Пробуждённый зверь

Тьма. Она не была пустотой. Скорее — тесной комнатой без стен, где не дышится. Где у каждого твоего вдоха есть эхо, и оно тебя осуждает. Каэл стоял по щиколотку в чёрной воде. Над ней — пар, в ней — отражение неба, которого не было. Вода была тёплой. Слишком тёплой. Сначала он думал, что это кровь. Потом — что сон. И всё равно не мог пошевелиться. Где-то вдали скрипело дерево. Скрежетало, как если бы вешали кого-то, кого не за что вешать. Он слышал всхлипы, не понимая — детские ли, женские, или свои. Потом — зеркало. Оно всплыло перед ним, как ртутное пятно. Без рамы, без отражения. А потом… оно дрогнуло. Внутри него что-то пошевелилось.
— Ты не он, — сказал голос.
Каэл хотел ответить. Но язык не слушался.
— Он внутри. И он сильнее тебя.
Зеркало треснуло. Через его центр прошла линия, как шрам. Из темноты за спиной послышался хруст. Шаги на сухих костях. Каэл обернулся. И увидел глаза...

Он проснулся с рывком. В груди — огонь. В горле — крик, который не вырвался. Всего лишь сон — подумал он. Каэл сел на край кровати, пока дыхание выравнивалось. На полу — его сапоги. Рядом — рубаха, пахнущая углём и ветром. Он встал, медленно, будто движения могли снова разбудить тот сон. Из-за штор пробивался тусклый рассвет. В деревне просыпались рано — в Файрине день начинался с дымом из труб, звоном колодцев и ворчанием стариков. Он вышел из комнаты. Узкий деревянный коридор, лестница вниз. Оттуда уже тянуло запахом металла и золы — отец встал раньше. Как всегда. На повороте он замедлил шаг у зеркала, висящего на стене. Оно было маминым. Тонкая резьба по тёмному дереву, завитки на раме в виде струящихся волн — она говорила, что вода защищает дом. Что зеркало "отражает зло и запоминает добро". После её смерти отец хотел снять его. Каэл — не позволил. Иногда ему казалось, что в нём осталась часть её. Или её взгляд. А иногда — что оно помнит то, что не должен помнить никто. Сегодня отражение на миг дрогнуло. Он знал, что это утренний свет, сонная голова, паранойя. Но всё равно задержал взгляд. В отражении будто что-то скользнуло в глубине — слишком быстро, чтобы разглядеть. Он моргнул — и зеркало стало обычным. Просто он сам. Просто утро. Каэл отвёл глаза. Если начать бояться зеркал — можно не дожить до полудня.

Каэл толкнул дверь в пристройку, и его тут же окатило жаром. Печь гудела, как зверь, а молот в руке отца — как будто часть его тела. Таррен работал в тишине. Ни напевов, ни ругани, ни шума — только удар, искра, гудение. Он не обернулся, даже когда сын зашёл. Каэл молча надел кожаный фартук и подошёл к заготовкам. Минуту они работали в унисон. Только тогда Таррен произнёс:
— Рано встал.
— Не спалось, — ответил Каэл.
— Сон?
— Неважно.
Отец ничего не сказал. Лишь бросил в уголь ещё один прут и стал точить кромку. Пауза снова затянулась, но теперь — как будто внутри неё что-то рождалось.
— Если волк нападёт — ты сможешь убить? — спросил он вдруг.
Каэл застыл. Смотрел на клинок, как будто в нём был ответ.
— Если он нападёт первым — да.
Таррен кивнул. Не как отец. Как судья. Не одобрение — констатация.
— Хорошо, — сказал он.
Каэл хотел что-то спросить, но Таррен уже повернулся к полке за инструментом. Он всегда был таким — вопросов больше, чем слов, и тишина вместо наставлений. Каэл снова взялся за дело. А внутри него — что-то кольнуло. Нечто старое, как запах золы. Нечто живое, как отблеск в зеркале. Каэл поднял раскалённую заготовку и ударил молотом — ровно, как учил отец. Но в голове звучал другой голос. Тёплый. Мягкий. Голос, который не кричал и не судил. Голос, который говорил не о волках, а о звёздах. Мать. Он помнил, как в детстве сидел у её ног, пока она чистила одежду или сортировала травы, и слушал её сказки. Но были среди них и те, что звучали иначе.
— У каждого мага своя душа, Каэл, — говорила она, улыбаясь. — И душа знает, что ей ближе. Огонь — горячий, стремительный, сильный. Воздух — вольный, непостоянный. Вода — текучая, живая, прощающая. Земля — терпеливая, упорная, надёжная. Она ткнула пальцем ему в грудь. — Ты — пока ничто из этого. Но однажды ты почувствуешь.
— А если ничего не почувствую? — спросил он тогда.
— Значит, ты почувствуешь нечто другое, — сказала она уже не улыбаясь.
Потом, в другой вечер, когда Лина уже спала, она добавила:
— Есть ещё три направления. Не все их признают. Но они есть. Она говорила шёпотом, будто даже стены могли осудить: — Свет — это исцеление и защита. Его чаще находят в себе те, кто готов жертвовать собой ради других. — Ментальная магия — сложная. Там всё связано с волей: внушение, защита, мысли. Сильные умы — но не всегда добрые. — А Тьма… Она замолчала тогда. Надолго. — Тьма… — произнесла она, — это магия границ. Тех, кто перешёл черту. Некромантия, проклятия, демонология. Она не делает тебя злым. Но она требует цену. И даёт силу тем, кто знает, что уже потерян.
Каэл тогда просто кивнул. Он не понял. Сейчас… он всё ещё не понимал. Но внутри что-то жило. И оно шевельнулось в день, когда её не стало.

Таррен работал в тишине. Молот жил своей жизнью, но мысли — своей.
Я не стал говорить ему, что в Лине сегодня проснулась магия. Он бы обрадовался — и это хорошо. Но пока рано. Пусть она сама поделится. Это будет её выбор.
Правда в том, что я знал. Почувствовал это сразу. Как в Лиэне когда-то. Та же лёгкость. Та же чистота.
Рядом с ней мир становился тише. Даже волны в колодце, казалось, замирали, когда она говорила. Магия воды всегда была... особенной. Не только сила, но — доброта.
Она бы гордилась дочерью. Она унаследовала лучшее. Она — свет. Я не боюсь за неё.
Каэл другой. Глубокий, молчаливый. Иногда — как колодец, в который не заглядываешь. Там, внизу… не вода. И не свет. Но он держит себя.
Лиэна бы испугалась. Я — нет. Он мой сын. И если в нём проснулась магия — значит, он уже не совершит моих ошибок.
Я видел, как он ответил на вопрос. “Убить волка”. Он не колебался. Это правильно. Он готов — даже если не понимает, к чему.
Теперь главное — чтобы он прошёл свой путь. Лучше, чем я. Он глубже вдохнул и отбросил заготовку в воду. Пар взвился. Как тень — и сразу исчез.

Дверь в кузницу скрипнула. Каэл даже не поднимал голову — шаги узнал с первого стука каблука. Ровные, быстрые, чуть наглые.
— Отец вновь донимал разговорами о волках? — раздалось за спиной.
Элвин. Как всегда, чуть громче, чем надо — будто шуткой хотел разогнать жар. Каэл не обернулся.
— Не донимал. Просто спросил, — отозвался он, продолжая удерживать заготовку щипцами.
— Значит, не донимал, — кивнул Элвин и подошёл ближе. Он уважительно кивнул Таррену, тот в ответ лишь слегка качнул головой — будто ударом. — Хороший человек, твой отец, — пробормотал Элвин уже тише. — Не знаю, что ты в нём видишь, но он пугает всех остальных. В хорошем смысле. Почти.
Каэл ничего не сказал. Только вложил очередную пластину в горн. Элвин потер руки, отступив чуть в сторону жара.
— Я вот о чём… Слышал, ещё один патруль пропал. Третий, и всё — на восточном тракте.
— Волки? — спросил Каэл, не глядя.
— Все так говорят. Но… — Элвин пожал плечами. — Я думал, Проклятые не сбиваются в стаи. Днём — как все. А вот в полнолуние… Боль, кровь, потеря рассудка. Но тут — будто кто-то ими управляет.
Каэл нахмурился. Подложил угля.
— Некоторые, — продолжил Элвин, понизив голос, — шепчут, что это не волки. И не Проклятые. Что это… свободные Ликаны. Те, что ушли из-под власти Детей Ночи. Мол, теперь мстят, ухудшая им жизнь.
— Глупости, — бросил Таррен неожиданно резко. Элвин сразу замолчал, почтительно кивнул. Таррен не стал развивать тему — просто сменил заготовку.

Возникла неловкая пауза. Спасла от неё входная дверь, открывшаяся со скрипом. Внутрь прошла Лина, за ней — мужчина в дорогом, но неуместно вычурном плаще.
— Особый заказ, — сообщила она, обращаясь к отцу. — Для господина… — она чуть помедлила, — Рейнса. Он сам всё расскажет.
Рейнс чуть склонился, будто изображая уважение, но глаза его скользнули по каждому в комнате. Долго остановились на Элвине, ещё дольше — на Каэле. Тот почувствовал это, но виду не подал.
— А вы, господа, — сказала Лина, — свободны. Обед стынет.
Она улыбнулась — по-сестрински, но с силой человека, который всегда знает, что делает. Каэл снял фартук. Элвин махнул рукой Рейнсу, который их больше не замечал.
— Пошли, зверюга, — усмехнулся он. — Может, успеем до обеда не заговориться о конце света.

За кухонным столом пахло хлебом, тушёной капустой и углём, въевшимся в одежду. Лина поставила глиняную миску перед братом, затем протянула кружку Элвину.
— Ешь, пока горячее. И молчи, пока я рядом.
— Я всегда молчу, когда рядом женщина с ножом, — пробормотал Элвин, принимая кружку с наигранной осторожностью.
— Это ложка, — заметила она.
— Я умею воображать опасности, — усмехнулся он и с шумом вдохнул аромат.
Каэл ел молча, но наблюдал. Лина была живой — в её движениях не было изящества, но была уверенность. Она командовала, как человек, который привык быть услышанным. Элвин — наоборот: кривой локоть на столе, ложка в воздухе, комментарий в запасе.
— Ну, ты расскажешь наконец? — спросил Каэл, когда Лина села рядом.
Она сделала вид, что не поняла.
— Про что?
— Утро. Ты сияла, как утренняя роса на винной ягоде. Элвин целое утро страдал от любопытства.
— Это ложь, — сказал Элвин. — Я страдал от недосыпа. Но да, ты сияла. Это было подозрительно.
Лина усмехнулась и покрутила пальцем над чашей. На поверхности воды появились тонкие круги. Потом один из них всплыл вверх — и завис в воздухе. Каэл застыл. Даже Элвин замолчал.
— Сегодня утром, — сказала Лина мягко. — Я почувствовала. Воду. Внутри и снаружи. Она… слушалась. Без усилий.
— Как у матери, — сказал Каэл.
Лина кивнула.
— Отец знает? — Пока нет. Поделюсь позже. Она усмехнулась. — Хотелось, чтобы ты знал первым.
Он почувствовал, как что-то защемило внутри — между радостью и лёгкой тенью. Он вспомнил, как мать говорила о Воде. О магии.
— Знаешь… — сказал он, чуть понизив голос. — Мама рассказывала мне, что на западе, за горами и холмами, есть город. Валарон. Люди построили его, чтобы дать отпор всему, что лежит за пределами человеческого. Там стоит Аркерион — Академия, где обучают не только магов. Там тренируют даже тех, кто не владеет стихиями. И… говорят, такие воины могут сражаться с любым.
Лина слушала внимательно. Элвин — тоже, но с ухмылкой.
— Вот бы туда попасть, — мечтательно выдохнула она.
— А ты? — спросил Элвин у Каэла. — Сам не хочешь?
Каэл пожал плечами.
— Не знаю. Кажется… это место — не для меня...

Площадь Файрина никогда не была по-настоящему большой, но в такие дни казалась слишком тесной. Караван Церкви занял весь её южный край — белые флаги, посохи, свитки, кони с зашитыми глазами. Рядом — деревенские, кто с уважением, кто с суеверным страхом. У фонтана стояли двое: старейшина Талмер — высокий, жилистый, с лицом, в котором усталость давно заменила гнев, и Ардем — человек в белой рясе, с серебряной пряжкой и цепью молитв на груди.
— Третий раз за полгода, — сказал старейшина, глядя на лошадей. — Вы часто наведываетесь к нам, отец Ардем.
— Проклятие не отдыхает, — прозвучал ровный голос Ардема. — А значит, не можем и мы.
Талмер скрестил руки.
— В прошлый раз после вашего "освящения" у нас пропало трое охотников.
— Они были... не чисты. Иначе бы вернулись.
— Или были не осторожны. Скажем, наткнулись на стаю.
Ардем чуть склонил голову.
— Стаю волков или Проклятых?
— А разве вы не знаете?
Священник улыбнулся — ровно, без глаз.
— Нам не хватает фактов. Ваша деревня на границе. Слишком близко к землям Детей Ночи. Слишком... открыта.
Талмер выдержал паузу.
— Мы платим дань. Они не трогают нас.
— Пока.
— И вы предлагаете… что?
— Бдительность, — ответил Ардем. — Молитву. Обострённую память. Вы ведь знаете, кто такие свободные Ликаны?
— Слышал. Дикие. Не подчиняются никому. Живут в горах и лесах.
— Раньше — да. Но сейчас они стали смелее. Нападают на охотников, срывают поставки, наблюдают за деревнями. Люди и Дети Ночи — вот кого они считают врагами. Остальных… терпят. Пока.
Талмер нахмурился.
— Значит, для них мы — общий враг.
— Скорее, добыча. — Ардем снова улыбнулся — Потому я здесь. Чтобы напомнить: тень не различает имён. Она пожирает всех.
Он развернулся, а цепь молитв на груди издала тихий металлический звон. Талмер остался стоять у фонтана. Долго.

...— Не знаю. Кажется… это место — не для меня, — сказал Каэл, глядя в кружку.
Ответа не последовало сразу. Только лёгкий стук ложки о глиняную миску — Лина вставала из-за стола. Элвин первым нарушил тишину:
— Да ты просто ещё голоден. На сытый желудок всё кажется своим. Даже деревенские заборы.
Каэл усмехнулся. Лина закатила глаза.
— Всё, болтуны, — отрезала она. — Отдых окончен. Каэл, отец уже, наверное, клянёт нас в уме. Элвин, не знаю, чем ты занят по жизни, но, кажется, пора вернуться к этому.
— О, в моих планах значилось выжить до вечера и не обгореть на солнце, — потянулся он, — но ради тебя я могу подвинуть приоритеты.
Каэл поднялся, отставляя кружку.
— Спасибо за еду.
— Не благодари, — бросила Лина.
— Посуду всё равно мыть тебе.
— Так и знал, — пробормотал он.
Они вышли на улицу. Солнце уже поднялось выше, и над крышами струился жар. Вдалеке — крики, звон, тяжёлые шаги. Жизнь деревни продолжалась — в своём ритме, словно ничего не происходило. Элвин хлопнул друга по плечу.
— Если что, я в лавке у Ярна. Помогаю ему записывать заказы. Заодно учусь, как быть ленивым официально.
— Ты родился с этим талантом, — бросил Каэл.
— Вот именно. Надо развивать.
Они разошлись. Лина задержалась у лавки, где уже ждал новый покупатель. Каэл, опустив глаза, вернулся в кузницу. Молот уже звенел. Отец не смотрел в его сторону, но в лицо ударил жар, словно день только начинался.

На краю деревни, в полуразвалившемся сарае, среди сухих трав и паутины, кто-то сидел без движения. Словно часть стены. Словно его не было вовсе. Лицо скрывала чёрная маска, одежда — простая, но не деревенская. На перчатке — тонкая магическая печать, еле заметно пульсирующая в такт дыханию. Он смотрел на дом с зеркалом у лестницы. На пристройку-кузницу. На мальчишку, что стал сегодня чуть старше. И чуть опаснее. Когда Каэл вышел во двор, фигура в тени едва заметно наклонила голову. Печать на руке вспыхнула алым — едва, как щепотка угля в ночной золе.
— Он… пробуждается, — прошептал голос в сознании.
— Но не так, как мы ожидали.
Фигура не ответила. Только сжала пальцы. Медленно. До хруста перчатки.
— Следи. Без вмешательства.
Пауза.
— Если проявится… ты знаешь, что делать.
Сквозь дощатую щель был виден Каэл — возвращающийся к молоту. Как будто всё было нормально. Как будто жизнь шла дальше. Но зеркало на лестнице снова дрогнуло.