пробуждение. на сон грядущий

Я – не. Поставьте передо мной зеркало и убедитесь – ни хрена. А куда делась-то? Какими мазями намазалась, что получился такой эффект? Вы еще не знаете, как я заливаюсь лаем в чистом поле. По ночам бреюсь (частый сон). Мою посуду по ночам, перекладываю ложечки и вилочки. Могу в это время тяпнуть, могу не.

Знак Виктория – это мои ноги в положении лежа, которые приветствуют партнера. Рекомендую чехольчики на пальцы, чтобы не поцарапать его, не попортить вещь.

Свою печурку топлю мебелью и книгами. Люблю редисоньку. Посыпать солью, полить нерафинированным да с чернушкой!

Как есть, я люблю свою родину. Она не, она меня не любит.

Я горячая, но мне не обойтись без человеческого тепла. 17, 25, 120, 140, 200, 321, 376… Мои подсчеты количества тепла приблизительны.

Остаюсь любопытным цыпленком под грифом секретности. У него ласковый прищур, нацеленный в светлое будущее. Элегантен, бос – эталон для подражания. Каким местом он думает, не скажешь. Будет баллотироваться. Проголосую за. Он из народа. Богата наша земля талантами. А как он поет «Дубинушку»! Красив в труде, красив, когда спит. И пока спит, поют другие. Не смолкает песня. Только кончится одна, уже затянут другую.

Затерялось я в конце коровьей дорожки, она же ковровая, красная.

Бурные аплодисменты.

Полощется рассвет. На мне серое х/б. Я не сидела. Нары видела только в кино, мысленно примериваясь к ним. За меня сидели другие. Большая им за это признательность. Впрочем, и я отбываю срок, только на чистых простынях. Самовар вместо друга, в нем я держу косметику. По духу аристократка, но люблю деревенску самобытность, ее бренды: следы на снегу, лошадиные кучи на дороге, худые крыши, когда с потолка прямо в тарелку капает. И как не раствориться в сумерках, оглядываясь на прошлу жизнь. Знаю, что в ней мама меня любила, высасывала клизмочкой из носа зеленые сопли. Этого достаточно.

Нужна теоретическая ревизия искусства, чтобы оценить мой гений. Это касается моего права считать себя произведением искусства в королевстве кривых зеркал.

Что есть, то есть. В кажном из нас Адама и Евы поровну. Вот только контура не совпадают, как будто пьяный рисовал. Так и должно быть, по-другому не. Мое отличие от них лишь в том, что эти двое не знали, что такое кровать (если они вообще спали). И они были глухонемые, языка-то еще не было. Они сделаны из души, а не из тела. А Бог, старый маразматик, думал, что их можно наказать, изгнав. Их наказать нельзя. Блудный Бог накосячил. Не простим. Но тушенки и хлеба на дорожку в суму положим. Гав! Гав! – облаем его.

Здесь надо дать длинный план, чтобы звук улетел на просторы. И поставить на дорогу человека из народа в кроссовках, м. б. другая, запасная пара висит у него через плечо. И он глухонемой, как Адам. Чтобы это показать, к нему надо подпустить другого человека, чтобы тот что-нибудь спросил. Тут и выяснится…

Раньше меня спрашивали, что я читаю. Теперь не спрашивают. И я не спрашиваю.

Файв о клок.

Я не есть b. Но я равна b.

Я не есть он, но я такая же, как он. Мы вместе – люди на блюде, только он добренький, а я злючка, нецензурно ругаюсь, но обещаю исправиться.

Время снести нелегко. Оно сильнее меня. Я больна. Я больна светом и временем. Они – мои кумиры.

Я балерина, которую никто не видел. В неурочное время мету Горького или Невский. Хочется безумствовать, жить напропалую. А из глаз текут чернила. Где тот художник, который меня нарисует, то бишь остановит.

Борис – сволочь. И занимает много места. Он – сторожок, который кладут на дно кастрюльки, чтобы не убежало молоко. Скотина. Еще один гений. В одной берлоге двум не ужиться. Но мне нравилось сбегать ему за бутылкой. Он скажет мне ласковое слово своим бархатным – побегу за второй. А потом вдвоем проблюемся, обнимая унитаз. («Жалко, что ты не балерина» – «А что?» – «Пачки не хватает». Купила – надела – его затрясло. Мои ноги свели его с ума…) Гад, он потом перешел на чекушки. Я пила, чтобы ему меньше досталось. Ну и опять убегала обниматься с унитазом.

Нудный, но познавательный сериал – мы. Иногда он – высокий дуб, я – кустик. Потом он – кустик, а я дуб, дубесса. Потом мы оба побываем кукушками, сорвавшими голоса. В другой раз он назовет меня речным бродом (где-то подсмотрел сравнение). Приперся как-то и сказал, что дело швах, он не обнаружил на берегу моря следов кулика, а еще волны вздымались выше него. Я убедилась: точно, подсмотрел, увлекся япошками. Но он нырнул в сторону: «Я из лесу вышел и снова вошел. Был сильный мрроз». И поздравил меня с Девятой луной. …Пришла его пора ревновать меня, к фонарному столбу тоже. Смесь Достоевского и Зощенко – наши встречи этой поры. Он пил, а я пощипывала монпансье. И пока он меня допрашивал, делилась монпансье вместо закуски.

НЕВЕЧЕРНЯЯ.

Теперь всегда теперь. Зеркала ничего не отражают, кина не будет. Все стало другим без меня. Так бывает, когда ничего не происходит (отвечаю за себя). Теперь всегда теперь – это поезд, идущий в депо. Один и тот же сон – депо. А в троллейбусный парк из рейса не вернулся троллейбус – пропал. Угнать троллейбус невозможно, тогда выходит, дело в каком-то сговоре с цыганами – кража. И ведь водитель тоже пропал. Начальник парка сказал: «Есть захочет, вернется». По этому случаю поставили балет. Москва ломилась посмотреть па-де-де билетерши, которая полюбила женатого водителя, а он полюбил прикладываться, когда она перед ним танцевала (но свою партию исполнял блистательно, как будто ни в одном глазу). И такие бывают истории. У этой трагический конец. Балерина, то есть билетерша, которую исполняла балерина, перед тем как утопиться, побаловала зрителя танцем с булавами. Своим танцем она хотела сказать, что у нее нет зла на жизнь, но она не может поступить против воли автора. Ну, и ветру подпустили на сцену. Вздыбились волны на реке, несогласные с жертвоприношением. (В программке было указано направление ветра – северо-восточное.)

Не все, как всегда, теперь. Есть и положительные моменты в том смысле, что можно разглядывать вмерзшее в лед. А ведь под тем же льдом течет река, которую не видно, но есть надежда, что увидим, и Колесо обозрения, наконец, стронется с места после каникул. Потом и соловьи прудов, рек, озер, болот заквакают. Ничего-ничего…

Травматическая ситуация: мы, в их числе и я, слетелись на виноград, а он – искусно выполненный муляж. Так можно стать искусствоведом и разбираться в современном искусстве. Скользкая дорожка, ох, скользкая… (Мы пока не капстрана, но уже и не социалистическая. В данном случае виноград – лакомый кусочек прошлого (уж в нем я точно не отражаюсь, не имею своего лица).

Мы покидаем эпоху. Она встанет на полку, как очередной прочитанный роман. Прошлое зависит от будущего, приходит на ум. Долго объяснять, почему мы голограммы. А пока пельмени вместо винограда.

Слова – это люди. Они торопятся. И как успеть сложить из них предложение, ума не приложу.

Я – не кровать, на меня нельзя ложиться. Гав! Гав! Я еще маленькая. Сама себе покупаю цветы, когда фигово. Да, предпочитаю тихие вещи. Но красивые. И мне все кажется, что не сегодня-завтра я сяду в тюрьму за предательство. А все потому… Нет, не потому потому. Объяснение, что встала не с той ноги, было бы мелко. Уж лучше сказать: легла не с той ноги, набегавшись за день так, что осталась без задних ног, и, еще не коснувшись подушки, уснула без всякой мысли, что утром надо встать с той ноги.

Ах, бедная я, такая бедная, что ничего не остается как раздавать последнее. Это я примериваюсь к клетке, куда меня посадят, с нарами, застеленные накрахмаленными простынями. А все потому, что спустили знамя.

Соловьи смолкли,

когда перестало реять оно.

Я пробудилась.

НА СОН ГРЯДУЩИЙ.

…напомните ей, завтра она хотела покумекать о производственных силах и производственных отношениях, ну, и с эксплуатацией разобраться, чтобы бы понять, зачем тетьки выходят замуж, и чего они ждут от союза с мужчиной.

Напомните ей, когда проснется, она должна написать письмо Мише. Он ее любит. Она разделяет его позицию, что было бы правильно установить выпускникам школ пенсию и только потом, познав праздность, завести трудовую книжку и начать трудиться. Она подготовила для него историю, как вышла замуж за дворянина по любви, но все равно была под ним и много оправдывалась. До свадьбы было лучше, они трепетали друг от друга. И все прахом, даже лица не запомнила, проснувшись. Она увидела, как много вокруг лишних стульев. Нужен один. Или два. Может, Миша объяснит, почему ее каждый раз сковывает страх, когда надо расписаться в какой-нибудь бумаге, и почему она тоскует по дням своей нищеты? А ведь однажды она решилась встать на улице у стены просить милостыню. Дали. Она купила хлеба и банку кильки в томате.

Напомните ей, если оторвется от народа, что она преисполнена своею ненужностью. В этом качестве она пригодится своей стране (себе ничего).

Кажется, все сказала, можно закрыть глаза и больше их не открывать. Зачем? если жизнь – время смерти. Смелое заявление. Во всяком случае, руководствуясь этим соображением, можно ничего не бояться. Ей на днях показалось, что она героиня рассказа, то есть она кем-то задумана, за нее отвечает другой. И тоже: ей вдруг стало не страшно. И почему-то вспомнила, что 6П14П – это звуковая лампа для радиоприемника. У них в семье был радиоприемник, с зеленым огоньком в верхнем правом углу.

НАБРОСОК ПИСЬМА МИШЕ.

Друг МИша!

И другие миШИ.

А вдруг? Вдруг я вам пригожусь.

Что-то никак мне стало вдруг.

Никак это же здорово?

Вдруг ничего не бывает. Бывает не вдруг, и плавно.

Нас не было. Нас не будет, пока кто-нибудь не позовет.

Дальше, дальше… Пока не взойдет Да.

Но «да» и «нет» не говорить.

От ночной капели прохудилась голова, в ней дырки, как во льду. Как будет, знать не дано. Забудемся.

6П14П.