Пробуждение Гидроманта #5

Холод. Влажность. Шёпот.

Я стоял босыми ногами на каменном полу. Ледяная сырость впивалась в кожу. Воздух был густым от запаха искария — въевшегося в стены, в одежду, в сами лёгкие. А под ним едва различимо сквозила основа — запах старой породы и подземной сырости. Запах гробницы.

Я приложил ладонь к стене. Камень был шершавым, живым. Он испещрён трещинами. И он дрожал. Не от машин. От собственного, глухого напряжения.

И вода в них звенела. Тонко, настойчиво, словно треснувшая струна. Она кричала мне не о жилах руды, а о пустоте. О движении. О сжатии породы, готовой рухнуть.

Я прикрыл глаза. Позволил шёпоту течь внутрь, переводить его на язык давления, кристаллической решётки, сдвиговых напряжений. «Южная часть, — перевёл я шёпот в цифры в своей голове, — где двенадцать человек с утренней смены начали проходку нового тоннеля. Два часа семь минут. Плюс-минус пять…» Не просто звук. Привкус мелкой пыли в горле, который будет после обрушения. Холодок от сквозняка, который потянется из нового, ничем не задержанного разлома.

Я открыл глаза, отряхнул руку. Вода с кожи тут же впиталась в пыльный, неподвижный воздух. Решение принял мгновенно, как всегда. Логика была проста, как удар киркой.

Если я промолчу — погибнут люди. И шахта «Глухарь», наш главный насос искария для Бастиона, потеряет жилу минимум на неделю, пока будут разбирать завал и хоронить тела. Начальство будет недовольно. А я для них — не человек. Я — прибор. Дорогой, точный, с гарантией в виде моей шкуры. Прибор должен работать. Иначе его выбрасывают за стену, в объятия тварей или на разборку запчастей. Логика выживания в Бастионе железная. Я выучил её за пять лет.

Мне не понадобилось искать начальника смены, Гракса. Он сам нашёл меня, когда я шёл к подъёмнику, постукивая металлическим карабином по перилам. Его фигура, широкая и коренастая в промасленном комбинезоне, перекрывала жёлтый, слепящий свет фонаря на кронштейне. Тень его ложилась на меня, длинная и уродливая.

— Кай. Новости? — его голос был хриплым от угольной пыли, но в нём не было тревоги. Только ожидание. Как будто я должен был сообщить о погоде.

— Южная галерея. Два часа, — сказал я, не останавливаясь. Продолжал движение, вынуждая его отступить на шаг или столкнуться.

Он, не отрываясь от электронной схемы в планшете, хмыкнул. Пальцем провёл по экрану, увеличивая участок.

— Точность?

— Девяносто пять. Вода уже поёт по-иному. Слышен треск. Не каменный — структурный. Клин входит.

Гракс выругался, коротко и беззлобно, как будто констатировал погоду. «Демон подери». Схватил потрёпанную артефактную трубку связи, вбил код длинным, грязным пальцем. Через тридцать секунд в штольне завыла сирена — не резкая, а густая, давящая, как рёв подземного зверя. Сигнал «немедленная эвакуация». Голос из динамиков, металлический и бесстрастный, повторил приказ дважды. Вокруг зашевелились тени шахтёров, послышался лязг инструментов, заскрипели колёса вагонеток по рельсам.

Я не ждал благодарности. Не видел в ней смысла. Развернулся и пошёл к выходу, к грузовому лифту, за спиной чувствуя нарастающую суету. Мне нужно было на поверхность. Закончить смену, получить паёк, лечь спать. Цикл. Как дыхание. Как шум воды в трубах, который никогда не прекращался и был моим постоянным саундтреком.

Лифт, скрипя изношенными тросами, пополз вверх. Я прислонился к холодной железной решётке, чувствуя её вибрацию. Глаза закрыл. Не от усталости. Чтобы не видеть, как исчезают тёмные, влажные стены шахты, сменяясь серым, испещрённым трещинами бетоном укреплений Бастиона. Эта смена декораций никогда не приносила облегчения. Только другую форму давления.

Бастион. Наш дом-ловушка. Красивое название для каменного мешка.

Меня зовут Кай. Мне двадцать один год. Я гидромант. И уже пять с лишним лет заперт на Ульбранте. Не в тюрьме. В ловушке из чистого воздуха, зелёных лесов и слишком дорогих билетов даже на внутримировые порталы, не говоря о межмировых. Ловушка из пайка и относительной безопасности. Безопасность здесь покупалась. Моим даром. Моим молчанием. Моим согласием быть инструментом.

Дар мой был нашей главной удачей, когда пять лет назад земля затряслась, а из разломов полезли твари. Мутировавшие насекомые, размером с собаку, а то и с телёнка. Блох, мух, комаров, жуков в первый момент дезориентированных жители оперативно выкинули за пределы стен.

Твари не лезут к нам за высокие стены Бастиона, выложенные по периметру резонаторами, генерирующими высокочастотный вой. Но выйти за периметр без оружия и бронированной группы — верная смерть. Или хуже — заражение симбиотом и утилизация по программе, без сантиментов и шансов.

А я чувствую воду. Любую. Подземную реку, капли конденсата, влагу в воздухе за сутки до ливня. И воду, которая точит камень изнутри, готовя обвал. Благодаря мне Бастион стоит на твёрдой скале, а не на карстовой пустоте. Благодаря мне шахта «Глухарь» до сих пор не похоронила под завалами всех рабочих и продолжает качать искарий — синеватый минерал содержащий высокую концентрацию магической энергии, питающий наши щиты и генераторы.

Лифт остановился с глухим стуком, будто ударившись о потолок мира. Я вышел в предзащитный блок. Здесь пахло оружием, смазкой, металлом и человеческим потом — густым, кислым запахом постоянного напряжения. Стражники на КПП, двое в лёгкой полимерной броне, кивнули мне почти синхронно — пропускали без проверки. Моё лицо было пропуском. Лицо Вещего Кая. Кто слышит голос камня. Кто спасает жизни и рудники. И кто, как они все думали, не представляет угрозы. Удобный.

Я прошёл через шлюз с тяжёлыми стальными дверями, которые закрывались с таким звуком, будто гроб захлопывается. И на меня дунул ветер. Чистый, резкий, с игольчатым запахом хвои и влажной земли после недавнего дождя. После подземной вони этот воздух казался почти болезненным, слишком свежим.

Ульбрант был красивым миром. Слишком красивым для такой напасти. Небо — глубокое голубое, без единого облачка сейчас. Трава за стеной — ярко-зелёная, сочная. Вода в ручьях — прозрачная, как слёзы. Идеальная картинка, испорченная ползающими по ней уродливыми тварями с хитином цвета запёкшейся крови. И стенами, которые эту картинку прятали, разрезая пейзаж на куски обыденного, но безопасного и красивого, но смертельно опасного.

Мой барак стоял на самой окраине жилого сектора, вплотную к внутренней стене, которая отделяла нас от промзоны. Небольшое, прочное здание из серого местного камня, похожее на крепостную башню в миниатюре. Окна узкие, как бойницы. Я зашёл внутрь, в полумрак, где пахло пылью, старостью и затхлостью. Скинул мокрую от пота и подземной сырости робу, бросил её в жестяной таз. Упал на койку, не раздеваясь дальше. Пружины жалобно скрипнули, просели. Сквозь хлипкий, свалявшийся матрац и куцую подушку затылком чувствовал жёсткие, некрашеные доски настила.

Но это было лучше, чем камень в шахте. Лучше, чем холодная решётка лифта. Здесь был мой угол. Моя клетка.

Сны приходили сразу. Не сны. Воспоминания. Яркие, острые, как вчера. И всегда начинались с одного и того же — с запаха дождя на Рестанге и голоса сестры. Она была первой ниточкой, за которую цеплялась память, чтобы вытащить весь клубок боли.

Воспоминание…

Дождь на Рестанге был не таким как на Ульбранте. Он не омывал, а впивался. Холодные, колющие иглы стучали по тёмным базальтовым плитам дворика дома, который мы с Лианой не могли назвать своим. Нашим был только узкий каменный козырек, под которым мы сидели, поджав ноги, глядя, как капли выбивают мутные лужи в пыли. Воздух пахнет озоном и мокрым камнем — чистый, резкий запах.

Мне и Лиане было по десять. Её рыжие волосы, всегда непослушные, лежали мокрыми прядями на бледных щеках. Она обхватила колени, подбородок положила на них. Взгляд был прикован к падающим струям.

— Кай, — прошептала она, не отрывая взгляда от дождя. Голос её был тихим, задумчивым. — Куда они девают воду?

— В цистерны. Потом фильтруют. Для оранжерей, для машин, — автоматически ответил я, повторяя слова деда, услышанные когда-то.

— Нет. Не эту. Ту, что внутри. Мама говорила, у каждого мага внутри есть своё море. Своя стихия. Куда оно девается, когда человек умирает? Испаряется? Утекает в землю?

Она про магию. У меня не было ответа. Мама исчезла шесть лет назад. «Не вернулась из экспедиции» — стандартная формулировка для тех, кто задал не те вопросы или увидел не то. От неё какое-то время оставался только призрачный запах лаванды в её комнате, который с годами выветрился, и это странное, сказочное правило про «внутреннее море». Я ещё не знал тогда, что мой дар — это и есть эхо того самого моря, его канал наружу.

— Не знаю, — честно сказал я, чувствуя неуютную пустоту там, где должен быть ответ старшего брата близнеца.

— Думаешь, она его забрала с собой? Своё море?

— Может быть.

Скрип двери. Резкий, как скрежет костей. Из дома вышел дед. Калвин Хеллион. Не родной. Брат нашей бабки по матери. Сухой, костлявый, с вечно подёргивающимся левым глазом — нервным тиком, который с годами только усилился. Его пальцы, длинные и цепкие, перебирали чётки из тёмного, почти чёрного дерева — гладкие бусины, стучавшие одна о другой с монотонным, раздражающим щелчком.

— Что за праздные разговоры? — его голос скрипел, как несмазанная дверь, выдавливая из себя слова. — Девочка, твои гримуары ждут. Основы символьной защиты. На сегодня — страница двадцать седьмая, нужно вызубрить принципы тройного замыкания. Мальчик, в мастерскую. Новую партию кристаллов с Восточного разреза нужно рассортировать по чистоте и проводимости. И не мешкай. Время — деньги, а ваше время — мои инвестиции.

Мы молча встали, отряхивая штаны. Его слово было законом. Он дал кров после исчезновения матери. Вернее переехал в наш дом став попечителем.

Он считал что этим неудобством заплатил за нашу будущую полезность. Мы были для него живым товаром на складе, который нужно было проверить, оценить и вовремя выставить на торги. Я понимал это смутно тогда, но чувствовал кожей — холод его расчёта.

Мастерская деда была тёмной, заставленной до потолка полками с минералами, сырыми самоцветами, пыльными геодезическими картами свёрнутыми в тугие трубки. Воздух пах пылью, камнем и кисловатым, едким запахом магических реактивов, стоявших в склянках под вытяжкой.

Моя работа — сортировать добытое в его маленьких, полулегальных рудниках сырьё. По весу, по чистоте, по магической проводимости, которую я учился определять на ощупь.

Скучная, монотонная работа, от которой немели пальцы и слезились глаза. Но именно здесь, касаясь холодных, шершавых или гладких кристаллов, я впервые почувствовал воду. Не в них. Вокруг них. В них самих. Микроскопические включения, следы древних потоков, запертые в камне на миллионы лет. Они пели мне. Тихо, едва слышно. Жалобно, как призраки. Это и напугало, и заворожило. Я никому не сказал. Инстинкт самосохранения, дремучий, детский, но верный.

В тот день, закончив работу, я задержался. Искал старый латунный компас матери — просто хотел потрогать что-то своё, не дедово, чьё-то тёплое, живое. Залез в дальний ящик старого бюро, заваленный папками с расчётными листами, квитанциями, техническими мануалами. Компаса не нашёл. Вместо него пальцы наткнулись на что-то твёрдое и холодное, обтянутое кожей.

Нашёл папку. Тонкую, но плотную, из жёсткой, пожелтевшей от времени кожи. На обложке — печать Дома, которого я не знал. Две скрещённые молнии над щитом, и вокруг щита — стилизованные волны. Печать была не оттиснута, а выжжена, и от неё веяло слабым, леденящим холодом, как от куска льда. Магия, старая и сильная, застывшая в знаке.

Любопытство пересилило осторожность. Я оглянулся на дверь — тишина. Открыл застёжку. Кожа хрустнула.

Внутри — документы. Контракты. Отчёты. Сухие, канцелярские формулировки, печати, подписи. И… два свидетельства о рождении. Моё и Лианы. Но не те, что я видел раньше — помятые копии из местного архива. Это были официальные бланки, с гербовой печатью Совета Виртонгов, с водяными знаками, проступающими на дорогой бумаге. Документы из самого центра системы.

Я пробежал глазами по знакомым именам. Даты. Место рождения — Клиника Чистых Родов в столичном Арконе. Потом — по графе «родители». И мир перевернулся, опрокинулся в бездну.

Отец: Аррион вер Дарк, виртонг, чистокровный. Статус: действующий член Совета по энергетическим ресурсам. Мать: Лиана Хеллион (первая), маг-натуралист. Статус: подопытный субъект программы «Наследственность-7».

Ниже, жирным, безжалостным шрифтом, шло примечание: «Близнецы, разнополые. Рождены в нарушение Кодекса Чистоты, пункт 7.4. (Запрет на двойное наследование магического потенциала в смешанных парах, повышенный статистический риск проявления уродств и ментальной нестабильности у женской особи). Решение медицинско-этической комиссии: утилизация женского младенца, стерилизация матери, передача мужского младенца в Дом отца для оценки потенциальной полезности…»

Мои пальцы онемели. Я не мог оторваться от слов «утилизация», «стерилизация», «подопытный субъект». Они горели на бумаге, впивались в сетчатку. Значит, мы не были просто несчастными сиротами. Мы были браком. Ошибкой природы. Незаконченным экспериментом, поставленным на отсроченное уничтожение.

Ниже — резолюция другим, размашистым и уверенным почерком: «Решение приостановлено по запросу куратора проекта. Интерес представляет уникальный адаптивный потенциал матери. Детей изолировать под постоянное внешнее наблюдение. Калвину Хеллиону (двоюродный брат матери, лоялен, имеет долги) передать на воспитание и первичную подготовку. Отчётность — ежеквартально, по форме «Дельта». В случае проявления физических уродств, ментальных отклонений или неконтролируемых, опасных талантов — немедленная ликвидация обоих субъектов с сохранением биоматериала для дальнейших исследований».

Подпись. Неразборчивая закорючка. Печать Дара — того самого, с молниями. Дата — за месяц до нашего появления на свет. Они всё решили ещё до нашего первого вдоха и крика.

В ушах зазвенело. Я не дышал. Воздух в мастерской стал густым, как сироп, им невозможно было надышаться. Мы не были просто нежеланными сиротами. Мы были браком. Ошибкой. Экспериментом на отсроченное уничтожение. А дед…

Он был не благодетелем. Надсмотрщиком. Тюремщиком, выращивающим нас, как скот на убой, и аккуратно отчитывающимся перед теми, кто изначально приказал убить Лиану в колыбели. И меня — оставить «на оценку». Холод проник под кожу, в кости, поселился где-то глубоко в груди.

Шаги. Тяжёлые, размеренные, знакомые. Я сунул папку на место, захлопнул ящик так, что дерево глухо стукнуло. Сердце колотилось так бешено, так громко, что я боялся, его стук услышат сквозь толщу камня и дерева.

В мастерскую вошёл дед. Он остановился на пороге, его глаз дёрнулся дважды, быстро. Взгляд, острый и оценивающий, скользнул по моему лицу, потом опустился к ящику бюро, потом снова ко мне.

— Что ты здесь делаешь после отбоя? — голос был ровным, без интонаций, плоским. Это было страшнее любого крика. В нём читалась готовность к действию.

— Искал мамин компас, — голос предательски дрогнул, выдавая внутреннюю дрожь. — Хотел посмотреть.

— Компас пропал. Как и твоя мать. Нечего рыться в прошлом. Прошлое — это груз, балласт. А мы, — он сделал паузу, давая словам впитаться, — мы должны быть не усложняющими жизнь. Полезными. Быстро окупаемыми. Понял, мальчик?

— Понял.

В его глазах на мгновение мелькнуло что-то… не жалость. Никогда не жалость. Расчёт. Оценка угрозы, пересмотр рисков. Он почуял, что я что-то узнал, что щит неведения дал трещину. Но не стал давить. Пока. Давление могло испортить товар. Он просто медленно повернулся и ушёл, оставив меня одного в тёмной, душной мастерской с холодом, который теперь жил глубоко внутри, под рёбрами, и с знанием, которое было тяжелее любого камня.