Пробуждение "Пиона"

Скоро придёт ночь.

Раз в пять поколений, облака пепла исчезают. Ледяной воздух прекратит потрескивать в приемниках. Разряды перестанут перескакивать с одного микроскопического железного зернышка, поднятого бурями, на другое.

Пока планета снова не совершит оборот, по миктлану можно ходить — без тяжёлого планет-костюма. Достаточно лишь всего лишь кислородных цилиндров, маски — и тёплой одежды...

— Я НЕ ВИЖУ ВРАГОВ ЖИВЫМИ! — кричит священник и голос раскатывается по ангару. Ему приходится выдавливать из себя эти слова за которыми не стоит ничего.

Он падает на колени перед рядами базальтово-чёрных машин воздевая руки к орудию, спящему в объятиях кажущегося литым кольца стопора. Огромное и бездонное, похожее на зев уходящего к поверхности туннеля. Он не смог бы обхватить его, даже если б захотел.

Нож рассек запястье.

Ночью всегда просыпается то, чему нужна кровь.

Плечи тлилланкалки, знатока обрядов, не держат тяжести торжественной накидки. Мало того, она совсем не греет его — ибо в ней много вплетённых в ткань чеканных пластин, а металл не согревает ледяную старческую кровь. Напротив, только больше студит её.

Увитая лентами, корона из золота давит на давно потерявшую волосы голову, как мысль о смерти. Он вздыхает — и мокрота в лёгких становится паром. Его путь долог, а посох — единственный из всех знаков его достоинства, что хоть как-то помогает ему в трудах.

Он ни разу не прошёл до конца этой залы. И не пройдет. В вечной темноте подземелья, это место всегда казалось ему бесконечным. Да ему и откуда было знать, что это не так...

Шаркая подошвами, жрец подходит к заполненному зеленоватой светящейся водой стеклянному ящику без дна. За ним спешат рабы. Полуголые уродцы стараются угадать желания хозяина до того как они будут произнесены. Они, нет-нет, да косятся на обсидиановый нож на его поясе. Чёрное, способное рассечь волос, лезвие оплетено корнями голых, вопящих даже от прикосновения простого ветерка, нервов и таких же мокрых от телесных вод, все ещё живых кровеносных сосудов. Внутри пульсирующих трубок бежит кровь, без конца длящая муки....

Подстёгнутые страхом, они резво срывают крышку. Из полного до краев гроба на каменный пол и босые ноги слуг плеснула пахнущая стоялой водой жидкость. На хозяина Дома Мрака смотрит бледное, разбухшее в водах Великого Подземного Болота лицо воина, потревоженного в своей холодной постели.

Кровь из рассеченных вен хлещет фонтаном. Чёрно-синие капли ложатся на броню. Так сильно кровь может бить только если шестерни кровонасоса в груди священника работают на полную... Нет, всё это дурные мысли! Кровь избирала!

— ...ИБО «ПИОНЫ» БЫЛИ ПРОБУЖДЕНЫ!

— ИО, ПЕАН! — поёт хор.

Рабы тащат тело. Напрягая слабые перепончатые руки и мощные грудные щупальца, они взваливают его на камень. Уверенными движениями ножа, расчерчивается голый череп. Похожая на гной или мох кожа раздвигается широким лезвием. Из белого, водянистого мяса под ней показываются только капельки болотных вод. Одним движением, обнажается костяной купол.

Солнце убивает все живое — если не скрыться во влажных пещерах под теокалли. Но пирамидам нужны новые головы, взамен,тех,что уже начали гнить — иначе вращаемые ими диски и сферы метеороскопов не смогут предсказать восход.

Не у всех существ такой большой и живучий мозг как у розовокожих, касиков и жрецов. Но нельзя же отправлять в Дома Мрака правителей? Упыри низших каст не могут жить сами. Кто примет их, раз за разом, всплывающих из глубин Великого Болота? Кто пробудит от вечного сна- если не жрец? Кто укажет им, кого рвать и что делать- если не касик?

Нет, тут нужны чужие головы....

Да и касики хотят пировать. Старик оскаливается. Он бы и сам не прочь отведать ещё живого, дышащего кровяным паром мяса...

Но, увы, он стар и зубы его желты.

На липкую кожу ложатся золотые пластины.

«Тонанцин». Сердце.

«Кецаль» — твердая рука отжимает безвольную челюсть, отверзая полный острых зубов рот, — кладется на язык.

Жрец сосредоточенно сверлит кость, стараясь открыть мякоть мозга. К каждой золотой пластинке, покрытой тонкой чеканкой — для удобства различия, — тянутся тонкие чёрные витки толстых нервных волокон, идущие вглубь теокалли. Всё нужно делать так, как велят кодексы. Без нагваля, своей пары — «Шолотля», «Кецаль» бессилен запустить электрические процессы в мозгу воина, рождённого Болотом и пирамидой, тянущей в холодную влажную глубь столбы из колдовского стекла...

Все стоят здесь, все слышат своего священника. Скоро ночь — и никто не желает оставаться вдали от «ПИОНОВ».

Эта машина... Их идол, извращение истинной веры — не может никого защитить. Священник знает это лучше всех. Знает, но продолжает петь вместе со всеми. Эти неуклюжие гимны успокаивают людей. Сам Полковник просил его об этом... Да и дело не только в Полковнике.

Нет, если бы моторы, зарычав, ожили, распугав ночные страхи. Если бы вновь, как во времена Отумбы, махина покатилась, извергая сизый дым, кроша тяжёлыми гусеницами нечеловеческий материал опоясывающей планету спиральной дороги...

Тогда вновь содрогнулся бы Марс от ЕГО гнева.

Но последняя жрица «ПИОНА» была убита, убита вместе со всеми своими офицерами — так и не успев передать знания о машинах.

Если бы... Если бы не надежда. Его бы здесь не было.

Он оглядывается.

Они поклоняются этому монолиту на чёрных гусеницах. Они молятся только «ПИОНУ». Для них, даже имя «МОНСТРОБОРЕЦ» означает только это огромное орудие. Стоит им только заподозрить, что священник не рад их дионисиям — и толпа разорвёт его, вымажет кровью железные бока своего бога.

Но это не его вера. Не чистая и благородная -в Победителя Чудищ. Священник не желает быть одним из них — несмотря на смертельную опасность. Он понимает откуда взялся этот языческий фетишизм. Для истинной веры и экстаза от ощущения высшей идеи требуется известная тонкость ума. А орудие — вот оно, ощутимо. Доступно самому тупому скоту и его грубому восприятию.

Но всё же...

Протягивая руку с рассечёнными венами, он всё же надеется, коснутся брони. Там что-то, что таится, жило на дне мрачных глубин...

Ведь только чудом Иесуса — МОНСТРОБОРЦА, — люди живы.

Именно этот механизм и был тем Чудом.

Именно машине из обсидиановой стали — МОНСТРОБОРЕЦ, — велел спасти людей и сотворить чудо при Отумбе.

После резни на полях Отумбы, тлашкали долго не приходили за данью живым мясом. Этого времени хватило, чтобы забыть то, что оставалось верно здесь, и было верно там, откуда люди пришли на Марс.

Ночь всегда даёт жизнь тому, что жаждет крови.

Тлашкали очень сильны. Только крепкие тела клонов или механомышцы касадоров способны тягаться с ними. Они всегда приходят на запах крови — даже если надо идти через мили сухой ржави марсианской хамады. Чавкая, они жрут мышцы и требуху. Взламывают кости, чтобы достать ещё теплое сердце — еду для своих вожаков.

Демоны? Некоторые говорят и так. Почему бы нет? Разве они не приходят ночью? И головы... Они никогда не едят мозг, никогда не ломают черепа убитым — но тщательно собирают все головы. Это ведь похоже на некий чёрный обряд?

Кто-то спорит, доказывая обратное. Ведь их много раз убивали. Все видели и тела, и кровь, текущую из ран. Тлашкали может убить кто угодно. Если успеет выпустить в забрало достаточно пуль — до того как ему пробьют грудь.

Животные? Пусть по прихоти природы, тлашкали и достались уродливые, но похожие на человеческие тела —они просто ночной страх и более ничего!

Ветхие скафандры они находят, срывают со скелетов и надевают, чтобы покрасоваться. А головами отмечают свои владения или привлекают самок. Кто знает? Никто не отправлялся к теокалли — хотя, дорога известна. Строго на восход, по Белому Сакбу...

Но цикл, в пять поколений, повторяется с машинной точностью.

И кроме того...

После той, давней победы, самого настоящего чуда, все забыли, что иногда приходит планетарная ночь. Или притворились, что это не так. Или понадеялись на панцирь Города. Выходов на поверхность немного и их легко перекрыть...

Но погас свет.

И техники, отправившиеся к месту обрыва, стали первой добычей того, что прыгнуло на них из темноты.

Они смогли войти внутрь.

Тени метались в лучах двух, ещё целых, прожекторов. Свет, как вода, впитывался в гладкий, мокро блестящий металл ствола, что спал смертным сном на грубо обработанном алтарном камне корпуса.

Вокруг механических гигантов витал запах резни.

Из всего населения Щитового Города уцелели только те, кто жался друг к другу в тесном пространстве между катков и холодных гусениц, проведя там всю ночь. В темноте, похожей на страх — такой же вещественной как вакуумный холод миктлана.

Все укрывшиеся под стальным брюхом, видели облака пара, вырывавшиеся из повреждённых силовых приводов, случайные блики света на медных трубках, тяжёлые металлические шлемы и разбитые выстрелами лицевые пластины.

Священник шептал, что нечего боятся. Демоны побояться воплощения Иесуса Монстроборца — жегшего их на равнинах Отумбы. И продолжал молиться.

Кто-то соглашался с ним. Если отбросить религиозный бред, то звери, в самом деле, запомнили три стоявшие рядом машины. Рефлексы. Чёрный металл означал для них боль

Другие, шёпотом, умоляли их замолчать. Ведь только запах смазки, темнота и тишина скрыли их от тлашкали, без помех пировавших совсем рядом,в каком-то десятке шагов.

В темноте, под спящим и видящим кошмары «Пионом», было хорошо слышно чавканье. Ладоней стоявшего на четвереньках священника даже касалось легкое тепло. Прожектор давал достаточно света, - стоит только поднять взгляд,- чтобы увидеть как из пасти, цепляясь за треугольные зубы, сыплются синие кишки. И, Монстроборец, как же он старался не сделать этого! Но стоило только наклонится, коснутся той жидкости,течёт по полу, обмакнуть в неё пальцы, поднести их к носу и вдохнуть запах поглубже — как обман развеивался.

Ствол винтовки ополченца шевельнулся, выдав себя лунной искрой на стволе. Она двигалась, сверкая как дуговой разряд, отражённым светом прожектора, ища разбитое стекло шлема — из которого высовывалась уродливая морда глотающего что-то тлашкали.

Одно движение пальца — и пороховое пламя разгонит мрак. Тяжёлый огонь ударит в испускающую скверное дыхание пасть. Звериный лик уже не защищает разбитая прозрачная броня и одной пули хватит, чтобы расплескать мозги по стенкам шлема...

— А вот этого делать не надо, сынок.

Оружие не успело звякнуть, ударившись об пол —подхватили.

Сильные руки зажали рот мальчишки, не успевшего даже всхлипнуть и, одним движением, направили его голову на зуб грунтозацепа. Височная кость оказалась не прочнее корочки, застывавшей поверх разливавшейся по камню крови.

Тлашкали проникли в Город. Значит, где-то в банках памяти других, мёртвых и сожранных ими городов, они нашли знания о самых тайных и глубоких проходах о которых не знал даже Полковник.

Тлашкали ведут себя как дикие звери. У них нет слов, только рычанье и крики. Но зверь не может пользоваться памятью машин. И не носит бронзу скафандра. У зверя нет оружия.

Значит, их ведёт то, чему повинуется железо, бронза, плоть и банки памяти.

И то, чему нужны головы.

Что это за машина, если ей нужны головы — и человеческое мясо?

Если об этом не хочется даже думать -скорее всего, это правда.

Но если это так — то здесь, в тени катков с рост человека, живы они только из-за какого-то сбоя в этом механизме. Возможно, только благодаря радиации, напитавшей сталь корпуса на равнинах Отумбы, машинные глаза талашкали не видят их. А этот дурак не только поднялся, встав на колено, чтобы его точно заметили — но и вознамерился, своим выстрелом, подать знак сотням людоедов в Городе!

— ИБО «ПИОНЫ» БЫЛИ ПРОБУЖДЕНЫ!

— Аой!

" Оххх..." — цепи, способные удержать тяжёлые детали механизмов, покачиваются будто бы от случайного движения воздуха. Будто ЭВМ управляющие вращением огромных лопастей в вентиляционных шахтах могут допустить случайность. Хотя, конечно, бывают сбои... Но даже трудящимся здесь кажется, что и через бесчисленные века здесь всё останется неизменным. Что этот древний мрачный склеп живёт сам по себе, по непонятым людьми законам.

«Аааах!» — будто бы ответили цепям резонирующие от звуков работающих в недрах Города механизмов полые корпуса огромных машин...

Все, кто мог собрались здесь(даже если у них нет ног). Все склонили головы, закрыли глаза и сложили руки(Даже, если у них нет рук), моля о новом чуде.

Очень и очень хочется молиться. И жар молитв ярче всего разгорается перед планетарной ночью. Когда страшнее всего и сделать ничего нельзя. Молишься ли ты «ПИОНУ» или Монстроборцу, воплотившемуся при Отумбе — неважно.

Та-ши тайком оглядывается. Она здесь не по своей воле. Её вынудили придти. Грязный, дышащий обычной вонью толп поток, только чудом не затоптал её. Но она боится вызвать их гнев и молчит.

Она слышала об их ритуалах. Глупости. Попытка выторговать ещё немного жизни у мрака. Глупее, чем решетки в шахтах вентиляции. И всё же...

Поверхность металла вовсе не гладкая, как зеркало. Она пористая, шершавая как и положено противорадиационному пластику, местами облупившемуся до стали — и на той тоже есть царапины, следы сварки, покраски.... Но почему же там, в глубине — её лицо?

Тлашкали всегда будут нужны мясо и нужны головы — что с этим можно сделать?

Тяжело дышать в сухом, -для сохранности машин, тут поддерживается нулевая влажность, — воздухе. Она задирает голову туда, где покачиваются цепи и поёт песни тяжёлый металл.

Забыв как притворяться, Та-ши падает на колени. Она даже смеет открыть глаза.

«Ооох!»

«Аааах!»

«Эааахх!»

Она слышит эти голоса. Каждый из них — как уносимый марсианским ветром песок. Такой же древний и неживой.

«Аааах!»

«Эааахх!»

Голоса накатывают на Та-Ши как приливы — и она тонет во снах, уносимая ими как волнами давно высохших гесперийских морей.

Она- и в тоже время не она,- стоит верхней палубе артиллерийского титана.

Тяжёлые мечи опускаются на её слуг Зажатые меж бронзовых пластин куски вулканического стекла проламывают полусферы из поляризованного стекла. Разлетающиеся осколки разбитых шлемов лёгких планет-костюмов блестят в лучах магниевых звезд как рубины. Или кровь.

Сознание Та-ши как бы разделяется. Одна из них — просто неподвижная маска. Вторая же... Вторая и не испытывает жалости. Клонов всегда отдают серолицым.

Она ничем не могла бы помочь им. И если она не успеет...

Воет электромотор, щёлкает цепь и скользит поршень, толкающий тяжёлый снаряд под плоский металлический зад, состоящий из последовательно надетых друг на друга колец из белого, жёлтого и серого металла ...

«ПИОН» похож на гигантскую скалу, а его борт — на обрыв над громовой и беспокойной, заполненной кровавым туманом, бездной — на дне которой жрут свою добычу черви с песьими мордами.

И она -Та-Ши, в этом нет больше сомнений!- стоит над этой бездной.

— Вам нужна ...- кричит она, перегибаясь через ограждения.

Блестящий и чёрный как ночная вода, огромный ствол орудия идёт вверх, увлекаемый работой могучей гидравлики.

С края черного монолита, она зорко вглядывается в подступивших к корме тварей.

— ВАМ НУЖНА, — истерически вопит она, — ЭТА МАШИНА?

Людоеды замирают.

— Но что вы будете с ней делать?

В их пастях блестят клыки.

— Что я сделаю с вами?

Воздев пульт над головой - чтобы даже если они сейчас бросятся, у неё было хотя бы мгновение. В магниевом огне ракет, освещающих ночь, её лицо похоже на изъеденный песком барельеф. Никакого даже подобия красоты — только древняя мощь, воплощённая в металле.

Всего лишь мгновение две силы- ПИОН и его жрица, стоящая против варваров, — находятся в равновесии.

Затем, с едва слышным щелчком, огромная красная кнопка ушла вглубь измятого корпуса.

Огненный плевок разбился о холодный воздух как о щит. Догорающие осколки разлетались в дым, догорая и превращаясь в огненный пепел. Отражённый звук грохотал как ураган, втиснутый в узкое ущелье, прибивая трупоедов к земле, а потом...

Полыхнувшее где-то далеко ослепительно-белое пламя дум-снаряда пожрало сотни людоедов. Но это произойдёт далеко, за двадцать миль отсюда. Это не имеет отношения к тому, что произойдёт здесь и сейчас.

-Что вы будете делать? -спрашивала Та-ши

ПИОН не делает отдачу терпимой, растягивая удар до бесконечности гидравликой или магнитными подвесами — как крепостные пушки Города. Не сгребает железный песок планеты, вдавливая изогнутые упоры ещё глубже в мёртвую почву. Чёрные гусеницы усиленной масляными цилиндрами подвески просто катятся назад. Ломают длинные черепа, выдавливают ослепленные вспышкой выстрела чёрные глаза, с хрустом давят длинные белёсые пальцы...

Звук песен нарастает по всем законам музыкальной спирали, постепенно. И на самом конце подъёма, на вершине холма, на мраморной площадке, поднимающегося мага ждёт заготовленное топливо — пропитанные смолой и политые нефтью поленья. Много лет назад, он был избран, чтобы зажигать священный огонь — и не пренебрегал своим долгом, терпеливо ожидая возвращения галер.

Зеркала из полированной латуни соберут и усилят свет. Он будет ярче медно-алого Сириуса — звезды Стрелы, чьи кровавые лучи пробивают ночь в середине дней холода, мороза, льда. Только создав такой свет, можно надеяться, что его будет видно сквозь непроглядный мрак. И только здесь. Только в этом месте, на вершине могильного холма, где вместе со деревом пылает сердце королевы —тоже ждущей своего короля....

Её лицо горит. Это не метафора, а точное описание мучительного процесса, который её мозг, омываемый волнами боли и загустевшей от насыщения углекислым газом крови, претворяет в самые дикие видения.

Когда спираль песни вобрала в себя все миллионы, что собрались здесь, а поющие возвысили силу голоса,превзойдя все доступные человеку пределы, раздавшийся крик заглушил их вопли.

Огонь не трогал одежд, питаясь только жиром и мясом - жёлтые тлеющие угли было ясно видно в глубине глазниц, когда тело разлеталось на невесомые огненные, сгорающие на лету бабочки, а люди, боясь их прикосновения, с воплями разбегались кто куда.

В пепел, в истекающее кровью и лимфой обожжённую кожу, в кости черепа впивается насильно, с большей силой чем надо, надетая Сеть Психеи. Тысячи сплетённых металлических иголочек пронзают и кость, и сам мозг, до самой нейроглии.

Столько дней, они бесполезно терзали до крови сухое, чёрное от худобы тело старого священника, бесполезно болтаясь за пазухой — но сейчас странная технология делала своё дело.

Сеть выжигала страшные стигматы на бледной, никогда не видевшей даже слабого марсианского солнца, коже, но только так слабый дух мог выдержать прикосновение мыслью к сложным, эзотерическим машинам.

Та-Ши поднимают с пола и волокут к именно к тому орудию, на чью броню пролилась кровь.

Девушка ничего не понимает, её голова по-прежнему задрана, зрачки почти закатились.

— Аввву.. Эээууу...- она всё пытается что-то произнести и рвётся из рук, — Аээррр...

Старый священник старается успевать за порывами лишённого разума тела. Безумие дало ей силу с которой не справляются даже руки мужчин. Но хотя, идти самому ему становится всё тяжелее и тяжелее, он всё же догоняет её. Старик берёт её за щёки, улыбается, без страха глядит в зрачки, похожие на вбитые прямо в череп гвозди из черного металла. И принимается гладить ледяными ладонями по шрамам, по вплавившемуся в кожу венцу, стараясь унять боль от ожогов, что всё-таки начала доставать до её тонувшего в грёзах сознания.

Юродивая повисла на держащих её руках.

Без страха, он берёт её за руку

Юродивая подчиняется исходящей из слабого старческого тела силе.

Разума в её глазах нет — но он и не нужен. Вонзившийся в череп металл Сети охладил её, направил жар вовне и огненный распад её тела был приостановлен. Руки продолжали размягчатся, как если бы жир и мышцы продолжали тлеть и плавится. Она гниет заживо — но у неё ещё осталось достаточно жизни...

Священник и его служки помогают ей идти, опасаясь, что силы покинут новую Жрицу раньше, чем нужно.

Но когда они уже спускались в темные глубины машины, остановленное было пламя взяло своё. Плоть снова загорелась. Капли горячего, пахнущего горящим маслом жира капали на металл, тут же остывая — и ступни той, кто была избрана, липли к этой дряни.

Она как бы начала заживо и очень быстро перевариваться внутри темного и тесного желудка глубоководного чудища — и тьма внутри машины, совсем не рассеиваемая тусклым светом внутреннего освещения, похожим на тление жизни в питающихся останками комках слизи, — только усиливала это впечатление.

Наконец, ноги треснули, хрустнули у самого основания позвонки и, превратившиеся в воск руки, последним,чисто рефлекторным движением схватились за первую попавшуюся опору — ребристый кожух генератора, находившийся рядом с вечно голодными зубами цилиндров и вращавшихся в масляной жиже идущих к ведущим колёсам валов.

Служка вскрикнул и выпустил рукав. Место останков, тихих и неподвижных - на секционном столе. А верхняя половина трупа этой женщины, — ведь ноги тоже приплавились к металлической палубе, — оставалась живой. И пусть это можно объяснить всё глубже и глубже приникавшим в тело металлом Сети, но мерзость сжимавшихся и расправлявшихся, капающих мозгом и прозрачными каплями жира рёбер была непереносима.

Превратившаяся в какое-то гротескное подобие многоногого насекомого, верхняя часть торса, волоча изорванное и пустое теперь платье, глухо стуча по клёпанному металлу отломанными концами костей, передвигаемых ещё уцелевшими грудными мышцами, пробежала вглубь машины и бросилась к замерцавшим белым светом экранам внешнего обзора, ожившим при её приближении огням индикаторов.

Потёкшие, разжижившиеся от жара кости прикипали к металлическим кожухам.

Вонь горелой кости и жира заполнила всё внутреннее пространство «Пиона».

Священник поник головой.

Это была единственная — другой ему не видать, — Психея. Устройство связи с механическим мозгом артиллерийского титана теперь стало одним целым с черепом, что намертво вцепился челюстями в полированный стол. Он вспомнил, для чего тот нужен - и легче не стало.

Механический мозг в стальной призме, что служила ему основанием, взвешивал все данные. О снаряде, о цели, планетарной инерции и вихрях воздуха, неизбежно возникающих при прорыве тяжелого металла сквозь призрачное газовое покрывало Марса ... Учитывались даже самые ничтожные колебания солнечных ветров. Даже дыхание чёрных обрядов тлашкалан, открывавших на пути земного металла призрачные врата иных миров.

Все нужные для выстрела знания текли из глубин слышащего голос звездных глубин разума Жрицы в её вращавшие диски пальцы. А от священного дымного зеркала с дисками из оникса, в глубины основания, где вращались сбалансированные шестерни, щёлкали переключатели и светились призрачным светом лампы, уходили стержни из проводящего стекла. И ничто не могло сбить с пути снаряд, отправленный в полёт этой призмой.

-Ну, по крайней мере, ментометрия машины, — сказал Танабе Гу, капитан касадоров, - Работает. Ваши пляски уже себя оправдали. Так уж и быть. Живите, старина.

И убрал нацеленный в спину священника пистолет обратно в кобуру.

Священник поднял голову и посмотрел сначала на касадора, а потом- на череп.

Конечно!

Душа Жрицы была ещё здесь!

— Нужно найти ей тело!

Капитан посмотрел на лысую голову священника, в его глубоко запавшие глаза, качнул острой как нож козлиной бородкой

— Вы о чём? — удивлённо переспросил Танабе Гу, — О чём вы, старина?

Офицер не стал бы интересоваться мнением святоши — если бы не запущенные им ментальные механизмы.

Священник качнул острой как нож козлиной бородкой, словно бы служившей продолжением запавших скул.

-Тело! — ткнув указательным пальцем себе в лоб, он показал на закусивший край стола череп, — Душа! Нужно пустое тело!

Гу пожал плечами.

Дергать рычаги, в самом деле, черепу нечем.

— И «Пионы» будут пробуждены? — равнодушно спросил он, играясь с кнопками на пультах. Рисунок огней не менялся и Танабе бросил это занятие. Машина не реагировала. Или он не знал как её заставить. Похоже, другого выхода у него нет....

Чтож, не случится же ничего, если он попробуют? Из зелёных вод они вытащат, клона с пустыми, незаписанными мозгами. Нацепить ещё одну Психею на голову мокрой девке, со зрачками больше глаз - и посмотрим, что выйдет. Ещё один кусок мяса ничего не значит для Города. И — виноват священник. Его можно застрелить...

Он спросил не нуждаясь в ответе. Но получил его.

— ГОСПОДЬ НЕ ВИДИТ НАШИХ ВРАГОВ ЖИВЫМИ! — завопил тот.

Танабе пинком отбросил его, вцепившегося в прорезиненную штанину, назад, к генераторам