камешек извлёкся с усилием – застрял глубоко, требовалось осторожное выковыривание, чтобы не повредить чувствительную стрелку.

Так. Ещё чуть. Вот. Камешек упал, звякнул тихо.

Стрелка копыта – мягкая, чувствительная часть, аналогичная подушечке человеческой ступни – выглядела здоровой. Розоватая, упругая, без трещин, без чёрных пятен, которые указывали бы на гниение или инфекцию. Элеонора провела пальцем вдоль неё, проверяя реакцию. Тенегрив не дёрнулся. Не было болевой чувствительности.

Подкова – она проверила крепление, попыталась подвигать подкову руками. Железо сидело плотно, не смещалось, не шаталось. Гвозди на месте, ни один не выступал опасно внутрь, где мог бы поранить. Хорошо. Подкова прослужит ещё неделю, может две.

Элеонора опустила ногу, придерживая, пока копыто не коснулось земли мягко. Похлопала по ноге.

– Хорошо, – сказала Тенегриву. Одобрение. Признание правильного поведения.

Три остальных копыта – та же последовательность, выполненная с той же тщательностью. Левая передняя – чище, чем правая, меньше грязи. Правая задняя – более крупный камень застрял, потребовалось больше времени, чтобы выковырять, Тенегрив переступил нетерпеливо. "Стой," – тихая команда, и он замер снова. Левая задняя – маленькая трещина в роге, едва заметная, но Элеонора зарегистрировала её. Не опасная пока, но требовала наблюдения. Если расширится, понадобится кузнец.

Когда последнее копыто было опущено, последний похлопывающий жест сделан, Элеонора выпрямилась. Колени хрустнули от долгого сидения на корточках, спина потянулась. Она игнорировала дискомфорт – тело было инструментом, дискомфорт – информацией, которую можно было отложить.

Тенегрив был здоров. Готов к путешествию. Готов нести её на север, к Милфорду, к работе, которая ждала.

Теперь – седло.

Седло лежало на перегородке стойла, там, где она оставила его вчера вечером – кожаное, потемневшее от масла и времени, отполированное годами использования до тусклого блеска. Седельные сумки прикреплены к нему, набитые снаряжением. Чехол для винтовки пристёгнут сбоку, свисал пустым – винтовка была на её спине. Элеонора подняла седло обеими руками – тяжёлое, около двадцати фунтов, вес, который стал привычным, невидимым – и подошла к Тенегриву.

Но прежде чем седлать, нужна была вальтрап.

Она взяла толстую шерстяную ткань, сложенную рядом с седлом, расстелила на спине коня. Ткань легла на холку, на спину, почти до крупа. Элеонора разгладила её руками, проверяя, что нет складок, нет комков, которые могли бы натирать под весом седла. Каждая складка – потенциальная рана после дня пути. Каждая неровность – дискомфорт, который мог превратиться в хромоту. Вальтрап лёг ровно, гладко. Хорошо.

Затем седло. Элеонора подняла его, держа за переднюю и заднюю луки, подошла к левой стороне коня. Подняла седло выше, выровняла над спиной Тенегрива. И опустила. Медленно, аккуратно, позволяя седлу осесть под собственным весом, не бросая, не позволяя тяжести ударить в позвоночник. Седло коснулось вальтрапа, осело, вес распределился. Тенегрив даже не дрогнул – седло было частью ритуала, ожидаемой, принятой.

Элеонора обошла вокруг коня, проверяя положение. Седло лежало ровно, по центру спины, не смещено ни влево, ни вправо. Хорошо. Она нагнулась, нашла подпружные ремни под животом Тенегрива, протянула их вверх с правой стороны. Кожаные ремни, широкие, прочные, потемневшие от пота и времени. Продела через пряжки с левой стороны.

Начала затягивать. Медленно, постепенно, прислушиваясь к реакции коня. Не слишком туго – конь должен дышать свободно, расширять грудную клетку при вдохе. Не слишком слабо – седло не должно сместиться при движении, перевернуться, когда всадник в нём. Правильное натяжение было балансом, который приходил только с опытом, с тысячами повторений.

Тянет. Проверяет натяжение пальцами. Затягивает ещё чуть.

Тенегрив выдохнул – глубоко, намеренно. Старая лошадиная хитрость: надуть живот, когда затягивают подпругу, чтобы седло сидело слабее, чтобы было комфортнее. Элеонора знала эту хитрость. Ждала несколько секунд, пока конь выдохнет полностью, живот опустится. Затем затянула ремень ещё на пол-дюйма. Вот теперь правильно.

Проверка: рукой потянула за седло, пытаясь сдвинуть влево, вправо, вперёд. Седло не двигалось, сидело плотно, как часть тела коня. Хорошо.

Уздечка следующей. Элеонора сняла её с крюка на стене стойла – кожаные ремни, потёртые, но крепкие, металлические кольца потускневшие, но не ржавые. Удила стальные, холодные на ощупь в прохладном воздухе конюшни. Она подошла к голове Тенегрива, стала перед ним.

– Открой, – сказала тихо, голос почти ласковый, насколько её голос мог быть ласковым.

Тенегрив открыл рот послушно. Она вставила удила – холодный металл скользнул между зубами, лёг на беззубый край челюсти, где металл не причинял боль. Конь принял их без сопротивления, язык переместился, приспосабливаясь. Элеонора натянула ремни уздечки через уши, осторожно, чтобы не зацепить. Уши прошли через петли. Она застегнула ремни под подбородком, отрегулировала длину – не слишком туго, не слишком свободно. Проверила посадку удил в углах рта – правильно, не натягивали губы, не висели слишком низко.

Готово.

Элеонора отступила на шаг, оценивая результат. Тенегрив стоял полностью экипированный, готовый к пути. Седло на спине, уздечка на голове, седельные сумки по бокам. Чёрная шерсть лоснилась даже в тусклом свете конюшни, здоровая, ухоженная. Конь выглядел сильным, достойным. Готовым нести её куда угодно.

Она подошла снова, положила руку на шею коня. Погладила. Долго, медленно, пальцы скользили по шерсти, чувствуя тепло тела под ладонью, чувствуя пульс жизни, ритмичный, стабильный, успокаивающий.

– Спасибо, – прошептала она. Шёпот такой тихий, что едва был слышен даже ей самой. – Спасибо, что ты здесь.

За что? За существование. За принятие. За то, что был константой, когда всё остальное менялось или разрушалось. За то, что не требовал от неё быть кем-то другим.

Тенегрив тихо заржал – звук низкий, вибрирующий, почти как мурлыканье, если бы кони могли мурлыкать. Повернул голову, коснулся её плеча мордой. Прикосновение мягкое, тёплое, почти нежное.

Элеонора замерла. Этот момент растянулся, стал больше, чем должен был быть. Секунды, которые ощущались как минуты, как пространство вне времени, где мир за стенами конюшни переставал существовать.

Затем она вздохнула. Отступила. Взяла поводья.

– Пойдём, – сказала. – Нам пора.

Повела коня из стойла, через конюшню к выходу. Копыта стучали по земляному полу, эхо тихое в пустом пространстве. Свет усиливался по мере приближения к двери, утро становилось ярче.

Они вышли наружу.

Мир встретил их полным светом утра. Солнце поднялось выше, рассеяло последние остатки тумана. Небо голубое, чистое, обещающее хороший день для путешествия. Воздух свежий, прохладный, пахнущий травой и землёй и далёким дымом очагов.

Элеонора проверила подпруги ещё раз – финальная проверка перед посадкой. Седло сидело крепко. Удовлетворённо кивнула. Вставила левую ногу в стремя, руки обхватили луку седла. И поднялась. Одно плавное движение, отработанное до автоматизма – толчок ногой, подъём, переброс правой ноги через круп коня, посадка в седло. Тенегрив даже не качнулся под её весом – привычное, ожидаемое дополнение.

Элеонора села удобно, нашла правое стремя ногой, выровняла положение. Спина прямая, плечи расслаблены, руки держали поводья легко. Правильная посадка, которую Виктор вбивал в неё годами. "Седло – это не стул. Ты – часть коня, конь – часть тебя. Одно существо, два тела."

Она тронула поводья лёгким движением запястья. Тенегрив откликнулся мгновенно, шагнул вперёд. Шагом сначала, размеренным, копыта стучали по утрамбованной земле у конюшни. Затем, когда они вышли на дорогу, лёгкой рысью. Движение ритмичное, качающее, убаюкивающее почти.

Они двигались через город к северным воротам. Утро продвинулось дальше, больше людей появилось на улицах. Торговцы выставляли товары, дети бегали, играли, женщины собирались у колодца. Нормальная жизнь нормального дня. Элеонора проезжала сквозь неё как тень, присутствующая, но не принадлежащая.

Люди расступались перед всадницей на чёрном коне. Некоторые останавливались, смотрели. Шёпот следовал за ней, тихий гул голосов, обсуждающих, спекулирующих. "Кто она? Охотник? Наёмник? Что с её глазами?" Она не слушала, не обращала внимания. Их мнения не имели веса, их страхи не были её проблемой.

Северные ворота приближались. Стражник, тот же молодой человек, всё ещё стоял на посту. Выпрямился, когда увидел её. Поднял руку в неуверенном приветствии, почти как салют. Элеонора кивнула в ответ. Один раз. Коротко.

Они прошли через ворота. Город остался позади, стены исчезли за поворотом дороги.

Впереди простиралась открытая дорога на север. Поля по обе стороны, золотые от созревающего зерна, волнующиеся под лёгким ветром. Дальше – линия тёмного леса на горизонте, куда дорога уходила и исчезала. Где-то там, в конце этого пути, в деревне Милфорд, люди ждали помощи, может, даже не зная, что помощь уже в пути. Где-то там, в темноте леса или в заброшенном здании, вампиры прятались, питались, убивали.

Работа ждала. Как всегда ждала. Бесконечная, неизбежная.

Элеонора легко сжала бока Тенегрива ногами. Конь перешёл с рыси на кентер, затем на галоп. Копыта застучали быстрее, земля побежала под ними, ветер ударил в лицо. Поля размылись по краям зрения, мир сузился до дороги впереди, до движения, до цели.

Они мчались на север, чёрная всадница на чёрном коне, силуэт против утреннего света. Алый шарф развевался за спиной, единственное пятно цвета. Широкополая шляпа сидела крепко, не слетала – она научилась закреплять её так, чтобы выдерживала галоп.

Дорога уходила вперёд, теряясь в дымке расстояния. Город исчез за горизонтом. Мир стал больше, открылся простором полей, неба, далёких гор, едва видных на севере.

Элеонора не оглядывалась назад. Она никогда не оглядывалась. Прошлое было позади, будущее впереди, настоящее – это движение, это ритм галопа, это дорога под копытами Тенегрива.

Они ехали в тишине, в единстве, которое не требовало слов. Охотница и конь. Оружие и партнёр. Два существа, двигающихся к одной цели, связанных молчаливым пактом взаимной зависимости и чем-то, что было, возможно, единственной формой любви, которую Элеонора знала или понимала.

Солнце поднималось выше, день разгорался полностью. Путь на север лежал длинный, но время не имело значения. Только цель. Только миссия.

Милфорд ждал.

Вампиры ждали.

И Элеонора Кримсон ехала им навстречу, как ехала всегда, как будет ехать завтра, и послезавтра, и все дни после, пока смерть не заберёт её или пока она не найдёт нечто, что могло бы называться концом. Или покоем.

Но покой был для других. Для неё был только путь.