Пробуждение

Степан сидел на завалинке и старался согреть спину. Спина гудела, ныла и, кажется, даже слегка подвывала на холодном весеннем ветру, который задувал под старый ватник. Солнце уже припекало по-мартовски, но земля ещё держала мороз, и от этого воздух был слоёным: сверху вроде тёплый, снизу ледяной. Время клонилось к вечеру.

- Степан, иди чай пить! - донеслось из дома.

Это кричала Марья, жена, которую последние лет сорок он называл просто Маней. Степан негромко крякнул, поднялся, хрустнув коленями, и побрёл в избу.

Чай был жидкий, на кухне пахло вчерашними щами и сушёной мятой. Степан взял кружку, глотнул и вдруг поперхнулся. На дне кружки, прямо в остывшей заварке, плавала маленькая золотая рыбка. Она была не больше ногтя, чешуя её мерцала, а хвост трепетал, как осиновый лист.

- Мань… - сипло сказал Степан. - Ты чего в чай насыпала?

- Чего насыпала? Сахар насыпала. - буркнула Маня, не оборачиваясь от печки.

Степан вылил чай из кружки в ведро. Рыбка исчезла. Он решил, что это померещилось от давления, и забыл.

Потом случилось странное. Он вышел во двор, чтобы наколоть дров. Взял топор, размахнулся, и вдруг топор сам собой вывернулся из рук, перекувыркнулся в воздухе и аккуратно отрубил сучок на берёзовом чурбане, который и трогать-то не собирался. Потом топор замер, словно прислушиваясь к чему-то, и лёг на плаху лезвием вверх.

- Тьфу ты… - сказал Степан и пошёл в сарай за другим топором. На всякий случай.

В сарае было темно. Он нашарил ручку двери, дёрнул, и дверь не просто открылась - она распахнулась с такой силой, что слетела с петель и мягко, как пушинка, приземлилась на сугроб, даже не скрипнув.

Степан сел на чурбак и задумался. Жизнь он прожил долгую, простую: плотничал, рыбачил, детей вырастил, внуков дождался. Никаких чудес за ним не водилось. А тут - топоры летают, двери кланяются, рыбки мерещатся.

Он зашёл в избу, сел за стол и попытался взять ложку. Ложка сама прыгнула ему в руку. Он отдёрнул руку - ложка упала и обиженно звякнула.

- Да что ж это деется? - прошептал старик.

В углу, где стояла икона, замигала лампадка. Лампадка была старая, и масла в ней отродясь не держали. Просто осталась от родителей. И тут… Степан Петрович перекрестился. Лампадка тут же погасла.

- Ты чего там шепчешься? - Маня вошла с коромыслом. - Иди лучше воду принеси, а то мне тяжело.

Степан Петрович покорно взял вёдра и пошёл к колодцу. Колодец был старый, журавлиный. Он опустил ведро, дёрнул верёвку, и ведро вылетело из колодца само, переполненное до краёв, да так резво, что обрызгало старика с головы до ног. Вода была ледяная, но приятная.

- Балуешь? - строго спросил он у ведра. Ведро виновато качнулось.

День тянулся медленно. К обеду Степан понял, что сходит с ума. Когда он захотел закурить, кисет сам выпрыгнул из кармана, развязался, и щепотка табаку аккуратно легла на бумажку. Спичка чиркнула о коробок и зажглась, не дожидаясь его руки. Он закурил, пуская дым в потолок, и думал только об одном: «Как бы Маня не заметила».

Маня заметила вечером. Она собирала на стол, и вдруг солонка сама собой подлетела к её руке. Маня отдёрнула руку, солонка упала на пол и рассыпала соль.

- Ой… - сказала Маня. - Степан, это ты?

- Я ничего не делал! - быстро ответил Степан Петрович.

- А кто делал?

- Может, мыши?

- Мыши соль не носят, они её жрут. - резонно заметила Маня и подозрительно посмотрела на мужа.

Ночью Степан не спал. Лежал на печи, смотрел в потолок и слушал, как скребутся мысли в голове. И мыши в подполе. Вдруг он явственно уловил, как заговорили половицы. Они не скрипели - они переговаривались тихими голосами.

- Ходит… - говорила одна половица.

- Тяжёлый… - отвечала другая.

- А что под ним?

- А под ним земля… А в земле корни…

- А корни это сила…

Степан Петрович замер. Он понял, что это не бред. Это - правда. В нём что-то просыпалось. Что-то древнее, глубинное, то, что дремало все семьдесят лет.

Наутро он решил дать отпор. Вышел в огород, где уже протаяли первые проплешины, и сказал сам себе громко:

- Нету во мне никакой силы! Я человек простой, советский, плотник-пенсионер. Не было у меня колдовства и не будет. Уйди, наваждение!

Он топнул ногой. И земля под ногой дрогнула. Не сильно, но ощутимо. Из проталины полезли ростки. Не подснежники, нет, - крапива. Огромная, злющая крапива полезла прямо на глазах, закручиваясь в спирали и выбрасывая новые листья.

- Ах ты ж! - Степан Петрович отшатнулся.

Крапива росла молча и яростно. Через минуту на месте проталины красовался куст высотой по пояс.

- Степан! - закричала из окна Маня. - Ты чего там наколдовал? Крапива же пожгёт всех!

- Не колдовал я! - огрызнулся старик и побежал за тяпкой.

Но тяпка, едва коснувшись крапивы, вырвалась из рук, перелетела через забор и упала в соседский огород, где мирно спал кобель Дружок. Дружок проснулся, залаял и погнался за тяпкой. Тяпка улепётывала от него по снегу, смешно подпрыгивая.

Соседка, тётя Лида, высунулась из окна и перекрестилась.

Степан Петрович понял - это конец.

Он сел на лавку, закрыл глаза и попробовал успокоиться. «Если это во мне, - думал он, - значит, это моё. Но я не хочу. Я старый, я устал. Зачем мне это?»

В голове возник образ: он молодой, стоит на берегу реки, а перед ним Маня - девчонка в ситцевом платье, смеётся, и ветер треплет её волосы. Тогда он, Степан, поймал для неё бабочку. Просто так, ладонью накрыл. Бабочка билась, щекотала, а Маня смеялась и говорила: «Отпусти, глупый, зачем ты её мучаешь?»

Он вспомнил это так ярко, так остро, что сердце защемило. И вдруг понял: а ведь бабочка тогда не улетела. Она села ему на палец и сидела долго, грела крылышки на солнце. А потом вспорхнула и села Мане на плечо. И Маня тогда сказала: «Смотри, она тебя выбрала».

Может, это оно и было? Может, ещё тогда, в юности, природа отметила его, а он забыл, забил плотницким делом, семьёй, работой?

Он открыл глаза. Вокруг было тихо. Даже ветер стих. Из дома вышла Маня, села рядом, положила голову ему на плечо.

- Степан… — тихо сказала она. - Я всё видела. Не бойся. Это не страшно.

- Страшно, Маня. Я не умею это контролировать. Вон, топоры летают, крапива прёт.

- А ты не контролируй. - сказала Маня. - Ты просто живи. Пусть оно само. Ты же плотник хороший. Вот и представь, что это просто дерево. А ты его гладишь. Ты всегда так делал раньше.

Степан Петрович вздохнул. Представил. И вдруг почувствовал, как тепло разливается от груди к рукам. Он поднял руку и щёлкнул пальцами. В воздухе зазвенело, и из ниоткуда появилась та самая золотая рыбка. Она повисла в воздухе, шевеля плавниками, и смотрела на него немигающим взглядом.

- Ну, здравствуй! - сказал Степан Петрович. - Чего тебе надобно?

Рыбка вильнула хвостом и растворилась в воздухе, оставив после себя лёгкий запах весенней воды.

- Вот так-то лучше. - улыбнулась Маня. - А то всё ругаешься, ругаешься. А в тебе вон какая сила.

- Сила не моя. - проворчал Степан Петрович. - Земляная.

- Значит, наша. - поправила Маня.

Они сидели на лавке до вечера. Солнце садилось за лесом, красило небо в розовый. Из трубы соседского дома вился дым, пахло весной и близким теплом. А в огороде, там, где днём выросла крапива, теперь проклюнулись первые цветки мать-и-мачехи. Жёлтые, яркие, как те самые бабочки из далёкой юности.

Степан Петрович вздохнул, обнял жену и подумал: «А может, оно и неплохо. Главное, чтобы Маня рядом была. А с остальным как-нибудь справимся».

Из сарая донеслось подозрительное шебуршание. Это топор, который сбежал, вернулся обратно и теперь пытался залезть на своё место. Степан мысленно приказал ему успокоиться. Топор затих возле чурбака.

- Умница. - прошептал старик.

- Ты с кем это? - спросила Маня.

- Да так, с топором. Приучаю к дисциплине.

Маня хмыкнула и пошла в дом ставить самовар. А Степан Петрович ещё долго сидел на лавке, смотрел на закат и чувствовал, как внутри него, глубоко под корнями старого дуба, шевелится что-то большое, доброе и очень древнее. И это что-то, кажется, было довольно произошедшим.