Пробуждение

Имя: Лев Корнеев. Все зовут его Лёхой.
Возраст: 38 лет.
Место: Город-спутник, выросший вокруг гигантского химического комбината "Прогресс".
Профессия: Оператор пульта управления на участке очистки сточных вод комбината. В его обязанности входит следить за мигающими индикаторами на панели из 80 лампочек и трех устаревших мониторов, раз в два часа записывать цифры с датчиков в бумажный журнал и нажимать кнопку аварийного сброса, если одна из стрелок уходит в красную зону. За 12 лет такого дежурства аварийный сброс потребовался два раза.

Его мир:

6:00. Будильник на древнем телефоне. Звук — тот самый пронзительный, универсальный треск, от которого сжимаются зубы. Первая мысль, приходящая еще до сознания: опять. Не "доброе утро", не "какой день". Просто — опять.

6:15. Душ. Вода из крана имеет слабый, едва уловимый химический привкус, который не отмыть. Он впитан в кожу, в волосы. Лёха его уже не чувствует. Чувствуют приезжие.

6:30. Завтрак. Один и тот же бутерброд с колбасой и сыром. Колбаса пахнет… колбасой. Абстрактным продуктом "колбаса". Хлеб слегка отдает пластиком от пакета, в котором лежал.

6:50. Дорога. Автобус №107. Один и тот же водитель с вечным недовольным лицом. Один и тот же кондуктор, которая отрывает билеты с одним и тем же щелчком. Один и тот же запах: смесь бензина, перегара, дешевого одеколона и человеческой усталости. Лёха знает все трещины в асфальте на своем пути. Знает, где автобус особенно сильно подбросит. Он уже ждет этого, инстинктивно напрягая мышцы.

7:30. Проходная. Показать пропуск. Охранник, молодой пацан, кивает, не глядя в глаза. Звук турникета. Щелк. Этот звук — главный звук его жизни. Щелк — вход. Щелк — выход. Граница между "свободным" и "несвободным" временем. Ирония в том, что за турникетом он чувствует себя не менее несвободным.

7:45. Смена. Его пультовая. Комната три на четыре метра. Стены выкрашены масляной краской цвета "разбавленная желтуха". На одной стене — дежурный календарь с видами Санкт-Петербурга, листки не отрывают, просто перевешивают скрепку. Тот же вид на Дворцовую площадь висел три года. На другой — инструкция по технике безопасности, пожелтевшая от времени. Воздух пахнет озоном от старой электроники, пылью и тишиной.

Его задача: Следить, чтобы зеленые лампочки горели зеленым. Если замигает желтая — проверить показания. Если загорится красная — нажать большую черную кнопку под пластиковым колпаком. За 12 лет — два раза. 4380 смен. 35040 часов. Два события.

В остальное время — сидеть. Смотреть. Записывать цифры. Чай из титановой кружки, которую он выиграл на корпоративе восемь лет назад. Обед в столовой: понедельник — щи, вторник — рассольник, среда — суп-лапша... Меню циклично, как его смены.

17:30.Щелк турникета. Выход. Автобус. Дом.

19:00. Квартира. Панельная девятиэтажка, четвертый этаж. Вид из окна — точно такая же девятиэтажка. Интерьер — набор предметов: диван, телевизор, холодильник, стол. Ничего лишнего. Ничего, что говорило бы о хозяине. Ни книг, ни инструментов, ни коллекций. Есть только один странный артефакт: на балконе стоит старый, пыльный телескоп. Когда-то, лет в шестнадцать, Лёха мечтал стать астрономом. Он целый год копил на эту дешевую трубу, рассматривал луну, пытался найти Юпитер. Потом пошел на завод, потому что "надо было помогать матери". Телескоп стал памятником другой возможности. Возможности, которая не сбылась.

Его внутреннее состояние: Лёха не чувствует себя несчастным. Несчастье — это яркая эмоция. У него нет эмоций. Есть фоновый шум легкой тоски, который он перестал замечать, как перестал замечать привкус воды. Он существует в режиме энергосбережения. Его мысли — это не мысли, а внутренний монолог-отчет: "купить хлеба", "заплатить за квартиру", "завтра среда, суп-лапша". Его сны черно-белые и беззвучные. Чаще всего он во сне просто сидит перед пультом и смотрит на зеленые лампочки.

Он устал. Но не так, как устают от тяжелой работы. Он устал от самого акта существования. От предсказуемости. От полного, абсолютного отсутствия неожиданности. Мир для него — это огромный, идеально отлаженный механизм, в котором он является крошечной, легко заменяемой шестеренкой. И самое страшное, что он согласен с этой ролью. В нем даже протеста нет. Есть лишь тяжесть, похожая на свинцовый плащ, который он надел когда-то и забыл, как его снять.

Точка "щелчка":

Она произошла не из-за трагедии. Не из-за потери. Из-за ничего.

Был обычный четверг. Обеденный перерыв. Лёха сидел в столовой, доедая котлету с гречкой. Он смотрел в окно на трубы комбината, из которых, как всегда, валил белый пар. И вдруг — его взгляд упал на муху. Обычную комнатную муху. Она билась о стекло, пытаясь вылететь на свободу. Жужжала, бросалась, падала, снова взлетала.

Лёха наблюдал за ней пять, десять минут. Вся его смена строилась вокруг наблюдения за индикаторами. И вот теперь он наблюдал за мухой. И его осенило.

Между ним и этой мухой нет принципиальной разницы.
Она бьется в прозрачную, невидимую преграду, которую не понимает.
Он бьется в прозрачную, невидимую преграду рутины, которую принял как данность.
У нее есть цель — вырваться на свет, к теплу.
А у него? Цель — дожить до конца смены. До конца недели. До конца жизни.
Муха, в своем слепом инстинкте, была более живой, более целеустремленной, чем он.

И в этот момент внутри что-то щелкнуло. Не громко. Тише, чем щелчок турникета. Но это был щелчок другого рода. Щелчок выключателя. Внутренний фоновый шум тоски вдруг смолк. И наступила полная, оглушительная, леденящая тишина. Тишина осознания.

Я не живу. Я обслуживаю процесс своего существования.

Это была не мысль. Это был диагноз, проявившийся на рентгеновском снимке его души.

Он доел котлету. Выпил компот. Вернулся на свой пост. Зеленые лампочки по-прежнему горели ровным светом. Но что-то изменилось. Теперь он смотрел на них не как оператор, а как заключенный, который впервые рассмотрел решетку своей камеры. Он увидел не индикаторы, а 80 зеленых глаз, равнодушно наблюдающих за тем, как он тратит свою единственную, бесценную жизнь на их обслуживание.

С этого дня для Лёхи начался отсчет. Не к чему-то. От чего-то. От этой точки. Он не знал, что будет дальше. Не строил планов побега. Но прозрачная стена стала видимой. И он понял, что больше не может делать вид, что ее нет.

Теперь каждый щелк турникета отдается внутри этим новым, тихим осознанием. И вопрос, который раньше даже не формулировался, теперь висит в воздухе его жизни, густом от заводских испарений:

Если не это — то что? И если не сейчас — то когда?