Процесс

Процесс

«Когда в вас кидает камни толпа, страшно не это, а страшно видеть в толпе знакомые лица»

— Юрий Алексеевич Столяров, Вы арестованы. Руки...

Старший следователь Зубов никогда раньше не испытывал чувства такого глубокого удовлетворения от прекрасно выполненной работы.

Он кивнул Борису, одному из двух своих помощников, чтобы забрал ребенка и отвез его Марковой, благо они все прекрасно знали, куда при необходимости девать мальчонку. Боря взял пацаненка за руку и повел к выходу из аэропорта, и напуганный малыш разок обернулся, а вот его только что арестованный батя не позволил себе посмотреть в ту сторону.

На один миг, всего лишь на короткий миг Зубов ощутил, как внутри, в душе, шевельнулась жалость - пацан-то еще малыш, забудет, а вот отец, вероятнее всего, сына более не увидит никогда.

Ведь старшему следователю Евгению Зубову ясно дали понять, что он может ворошить всех скелетов в шкафах у подозреваемого Столярова, даже если они и не скелеты вовсе, а давно развеявшийся по ветру прах.

Он, один из опытнейших следователей СК, прекрасно отдавал себе отчет в том, что прокуратуре придется сильно зубки об этого подозреваемого поломать; даже ему было видно, что имеют они дело с орешком очень крепким.

С другой стороны, успокоил себя Зубов, в данной ситуации у них у всех развязаны руки, ведь это не бокс, это бои без правил, где у них, у следаков и прокурора есть оружие и полная свобода действий, а у жертвы нет оружия и, что не менее важно, свободы действий тоже нет. Зубов знал то, о чем арестованный пока что знать не мог - федеральный судья Баринов не только заранее, по первому требованию, подписал ордер на арест, но и точно не собирался выпускать взятого под стражу Столярова ни под залог, ни под подписку, ни под домашний арест. Обвиняемому предстояло сидеть в клетке до самого суда, причем Зубов слышал, что Столярову будет предписана одиночка.

Сначала Евгений Осипович думал, что кому-кому, а этому чму точно пропишут пресс-хату, но потом он понял логику Баринова и остальных - физическое воздействие в данном случае могло только навредить делу, ибо это же будет открытый процесс, суд присяжных, а увидев побитого обвиняемого, присяжные заседатели чего доброго могли бы его и пожалеть, а допустить это было никак нельзя. Плюс поговаривали, что физическое воздействие может дать ровно противоположный результат, что арестованный будет терпеть боль, его желание сопротивляться давлению будет возрастать пропорционально давлению, то есть чем сильнее они станут давить, тем хуже будет результат; за последние дни Зубов так хорошо изучил все материалы дела, что при всем своем природном оптимизме и понимании того, что, когда тебя хочет "завалить" Генпрокурор РФ, тебя будут валить без вариантов, прекрасно понимал, что нужного результата, то есть единогласного обвинительного приговора от присяжных прокурор сможет добиться только одним способом: получить чистосердечное признание во время перекрестного допроса обвиняемого. Сделать так, чтобы все присяжные слышали это признание, полученное не при помощи физического воздействия на обвиняемого (а психологическое давление в суде допустимо вполне), чтобы у них не осталось и тени сомнения в его фактической виновности.

Окинув арестованного снова оценивающим взглядом с головы до ног, Зубов, почти на голову ниже подследственного, на мгновение встретился с ним взглядом и внутренне порадовался за себя. Он всего лишь следователь СК, он не обвинитель, ему не нужно будет делать всю грязную работу, а грязи тут будет достаточно, ибо будет очень непросто пробить панцирь этой черепахи. Перед Зубовым предстал боец, привыкший выживать буквально любой ценой, который будет кусаться и скалиться в ответ, который будет до последнего сопротивляться. "Тебя голыми руками не возьмешь", - подумал Зубов, и тут же внутренне засмеялся, представив матерого волчару против егерей, у них ружья, а волк стреножен, на цепи, да еще и в наморднике. Нет, против воли Бориса Борисовича Грачева, лишь год как Генпрокурора РФ, попереть не сможет даже этот танк. Сомнут и отправят на свалку металлолома. Но вот сколько этот процесс займет времени, Зубов не знал. Знал только, что легко и просто с этим экземпляром никому из них не будет. Знал он и то, почему не будет легко, и не только и даже не столько потому, что воздействовать физически нельзя, а потому, что прямых улик против этого гада, которого им недвусмысленно приказали топить, опустить на самое дно, и там закрепить минимум лет на двадцать-пять, а лучше пожизненно, не было ни одной, причем буквально. Все или косвенное, или голословное, или, того хуже, неприемлемое для суда.

"Неприемлемое для обычного процесса, но не для этого", — напомнил себе следователь, желая себя успокоить. Ему совсем не хотелось думать о том, что это мурло может соскочить с крючка, а потом еще и начать мстить. "Этого не будет, его же обнулили, лишили влияния; бизнес его криминальный уже распилен и роздан кому следует. Вот что значит желание Генпрокурора - сказано-сделано, такому влиянию позавидует даже Папа Римский. А вот тебе не позавидуешь!" - мысленно добавил Зубов, глядя на Столярова. Тот мгновенно оскалился в ответ, будто прочтя эту мысль в глазах следака. Тут же Евгению Осиповичу до зуда в кулаках захотелось дать ему в челюсть так, чтобы скалиться он больше еще очень долго бы не смог. Но тут у него были таки связаны руки. Их предупредили заранее, никакого физического воздействия, никакого.

Выведя под белы руки задержанного на улицу, и ведя его к машине, Зубов скороговоркой сообщал задержанному о его правах.

— ... Вам разрешен один звонок. У Вас есть право на адвоката. В том случае, если Вы не сможете оплатить услуги адвоката, Вам он будет предоставлен бесплатно... Все, что Вы скажете, может быть использовано против Вас в суде.

Все ясно?

Короткий, еле заметный кивок был ему ответом.

Прежде чем запихнуть задержанного в машину и доставить его в изолятор, Евгений Осипович серьезно добавил:

— И, Столяров, сыну звонить не советую, зря потратишь звонок. Ему все равно не дадут трубку, будь реалистом. Лучше адвокату, хотя... оплатить его услуги тебе нечем, у тебя уже все отняли. Но тебя об этом заранее предупреждали. Давай, лезь в машину и без глупостей. И еще, наручники с тебя разрешено не снимать ни в машине, ни в изоляторе. Это право придется заслужить, так что будь паинькой, не устраивай нам эксцессов, тебе это не поможет. Впрочем тебе уже ничего не поможет. Логичный исход, думаю, ты и сам это признаешь...

— Раньше такие как ты ели у меня из рук и лизали ноги, - тихо и внезапно ответил на это Столяров, по-кошачьи прищурившись в сторону Зубова и встречаясь с ним взглядом.

— То было раньше...

— Было еще вчера... И будет завтра. У вас на меня ничего... ничегошеньки у вас нет!

— Ты не слишком себя обнадеживай, потому что "ничего" вполне может быть достаточно в руках компетентного прокурора и очень некомпетентного представителя защиты.

Зубов злорадно отметил промелькнувшую в глазах Столяра тревогу.

— Так что ты хвост то особо не распушай, чтобы, когда прижмут, не так больно было. И запомни, хотя знание это тебе уже вряд ли понадобится: в жизни деньги решают далеко не все.

И тут уже Зубов с немалой тревогой заметил, что карие глаза смотрят на него с ледяной ненавистью и расчетом.

— Да что ты! Серьезно? Деньги решают не все? Ну-ну, только я на свете живу четвертый десяток лет, немногим тебя моложе, начальник, и мой опыт подсказывает, что купить можно любого, и неподкупных не бывает, только цена у всех разная, вот и все.

— Несчастный ты человек, Столяр, реально несчастный. Не всех можно купить, не у всего цена есть.

— Ладно, просвети меня, пока я еще в твоей компетенции, что купить нельзя?

— Любовь купить нельзя.

— Начальник, ты сейчас про что говоришь? Про секс и бабу? Вопрос цены.

— Я про любовь говорю! Про любовь!

— И что это по-твоему такое? — вкрадчиво спрашивает Зубова Столяр, сузив карие глаза, смотрящие на следователя практически издевательски.

— Это когда любят, — ответил Евгений Осипович. — Например, когда мать любит своего ребенка...

— А если мать не любит?

— Слушай, Столяр, бывает и такое... Но это же исключение...

— Я так не думаю, начальник. Исключение – когда любит. А вообще все бабы продажны без исключения, мы им только как кошелек или жилетка нужны.

— Дал бы я тебе сейчас в зубы за честь жены и матери, своей жены, матери моего сына, и за честь собственной, моей, да ты не стоишь того, чтобы руки об тебя марать, мразь!

Все, разговор окончен, закройся.

И вот странность, Столяр широко улыбается в ответ на это, явно считая себя в споре победителем, и замолкает. В дороге до изолятора они больше не перекинулись ни словом.

Передав задержанного надзирателю, Зубов отзванивается судье, Баринову.

— Константин Евгеньевич, добрый день!

— О, Зубов! Чем порадуешь меня сегодня?

— Мы взяли под арест Столярова!

— Поздравляю! Сообщу об этом Генпрокурору лично. Где взяли? Дома?

— В аэропорту, в Шереметьево. В Европу пытался слинять, шельма, и сына хотел прихватить, да не успел, мы вовремя подоспели.

— Слава Богу, что успели, иначе не сносить бы нам всем головы, сам знаешь.

Ну что, бабок у него, гада, на платного адвоката нет, значит, мы по закону предоставим ему своего человечка.

Жень, не в службу, а в дружбу, отзвонись от моего имени Ступичу, Аркадию Борисовичу, он как раз адвокат по уголовке, наш человек, понятливый, все схватывает налету. Поясни, что гонорар он получит такой, что безбедно сможет жить с семьей до ста двадцати.

— Отзвонюсь, поясню, вызову его сюда, в изолятор, к его новому доверителю.

— Да, все остальные детали ему разъяснят по ходу дела, ты же главное, вот что донеси до Ступича: это дело он должен будет проиграть и за это ему хорошо заплатят. Более того, с прокурором, уже назначенным на это дело, Рыковым, ты наверняка о нем слышал...

— Как не слышать, легенда среди прокурорских, ни одного дела не проиграл.

— Точно так. Так вот, Ступичу с Рыковым придется работать в связке, рука руку моет, а вдвоем они быстрее доведут это дело до логического конца.

— Так сколько нарисуют ему? Столяру?

— Ну, Грач настаивает на ПЖ, но не так, чтоб ножкой топать, думаю, двадцать пять его тоже по итогу не огорчат. Ну, а если сможем таки упрятать до конца дней, тем лучше.

— Понял. Еще вопрос, Константин Евгеньевич. Я или Ступич должны доставить его к Вам со стандартной просьбой...

— Освободить до суда? Это работа адвоката. Мы с тобой знаем ответ, но формальности будут соблюдены.

— Понял. Отзвонюсь Ступичу, приму его здесь, проведу инструктаж.

— Размер суммы максимальный, понял меня?

— Я Вас понял, Ваша Честь!

— Ну и с Богом тогда.

— Ступич Аркадий Борисович?

— Слушаю.

— Это Зубов, старший следователь Следственного Комитета по Москве и Московской Области. Я звоню по поручению судьи Баринова. Вас предупредили о том, что я позвоню.

— Слушаю.

— Аркадий Борисович, у Вас новый... доверитель, Столяров Юрий Алексеевич, сегодня в Шереметьево был взят под стражу. Адрес СИЗО я Вам скину смской, приезжайте, познакомитесь с доверителем, Вы его государственный защитник, на другого денег у него нет. Сегодня же судья Баринов ждет вас обоих у себя, сами знаете, зачем. И исход просьбы об освобождении на любых условиях Вам, конечно, ясен, но все должно быть в рамках закона. Видимости закона.

Зубов верил, что может говорить открыто, без экивоков, ведь Ступич свой человек, а после того, как он лично познакомится со Столяром, то быстро поймет, почему в этом деле иначе нельзя.

— Скидывайте адрес, я скоро буду.

— Вы на машине?

— Да.

В итоге Ступич добрался до СИЗО всего за полчаса, они перекинулись с Зубовым всего парой слов, после чего адвокат вошел в изолятор, показал удостоверение, и его пропустили внутрь, провели в одиночную камеру к задержанному, и оставили их с его новым доверителем наедине.

— Мое имя Ступич Аркадий Борисович, я буду Вашим адвокатом на предстоящем процессе, меня назначили, памятуя о том, что сейчас Ваши счета заморожены, и Вы не можете себе позволить дорогого частного специалиста. Будем знакомы, и я надеюсь на плодотворное сотрудничество с Вами... Вы поможете мне, а я Вам...

— Помогите пока тем, чтобы наручники сняли...

— Юрий Алексеевич, я приношу Вам свои извинения, но на это никак повлиять не могу, меня предупредили, что просить об этом бессмысленно.

— Какое-то непродуктивное у нас с вами начало...

— Прошу меня простить. Итак, сейчас мы с Вами поедем в суд, и подадим прошение об освобождении до начала процесса под подписку о невыезде и согласии на домашний арест... хотя, конечно, пока неясно, где в случае удовлетворения этой просьбы Вы будете находиться...

— У себя дома...

— Приношу свои извинения, но все Ваше недвижимое имущество, включая квартиру и дом, конфисковано...

— Но мне формально не предъявлено обвинений, как...

— Ваш бизнес признан незаконным, на этом основании все Ваши счета заморожены, а имущество конфисковано. У Вас ничего нет. Вы – нищий.

Столяров так смотрел на Ступича, что тому стало не по себе, хотя задержанный был в наручниках, и практически не мог шевелиться.

— Интересно, чего еще меня хотят лишить, если ограбили еще до начала судебного процесса...

— Свободы, — серьезно ответил адвокат, не глядя в глаза доверителя, которого, он это знал, ему предстояло предать. Но Аркадий Борисович успокоил свою совесть тем, что напомнил себе: сидящий напротив мужчина – подонок, мразь и убийца.

— Да, свободы, причем на очень долгий срок, если Вы не станете сотрудничать со мной и помогать мне.

— Насколько долгий?

— Вы имеете в виду максимум или минимум?

— Оба варианта.

— От двадцати пяти до пожизненного в колонии строгого режима.

Ответом на это адвокату была тишина.

Но ненадолго.

— Отнять у меня все им было мало. Чем же я досадил-то???...

— Ну, судя по уголовным статьям, тут убийство первой степени, покушение на убийство, заказное убийство, неудавшееся заказное убийство, бытовое насилие, подкуп должностного лица, похищение грудного младенца...

— Хватит! У них же нет доказательств, так ведь? Если Вы мой адвокат, мое доверенное лицо, Вы должны знать об этом!

— Доказательства, пускай косвенные, есть. Показания свидетелей есть. У обвинения есть все шансы добиться у присяжных нужного им вердикта. Но и у нас с Вами тоже есть возможность сделать так, чтобы они сели в лужу.

— Какая возможность?

— У меня есть одна знакомая, она психолог, опытнейшая дама, и я уверен, что смогу убедить ее нам помочь. Но для того, чтобы она смогла нам помочь, Вам, Юрий Алексеевич, необходимо будет тоже как следует постараться. Вам нужно будет откровенно с ней поговорить. Говорить с ней обо всем, о чем она будет спрашивать. Дать ей всю возможную информацию, и подписать разрешение для нее и для меня использовать полученную информацию в Ваших интересах, но так, как мы сочтем нужным, она и я. Без Вашего разрешения мы конечно же ничего сделать не сможем.

— Что подписать?

— Пока ничего. Сейчас мы поедем в суд, посмотрим, как там все пройдет, и будем исходить из достигнутого результата.

Телегу впереди лошади ставить не будем.

— Выводите задержанного.

Последние слова были адресованы конвою.

— От лица моего доверителя, Столярова Юрия Алексеевича, прошу Вашу Честь отпустить его под залог в миллион долларов, подписку о невыезде и домашний арест до начала судебного процесса.

— Итак, в ответ на ваше ходатайство суд готов сразу дать свой ответ. В связи с тем фактом, что счета подозреваемого арестованы, что имущество его конфисковано, и в связи с предоставлением обвинением доказательств того, что подозреваемый может предпринять попытку скрыться от правосудия, в освобождении на любых условиях - отказать. Подозреваемый и дальше, до начала судебного процесса и до его завершения, будет содержаться под стражей в одиночной камере в СИЗО.

Апеллировать к этому решению бессмысленно, не тратьте свое время.

Суд преступает к формированию жюри присяжных, за это время и защита, и обвинение должны представить суду списки свидетелей и порядок их вызова для дачи показаний.

Уведите подозреваемого в комнату ожидания, я хочу переговорить с представителями защиты и обвинения.

Когда Столярова вывели из зала суда, Баринов подозвал к себе обоих, Рыкова и Ступича и тихо сказал:

— Анатолий Станиславович, передайте Аркадию Борисовичу координаты психолога, с которой ему нужно связаться сегодня же, и вообще, дайте ему все необходимые инструкции. Нам приказано не тянуть кота за яйца, а разрулить эту ситуацию как можно быстрее. Я надеюсь, вы оба хорошо меня поняли.

Оба, и Рыков, и Ступич, кивнули, после чего Ступич вернулся к своему доверителю.

— Юрий Алексеевич, примите мои искренние извинения, Баринов явно предвзято к Вам относится, но во время процесса мы будем бороться... Сейчас мне нужно переговорить с прокурором, вероятно удастся добиться хоть какой-то поблажки для Вас, или хоть узнать, что в этом мутном деле не так. Вас отвезут обратно в СИЗО, я приду к Вам завтра с психологом, тогда обо всем договоримся и начнем работать. Вернее, я начну уже сегодня обзванивать потенциальных свидетелей защиты. Отчаиваться нельзя, это не конец, это начало.

Так Ступич говорил всем своим доверителям, и обычно он не врал, но из всякого правила рано или поздно случаются исключения.

Выйдя на улицу, зная, что конвой уже уехал с подозреваемым в СИЗО, Ступич дождался Рыкова.

— Пойдемте, поговорим в моей машине. Поверьте, в этом нет ничего предосудительного. Просто я уверен, там нам будет удобнее откровенно поговорить, и предлог есть, условия содержания Вашего доверителя в СИЗО.

Когда они сели к Рыкову в машину, и тот закрыл и заблокировал двери джипа с тонированными стеклами, он достал из портмоне визитную карточку Нестеровой Генриетты Павловны, психолога в крупнейшем реабилитационном центре.

— Слушайте и запоминайте инструкции. Через час Нестерова будет дома. Вы ей позвоните, и скажете, что Вас зовут Ступич Аркадий Борисович, что Вы доверенное лицо Столярова Юрия Алексеевича, обвиняемого по ряду статей УК РФ, и Вам нужен опытный психолог, не раз сотрудничавший со следственными органами, и при этом совершенно беспристрастный эксперт, такой как сама Нестерова. Скажете, что узнали о ней от своих коллег, отзывающихся о ней лестно, и попросите помочь Вашему доверителю. Когда она согласится...

— А она точно согласится?

— Это я Вам гарантирую. Генриетта Павловна профессионал, она в помощи не отказывает, тем более что это ее работа. Итак, когда она спросит, каков гонорар, назовете сумму. Не заморачивайтесь, позже я передам Вам деньги для этой миссии.

Итак, завтра Вы приведете ее в СИЗО к Столяру, и пусть начинает с ним работать каждый день на свое усмотрение. Это займет две-три недели, к тому моменту жюри присяжных уже будет сформировано.

Вы передадите Генриетте гонорар, заберете у нее все материалы дела и заключение о психологическом освидетельствовании, скажете, что для дачи показаний свяжитесь с ней позже, и отдадите все материалы мне, после чего поставите в известность суд, что не представите ни одного свидетеля защиты.

— Стоп! Это нарушение процессуального кодекса!

— Вовсе нет. Это было бы нарушением кодекса, но лишь в том случае, если свидетели были, но их не заявили. Если же их не было и нет... Ну, если Вы всех обзвонили и все отказались свидетельствовать в пользу мрази и убийцы, конченного подлеца, то... ну, а что Вы можете? Ничего.

— Но психолог, Нестерова, как быть с ней?

— Ее я беру на себя.

— Подождите, вас с ней что-то связывает?

— Можно сказать и так. В нерабочее время мы вместе живем.

— Вот как... И не жаль Вам подставлять любимую женщину?

— Ступич, послушайте. Да, Грач дал нам всем отмашку, и предупредил, что взял дело на личный контроль. Тут не может быть иного исхода, чем вердикт "виновен", и приговора в рамках от 25 до пожизненного в колонии строгого режима. Во-первых, потому что это справедливо, и лишь только во-вторых потому, что этого требует и ожидает Генпрокурор, приказы которого не можем оспорить ни я, ни вы.

— Именно в таком порядке? — серьезно спросил Рыкова Аркадий Борисович.

— Клянусь, что именно в таком порядке. Смотрите сами, вот фотографии из уголовного дела, предоставленного нам следаком, Зубовым, и его людьми. Так выглядел труп Мити Юдина, бизнес-партнера, а иначе говоря, помехи на пути у Столяра. "Несчастный случай" на охоте, ага. Столяра взяли, допрашивали, но тут происходит явление егеря Ратникова, взявшего на себя вину за смерть Юдина. Факт подкупа не доказали и мужик отсидел от звонка до звонка десятку и выйдя, вернулся в родные места. Там его и нашли Петр Марков и Семен Лебедев. Реальных своих имен они называть не стали, и правильно сделали, потому что есть подозрение, что Ратников сам слил их Столяру.

— Зачем?

— Хрен знает, боялся...

— Если боялся, молчал бы. Денег захотел, или действительно...

Ступич не договорил.

— Действительно что?

— Харизма такая...

— Да не смешите меня! Так вот, у Ратникова, как выяснилось, были жена и ребенок. Он готов был заговорить, указать на настоящего убийцу, и вдруг, хлоп, "повесился". А вернее, его повесили.

Смотрите! Страшно? Страшно.

— У вас же нет доказательств.

— Зато мотив у Столярова был! Его докажем!

— Как? Юдин мертв, Ратников тоже...

— Косвенно в их смерти заинтересован только Столяров, плюс мы уговариваем вдову Ратникова, обещая ей защиту, не так, как бедной Нине - вот, смотрите, это была няня Толика, сына Столярова. Она видела, как он подставлял свою бывшую жену, инсценировал покушение на себя. Петр и Семен нашли ее, уговорили рассказать обо всем, а она тут же и умерла... от яда, провоцирующего мгновенный сердечный приступ. Ее убили по его приказу. Опять же, у него был железобетонный мотив убрать ее.

— Как вы это докажете, если диска нет, записи нет?

— Запись видел Павел Кураев, частный сыщик, на которого также было совершено покушение и улика была украдена. Его показаний будет достаточно.

— Почему?

— Узнаете, а пока просто мне поверьте.

— Ладно....

— А это Василий, он был шофером и охранником у Столярова. Полюбил его вторую жену, Апполинарию Лебедеву, она от него забеременела, так его убили по приказу Столярова. Убийца сейчас отбывает срок, но показания против своего бывшего работодателя даст в обмен на УДО через пять, а не через семь лет. Что до самой Апполинарии, она расскажет присяжным, как он ее избивал, как насиловал, как убил ее ребенка, как чуть не отравил газом. А Петр Марков расскажет присяжным, как его пытались убить по приказу все того же Столяра, как тот нанял Еремеева по кличке Старшой, служившего в СИЗО, куда по своей глупости угодил Марков, чтобы совершить заказное убийство одного урода и подставить Маркова. Подстава удалась, но у Еремеева сын в беду попал, и тот попросил у Столярова денег... вернее, начал шантажировать, за что его чуть не убили. Но он рассказал на видео о заказе.

— Только позже его зарезали! Вы не можете предъявить суду присяжных такие доказательства, они незаконны.

— На обычном процессе судья бы их не принял, а у нас примет!

Потом Светлана, первая жена Столярова, расскажет всё о том, что он с ней делал и в то время, когда они были женаты, и после, что делал с детьми. Митяй, друг Апполинарии, работавший на Столяра, тоже про него все расскажет. И все поймут, что он асоциален, опасен, что он монстр, и место его на зоне!

— А Вы не боитесь освидетельствования Генриетты?

— Боюсь? Да ну что Вы! Оно же не будет предъявлено в суде! Так что, что бы там ни было, мы сможем использовать это против него на процессе. Мы привлечем такое количество свидетелей, что у жюри присяжных просто не будет иных вариантов кроме как признать Столяра виновным и отправить его чалиться на зоне, которая уже более десяти лет плачет по нему.

— Тогда зачем Вам втравливать в это дело Генриетту?

— Господи, да просто мне нужно узнать всё о его слабостях, а думая, что он работает на свою свободу, он сделает всё, что она ему скажет. Потом Вы заберете документы, отдадите их мне, а я в свою очередь придумаю, как это использовать против него наилучшим образом. Она обнажит перед нами все его слабые места и мы ударим именно туда! Помните, как говорил Жиглов, "вор должен сидеть в тюрьме!"

— Да, Жиглов прав, но он тоже верил, что вину нужно сначала доказать, а потом сажать. У нас же с вами выходит все совсем наоборот.

— Аркадий Борисович, если Вы такой совестливый, подумайте о своем гонораре, о Вашей семье, которая больше не узнает нужды, а еще о том, что Ваш доверитель больше никому не сможет навредить! Кончайте петь мне эти панегирики про справедливость. Он должен сидеть и он будет сидеть, только это будет справедливо.

Он взглянул на свои наручные часы.

— А между прочим, мы с Вами заболтались. Пора Вам звонить Генриетте, и скажите ей в точности все, что сказал Вам я, не проколитесь. Я посижу тут и послушаю, как Вы справитесь. Звоните!

Ступич покорно набрал данный ему номер телефона, и стал слушать протяжные гудки.

Ответ последовал после третьего гудка (Ступич в тайне надеялся, что он не последует вовсе). Низкий грудной женский голос шепнул в трубку:

— Слушаю.

— Генриетта Павловна Нестерова?

— Это я, а кто спрашивает?

— Я адвокат по уголовным делам, меня зовут Аркадий Борисович Ступич, и мне Вас рекомендовали мои коллеги...

Аркадий Борисович сделал паузу, страшась неизбежного, как ему казалось, вопроса о том, что это были за коллеги, но этого вопроса не последовало, зато последовал другой:

— И чем я могу быть Вам полезна?

— Дело вот в чем: сейчас я назначен... я представляю одного еще недавно богатого и влиятельного человека, у которого теперь нет денег даже на платного адвоката. Изучив обвинения против него, я подумал, что было бы правильно привлечь к этому делу психолога. Мне подумалось, что психологическое освидетельствование тут очень важно и может сыграть в этом деле ключевую роль. Мне сказали, что Вы эксперт по работе с такими...

— Пациентами. Что же, я не стану спрашивать имя Вашего доверителя, чтобы не искушать себя, иначе точно залезу в Интернет, начну читать, стану предвзята. Поэтому мы с Вами поступим так: где сейчас обвиняемый?

— В СИЗО.

— В СИЗО... Скиньте мне смской адрес, и расписание приемных часов, а лучше назовите удобное для Вас время. Встречаемся завтра у изолятора и на месте я сразу смогу составить частично беспристрастный портрет моего нового пациента. Ах да, оплата моего труда... станет проблемой?

— Нет, у моего доверителя есть возможность заплатить Вам, учитывая, что от Вашего вердикта, и в последствии от Ваших показаний в суде, надеюсь, что на стороне защиты, будет очень многое зависеть. О какой сумме идет речь?

— Я беру сто тысяч рублей за полный курс занятий с обвиняемым, за свои выводы, и за психологическое освидетельствование.

— Вы эти деньги получите. Вам нужен аванс? - сам не зная, зачем, спросил Аркадий Борисович, игнорируя страшные рожи, которые строил ему прокурор в эту же секунду.

— Нет, я работаю без предоплаты, но хочу, чтоб Вы знали – после завтрашней встречи я обязательно наведу о Вас справки, уважаемый господин Ступич. Мне важна моя репутация и репутация тех, с кем я работаю.

— А как насчет репутации пациента?

— Она не важна, выводы я делаю сама, на основании собственных суждений и наблюдений. Мне много раз говорили, как защитники, так и обвинители об обвиняемом одно, а я в итоге видела совсем другое. Поэтому я больше не прислушиваюсь к мнению предвзятых сторон, у меня есть свои мозги, и я умею ими пользоваться. Мы встречаемся во сколько?

— В двенадцать у внешнего периметра КПП изолятора.

— Я там буду вовремя, всего хорошего, до завтра. И Вы тоже не опаздывайте.

— До завтра, госпожа Нестерова.

Но Генриетта к тому моменту уже повесила трубку.

Первое, что зафиксировал разум Юрия в одиночке, было то, что на ужин дали похлебку, пригодную для крыс, хлеб с плесенью, и воду, будто набранную из болота. Второе, что сразу после этого потушили свет. Третье, что в камере стало невыносимо холодно, а укрыться было нечем. Матрас был словно доски, но стоило ему вытянуться на нем, и закрыть глаза, как свет резко включили снова. Он лежал и моргал, но стоило глазам привыкнуть к слепящему свету, как он погас. Мерцание продолжилось, и стало ясно, что заснуть в любом случае не выйдет. А на фоне мерцания в камере царила мертвая тишина, и вот она давила на психику похлеще мерцания. Пришлось сжаться в комок в углу камеры, но там было так холодно, что в итоге пришлось вернуться на матрас. Сначала хотелось колотить в дверь кулаками и... умолять. Но Юрий Столяров никого никогда умолять не станет, не дождутся. Закрыв лицо руками, попытался выключиться от всего окружающего, даже от мерцания, голода и холода, и хоть немного отдохнуть. Только стоило отключиться от внешнего, включился внутренний голос и он твердил: "Ты проиграл, и теперь ты больше никогда не увидишь Толика! У всех будет жизнь, а у тебя не будет!" Внутренний голос враг, сказал себе Юрий и выключил его. Только наедине с собой стало еще хуже, и голос пришлось вернуть обратно. Игнорируя страх того, что такими темпами он за неделю сойдет с ума, а дурдом хуже, чем зона, на зоне больше шансов остаться собой, не потерять себя, Столяров решил пока что убедить свой внутренний голос, что тот не прав, ведь Ступич явно на его стороне. "Нельзя никому доверять!" - упрямо твердил голос. Но в одиночке в СИЗО почему-то оказалось, что довериться хоть кому-то - жизненно необходимо.

***

Ручные часы Ступича показывали без одной минуты полдень чудного летнего денька, когда неожиданно прямо рядом с ним материализовалась пышечка среднего роста, с очень аппетитно-сексуальным телосложением, с длинными темными волосами почти до пояса, свободно ниспадавшими по ее плечам, словно темные струи горной реки, с пронзительно-голубыми глазами, густыми бровями, которые она частично выщипывала, румянцем на щеках, причем природным, и без грамма макияжа. Появившуюся женщину легко можно было назвать красавицей, но еще больше привлекало в ней не это, а тот внутренний свет, который от нее исходил.

— Я Генриетта Нестерова, а Вы значит Аркадий Борисович Ступич. Я не таким Вас себе представляла.

— А каким? — с нескрываемым любопытством спросил Аркадий.

— Ну, старше, более серьезным, но в остальном Вы соответствуете. Идем?

— Идемте, мой доверитель ждет нас.

Когда их проводили в комнату для свиданий, задержанный находился там вот уже полчаса. Утром надзиратель заставил его раздеться, окатил ледяной водой, бросил маленькое полотенце и велел обтереться, потом кинул одежду для постоянных обитателей СИЗО, и пригрозил:

— Начнешь жаловаться докторице или адвокатишке на питание и мерцание, переведу в карцер, и только на воду утром и вечером, так что не бухти. Надевай и пошли. Да побыстрее, иначе придется придать тебе техническое ускорение с помощью нескольких пинков туда, где больно, но следов невооруженным глазом обнаружить нельзя. Не искушай меня, иначе потом вообще не сможешь есть, и разгибаться будешь с воем. Шевели клешнями!

Можно было податься вперед и вцепиться зубами ублюдку в бедро, но тогда не дадут увидеться с адвокатом... заманчиво, но не стоит.

Пришлось быстро одеться, встать по стойке смирно с руками на затылке лицом к стене, и снова ощутить холодный метал наручников. Надзиратель так дернул цепь, что плечи обдало огнем. От неожиданности и болевого шока начали слезиться глаза, но Столяров по жизни был бойцом, виду не показал, вообще.

И вот уже полчаса его держали тут, чтобы следы пыток не были столь очевидны.

— Принесите нам горячего чаю, — тихо попросила Генриетта, обратив внимание на то, что закованные в наручники руки обвиняемого мелко дрожали от холода.

Но им принесли только две чашки, ей и Ступичу.

— Нужна еще одна, — негромко, ровным голосом попросила Нестерова.

— Для него не положено, — резко сказала женщина-конвоир.

— Я настаиваю, также как и на том, чтобы разговор был конфиденциален, я психолог, и на моих занятиях с обвиняемым никогда не присутствуют посторонние. И еще, немедленно включите отопление, я тут мерзнуть не собираюсь. Немедленно! — приказала она тоном, не терпящим возражений.

И, о чудо, мужчине принесли кружку с горячим чаем, и через несколько минут в допросной стало значительно теплее.

— Вы хотите, чтобы и я ушел? — спросил Ступич, памятуя об инструкциях Рыкова, которого, изучая Генриетту, Аркадий начинал понимать все больше; нет шансов, узнав ее поближе, не полюбить ее всем сердцем. Поэтому Рыков и посоветовал ее: возможность заработать своим трудом сто тысяч рублей за три недели на дороге не валяется, а на основной работе, в реабилитационном центре Генриетта зарабатывала значительно меньше в месяц.

— Да, — кивнула психолог, не отводя глаз от нового пациента, который упорно не поднимал на нее глаз. Уже эта небольшая деталь не понравилась Генриетте. Она всегда знала, что красива, что привлекает мужское внимание. Так с чего бы этому вполне здоровому мужику, который провел в изоляторе меньше суток, и явно не испытал на себе никакого негативного физического воздействия, даже не заметить, что рядом находится привлекательная особь противоположного пола, — Вы можете идти, эти беседы конфиденциальны, до свидания.

— До свидания, Генриетта Павловна.

Генриетта дождалась, пока за адвокатом закроется дверь, и обратилась к сидящему неподвижно в каком-то ступоре обвиняемому.

— Меня зовут Генриетта Павловна Нестерова, Вы можете называть меня по имени. А как Вас зовут?

Ничто не изменилось в позе сидящего перед ней мужчины, кроме того, что он стал чаще моргать.

— Как мне к Вам обращаться? — попробовала снова психолог, и на этот раз ей ответили.

— Юрий, — негромко ответил он, продолжая часто моргать, не поднимая на нее глаза.

— Так, хорошо. Сколько Вам лет, Юрий?

Он лишь резко отрицающе мотнул головой в сторону и снова замер, часто моргая.

Генриетта достала блокнот и сделала в нем пару записей, потом задала новый вопрос:

— Вы считаете заслуженным то, что попали под арест?

— Нет!

Вот на этот раз ответ последовал сразу. Вопрос задел его, подумала Генриетта, и сделала новую пометку в блокноте. А также она отметила про себя, что у него явно на лицо привычка во всем себя оправдывать. "Его или мало хвалили родители в детстве, или у него не было родителей", — сделала пометку психолог в своем блокноте.

На следующие несколько вопросов ("были ли Вы женаты?", "есть ли у Вас дети?", "Крупным ли был Ваш капитал?" и так далее) он отвечал нервно, пальцы все время сжимались в кулаки, и он, как волк, показывал ей зубы, и Генриетта сделала для себя еще некоторые выводы из того, как он отвечал больше, чем из того, что именно.

Так прошел час, потом второй, потом третий. Третью кружку с горячим чаем спустя Юрий стал чаще смотреть на нее, чем мимо нее, уже не вниз и в бок, а все же изредка встречаться с ней взглядом.

Но все равно Генриетта так и не заметила в его взгляде чисто мужской оценки самой себя и в голове проскользнула мысль, "или он не той ориентации, или..." И вот это самое "или" не давало Генриетте остановиться.

Беседа длилась уже шесть часов, когда Генриетте в голову пришел один стандартный для таких ситуаций вопрос:

— Юра, скажите, а по чему Вы стали бы более всего тосковать в случае негативного для себя исхода предстоящего процесса?

Такие вопросы были призваны вывести человека на эмоции, к примеру вызвать гнев, или вспышку агрессии, злости, или обвинение в ее адрес за такое предположение, или...

— По чему? Да нет... не знаю. По сыну тоскую... из-за него мстил этой овце Светке... дура она, выбрала себе "мужа" (он просто ухмыльнулся, и одновременно чаще моргал)... ничтожество продажное, уродец, жаль... жаль, что завалить его не получилось... слаще было бы... Эх, дура! Все бабы дуры, и всегда верят не тем, кому следует, всегда... Стервы все... Все зло нам, мужикам, от баб!

— А как же сама жизнь? Ваша мама...

— Не тронь мою мать, слышишь?

Впервые за шесть часов у него пошла яркая реакция, болезненная, острая, личная. Но через миг он закрылся. Словно черепаха в панцирь спряталась, или улитка в свою раковину уползла быстро. Раз, и на все замочки со щелчком затворилась дверка, ведущая к его душе.

На сегодня беседу можно было заканчивать, больше он не откроется, это было Генриетте очевидно.

Но, прежде чем объявить об окончании беседы, Нестерова повторила, что Юрию ради своего же блага стоит разговаривать с ней, иначе у защиты может не быть козырей в рукаве, на что он снова поднял на нее глаза и спросил:

— Сегодня на этом все, да?

— Да... А что?

— Давайте, я Вам что-нибудь расскажу. Про то, как все предают. Вам понравится. Вот моя вторая жена...

Выражение его глаз изменилось, стало болезненным, и одновременно там плескалась не изжившая себя обида.

— Вот она была любима, а сама... сама не любила. Она все больше по холопам была, шлюха! И остра на язык! Да, вот все время то кусала, то жалила, унижала, грязью поливала... не меня любила... всем давала, а я на все ради нее, не считая, всем с ней делился, думал, ну а как, полюбит, а она... Вот говорят же, что молодая хочет детей... А эта не хотела... Ну, от меня не хотела, совсем... Она мне потом сказала, перед тем, как я ее бить стал... она вообще тогда брюхатая была, не от меня. Или думала, что не от меня, или я думал... Фигня! Я думал, они знают всегда, а ни фига! Она не знала, или врала... я не знаю, но она вдруг на вопрос, мой он или не мой, говорит "мне жаль, но..." Ну, думаю, нагуляла, стерва, убью! А она договаривает, "но он от тебя, твой ребенок!" Вот так! Типа, такая ты гадость, Юрка, что и ребенок от тебя - гадость! Жаль ей, что он - мой, понимаешь? Я и дал ей кулаком в живот... а потом... газку ей организовал, ага... Она там чего-то лепетала про "Юра, так нельзя!" Да-да-да, а как она со мной, так можно, да???

Он снова встретился с Генриеттой взглядом, и понял, умом, сразу, что вот это все было лишнее.

— Думаю, на сегодня хватит, — серьезно снова сказала Нестерова, чувствуя глубокую неприязнь к этому... гаду.

— Ну, я могу про хорошее... что было хорошего?... Я ее на самолете катал, а сына на яхте, им нравилось... хотя ей только самолет, а вот сыну было хорошо - со мной. Точно было хорошо со мной! А мне было хорошо с ним и никто не портил... без баб...

Он снова заглядывает ей в глаза, тянет время, но Генриетта уже нажала кнопку, вошел надзиратель, она встала, и собралась уходить, а он попросил еще чаю...

Но Нестерова ушла, не говоря более ни слова. Ей нужно было переварить полученную информацию, а он знал, что сейчас снова будет несъедобная еда, вода не для питья, холод и мерцание, и пытался хоть немного оттянуть этот момент... Но слабость нельзя показывать ни в коем случае, затравят.

Впервые за долгое время Генриетте снились кошмары про убитых детей, и на утро она была близка к тому, чтобы вообще отказаться от участия в этом деле. Удержал ее от этого шага только один момент: то, как отчаянно он стал болтать в конце, могло значить только одно, к нему применяют какие-то методы воздействия, которые мучают его больше, чем выматывающие разговоры с ней.

Его не бьют, не насилуют, вероятнее всего не кормят и вероятно не дают спать. Что же, сказать, что он заслужил это, ничего не сказать.

И все-таки ее природная человечность не позволила ей бросить лишь только начатое дело, и деньги не были решающим фактором. Они не были фактором вообще. "Я хотел давать, а был им не нужен". Что-то в этой фразе мучило Генриетту с вечера до утра. Что-то... что-то... Как будто ребенок в песочнице, у которого крутые игрушки и он не прячет их, а хочет ими делиться, но другие дети не хотят играть с ним, и поэтому им плевать на эти шикарные игрушки. Тоска по сыну, воспоминания о времени вместе... "без баб".

Генриетта взяла в руки материалы его дела и прочла его имя полностью: Столяров Юрий Алексеевич. Не желавший говорить об отце, а уж тем более о матери.

Травма... с ними связаны травмирующие воспоминания...

Нестерова стала читать предварительные показания свидетелей обвинения. В показаниях бывшей второй жены Юрия постоянно повторялось "вспышки агрессии и гнева, мог сорваться из-за пропажи дорогой игрушки (часов), хотел, чтобы все было по его, носился со своим "хочу"..."

СТОП! А не тут ли собака зарыта, спросила себя Генриетта. Это похоже на ПТСР, причем с такими последствиями, что мама не горюй.

Быстро Нестерова перечитала еще одни показания, возлюбленного Апполинарии, Митяя: "Он все время парил мозг тем, что сам знает, как воспитать из сына мужика. Привязанность его к матери считал недопустимой слабостью. Все время заливал, что мальчик должен терпеть боль, ничего не бояться, давать сдачи, самостоятельно принимать решения..."

Так, тут явно зеркалил своего батю... "Мальчик должен терпеть боль". Ну ни фига себе заява... Это что же делал с ним родной отец?... И почему общение с ним оставляло ощущение разговора с одиноким и озлобленным детдомовцем?

Вопросов больше, чем ответов.

Но теперь Генриетта поняла, что точно не может сейчас все бросить... Вернее, она не может его бросить, не может потому, что...

Глядя в зеркало, она печально сказала своему отражению:

— Потому что его все бросали. Все-все, вплоть до родителей. Вернее, начиная с родителей. С батей вот там все более или менее ясно; и злоба на всех "баб" оттуда же, а вот с мамой... с мамой все сложнее, от этого тупая ревность к матери сына, не смотря на то, что она была его женой... Недоласканый, недолюбленный, если вообще... Одинокий, тоскующий, готовый тянуться даже к психологу, беседующему с ним в СИЗО... Докажу ему, что не все женщины предают. Нет, не могу его бросить.

И ровно в полдень Генриетта снова стояла у КПП районного следственного изолятора города Москвы.

А вторая ночь Юрию Столярову далась еще тяжелее первой, потому что к утру он чувствовал, что слепнет, а голова страшно болела от вынужденной бессонницы.

Поэтому первое, о чем он попросил Генриетту днем была таблетка обезболивающего. Она дала, хоть это и было нарушением правил, причем вопиющим. Но этот маленький жест добра вывел их общение из формального «обычный вопрос-странный ответ» на несколько иной уровень. Общение стало доверительнее, Генриетта, которую ее гражданский муж звал нежно Рита, и больше никто ее так не называл, начала нащупывать контакт с задержанным, стала видеть в нем человека, а не конченного монстра, коим он ей показался в первый день.

Она стала с помощью различных тестов, даже гипноза, изучать причины его ПТСР, то, что стало корнем всех бед. И тут было что-то большее, чем просто жестокое обращение с ребенком, домашнее насилие, и так далее. Она выяснила, что у него частичная клаустрофобия, частичный страх темноты, явный страх замерзнуть, при этом он очень выносливый... Странное сочетание.

Чем больше ей удавалось выяснить, тем более ясно ей становилось то, каким будет вывод, который она собиралась описать в своем психологическом освидетельствовании.

По ее мнению ей нужно было не двадцать, а хотя бы тридцать дней поработать с Юрием, но на девятнадцатый день Ступич сообщил, что жюри присяжных практически сформировано, и разбирательство начнется уже через три дня.

— Аркадий Борисович, Вы должны дать мне больше времени!

— Мне жаль, Генриетта Павловна, но у Вас его нет.

— Слушайте, я докопалась уже до очень многого, но главное я пока нарыть не могу. Дело в том, что он отказывается, даже под гипнозом, говорить о матери. Вы должны выяснить, что именно случилось, куда она делась! Это важно для этого дела! Аркадий Борисович, это же Ваш ДОЛГ!

— Послушайте, Генриетта Павловна, завтра будет ваш последний день, завтра утром я передам Вам Ваш гонорар. После этого отдайте мне все Ваши заметки, психологическое освидетельствование, и можете быть свободны, спасибо за сотрудничество.

— Подождите, а как же мои свидетельские показания? Мне нужно подготовиться…

— У Вас будет время подготовиться, после того, как Вам придет повестка в суд о даче показаний, а пока материалы побудут у меня.

— Хорошо. У меня одна просьба.

— Говорите.

— Постарайтесь договориться с начальником изолятора, чтобы, первое, хоть на ночь снимали наручники, и второе, чтобы не морозили камеру, иначе суда не будет.

— В смысле, суда не будет?

— У обвиняемого хронический пиелонефрит, который вероятно спровоцировать постоянным переохлаждением. Если при остром приступе ему не окажут своевременную медицинскую помощь, утром они найдут хладный труп обвиняемого, а не его самого. Теперь Вы меня поняли?

— Понял.

— В общем, делайте свою работу! А я пока пойду делать свою.

— Можно мне... час поспать?

— Спите, Юрий Алексеевич, и простите, что так и не добилась... чтобы снимали наручники.

Он уже не слышит, отключка наступает мгновенно. Карие глаза закрываются и... хлоп... он уже погрузился в глубокий сон.

Генриетта так и не смогла убедить его признаться ей, что в СИЗО ему не позволяют спать.

Она поняла, что ему явно угрожали за это чем-то еще более… неприятным, поэтому перестала настаивать на том, чтобы он рассказал ей, что это, но последнюю неделю стала давать ему час поспать.

Генриетта надеялась, что с момента начала судебного процесса пытки холодом, голодом, жаждой и бессонницей прекратятся, ведь присяжные не должны видеть его таким, изможденным и с распухшими до невероятных размеров запястьями, с негнущимися пальцами, синяками под глазами, похудевшим за три недели почти на тридцать кило, и вообще уже больше похожем на покойника, чем на живого человека. Она надеялась, но верить и надеяться, это не одно и тоже.

Получив свой гонорар, Генриетта отдала Ступичу все, о чем он просил, в том числе и полностью написанное освидетельствование, и решила ждать повестки в суд. Сказал же Аркадий, что она успеет подготовиться.

Теперь она ждала, когда же из командировки вернется Анатолий. Пока же Рыков отзванивался ей каждое утро и каждый вечер, узнавал, как она, поддерживал.

Когда начался суд над Столяровым, Генриетта хотела просто поприсутствовать в зале суда, но ее не пустили, объяснив это тем, что на процесс не допускаются потенциальные свидетели защиты. Звучало странно, но приходилось принять эту ситуацию.

Плюс теперь Рита с особым нетерпением ждала возвращения Рыкова, так как собиралась сообщить ему потрясающую новость, она беременна.

Только любимый звонил регулярно, а все никак не приезжал.

В первый же день разбирательства Рыков предоставил Баринову список свидетелей обвинения и предварительный порядок их вызова в суд для дачи показаний, а Ступич объявил, что защита не предоставит списка, ибо ни один свидетель не был найден.

Тогда сидевший на скамье подсудимых Юра Столяров шепотом спросил своего адвоката, почему же тот утверждает, что свидетелей нет, ведь психолог, Генриетта...

— Я не хотел расстраивать Вас раньше времени, Юрий Алексеевич, я надеялся, что смогу убедить ее передумать, но она отдала мне все документы, освидетельствование, и отказалась давать показания в Вашу пользу. Простите.

Столяров в ответ только оскалился и пожал плечами. Бабам нельзя верить, все равно предадут. А ведь так в уши пела, что не кинет; врала. Черт, вот же бес попутал ей довериться. Даже глаза рукавом не потереть, наручники не снимают, скоро руки перестанут слушаться совсем...

Старшина жюри присяжных, Толмачев Геннадий Николаевич, посмотрел на подсудимого со с трудом скрываемой неприязнью во взгляде. Все в этом человеке кричало ему, что это преступник, не заслуживающий никакого снисхождения. И даже этот факт, что защита не нашла ни единого свидетеля, готового хоть слово сказать в его пользу, в пользу обвиняемого, лишь подтверждал первое впечатление, которое сложилось у старшины присяжных. Гадина, которую следует раздавить. И Толмачев поклялся себе, что сделает все, чтобы вердикт "виновен" в итоге был вынесен однозначный.

Когда Рыков начал перечислять статьи обвинения, имена жертв, описывать совершенные обвиняемым преступления, обращаясь к присяжным, неприязнь Толмачева перешла в ненависть. Однажды давно его дочь подверглась жестокому обращению со стороны своего мужа, он даже насиловал ее. И Толмачев ненавидел недомужиков, которые на это способны.

"Жаль, что у нас в стране мораторий на смертную казнь", — думал Геннадий Николаевич, не отрываясь глядя на выглядевшего растерянным и подавленным Столярова.

Речь Ступича по сравнению с речью Рыкова была блеклой и неубедительной.

Первым свидетелем обвинения стал Петр Витальевич Марков.

В тот первый день казалось, что процесс не продлится и месяца, но на деле все вышло не так. Не смотря на рог изобилия в том, сколько было у обвинения свидетелей, косвенных улик, улик, которые по закону не могли бы быть приняты в суде, но в отношение которых судья Баринов все равно делал исключение и разрешал вносить улики в протокол суда, единения в стане присяжных все равно не было, и заседания переносили, потом назначались новые, допросы свидетелей продолжались, обвинение снова и снова предоставляло доказательства вины Столярова, но снова и снова хоть у одного присяжного возникало разумное сомнение.

Так продолжалось уже шесть месяцев, и у всех участников процесса начали сдавать нервы, даже у судьи Баринова, которому каждый день стал названивать Грачев, и настаивать на том, чтобы процесс завершился не позже конца февраля-начала марта.

Судья стал давить на адвоката и прокурора, требуя как можно скорее убедить присяжных вынести единогласно обвинительный приговор.

Тогда Рыков снова позвал Ступича в свою машину.

— Аркадий Борисович, есть у Вас какие-нибудь мысли? Что нам делать?

— Анатолий Станиславович, Вы же понимаете, что есть только один путь разобраться со всем этим раз и навсегда. Вы должны добиться от моего доверителя чистосердечного признания.

Изучите еще раз освидетельствование, заметки Нестеровой. Я думаю, что ответ – там.

Рыков вытащил из портфеля папку с документами, предоставленными Нестеровой, и долго в них рылся. И вдруг...

— Эврика! Нашел! Аркадий, Вы гений! Я теперь точно знаю, как нам засадить Столяра по полной! И как я раньше этого не заметил... Теперь-то я знаю, как надавить на это мурло так, чтобы он сам во всем сознался!

— Тогда действуйте, а то правда сил больше никаких нет терпеть этот Ад.

Итак, финальное заседание было назначено на двадцатое февраля, и оно было полностью открытым. Рыков думал, что предусмотрел буквально все, но была одна вещь, которую он предусмотреть не мог: в зале суда он внезапно увидел свою любимую женщину... уже вполне глубоко беременную и смотрящую на него с таким выражением, будто она увидела ожившего мертвеца.

Но увидев Риту среди пришедших на процесс, да еще беременную, Анатолий Станиславович совершенно укрепился в своем желании раздавить к чертовой матери урода, из-за которого он более полугода не был рядом с любимой женщиной.

— Встать, суд идет!

— Итак, у обвинения остались еще аргументы, или прокурор готов произнести заключительную речь?

— Обвинение просит вызвать в качестве свидетеля – обвиняемого, Столярова Юрия Алексеевича!

— Возражает ли адвокат защиты?

— Нет, Ваша честь.

— Возражает ли сам обвиняемый?

Юрий поднялся и тихо ответил:

— Нет, Ваша Честь.

— Тогда приведите свидетеля к присяге.

Допрос длится уже час, Рыков подходит к сути медленно и постепенно, готовя почву для нанесения решающего удара, но пока делает это очень обстоятельно и поэтапно.

И тут он задает обвиняемому сакраментальный вопрос:

— Признаете ли Вы себя виновным по следующим пунктам обвинения...

Рыков спокойно перечисляет их по одному, давая Юрию возможность много раз произнести "не признаю".

— Итак, получается, что Вас, Юрий Алексеевич, оклеветали, Вы ни на кого не покушались, и никого не убивали, Ваш бизнес не был криминален, и вообще Вы ангел с крыльями, а все наши свидетели твари лживые, так?

— Да, так!

— Прекрасно! Великолепно! Тогда как же Вы объясните тот факт, что ни один человек не вызвался выступить в Вашу защиту? Как Вы объясните тот факт, что работавшая с Вами три недели психолог Нестерова открестилась от Вас? Почему, как по-Вашему, в психологическом освидетельствовании она написала, "Опасный, асоциальный тип, с садистскими наклонностями, тиран, женоненавистник, склонный к доминированию, психопат, вероятно социопат с явно выраженным биполярным расстройством; рекомендую изолировать от здорового социума", и тут приписка, "строгач по нему плачет". Как Вы думаете, почему?

— Это все вранье! Этого не может быть! Она не могла написать ничего подобного!

— Читайте!

— Нет, это не ее почерк! Это Вы сами написали, за нее! Вы ее подставили!

— С какой стати я стал бы подставлять свою жену, тем более беременную? У Вас, Юрий Алексеевич, явно еще и паранойя, Вы верите в теории заговоров, так ведь?

Думаете, что нас на Вас натравили? А может все гораздо проще? Добеспредельничались! Нельзя безнаказанно убивать, заказывать, насиловать, играть живыми людьми. Вы заигрались в Бога, Юрий Алексеевич! Компенсация за то, что Вы не нужны были даже...

И в этот момент Генриетта хотела встать и заорать в голос, "Нет, Толик, не надо! Я умоляю тебя, не делай этого, родной!", только сил у нее не хватило даже на то, чтобы подняться, ноги отказывались держать ее вес.

— Даже той, которая Вас родила?

— Заткнись, урод! — прошипел уже почти совершенно не контролирующий себя Столяров.

— А что, все логично, даже несчастная, подарившая Вам жизнь, поняла, что мир был бы лучше, кабы она сделала аборт!

— Ах ты тварь!

Конвой успел схватить Юрия до того, как тот напал на прокурора.

— Может быть, я и тварь, но только трус поднимает руку на женщину, а тем более бьет ее ногами! Только трус боится чуланов и темноты, а сам чуть не угробил маленького ребенка, погубил ребенка бывшей жены, несет после себя только разрушение! Забеспредельничавшийся трус, которого драл отец и драл по делу! Хлюпик! Слабак!

Рыков и все-все-все слышали этот звук, звук переламываемых костей, и чувствовали запах крови... Анатолий Станиславович знал, что теперь осталось совсем чуть-чуть. Еще несколько правильно подобранных слов, и все, раздастся хруст, шея будет свернута и... Столяров признается даже в том, чего не совершал в помине.

Генриетта в ужасе шептала "Толечка, не надо!", но это не помогло, Рыков пошел до конца.

— Да, сколько хороших людей из-за тебя, подонка, умерло! А могли бы жить, коли твоя мать приняла бы верное решение, узнав, что тобой брюхата!

— Заткнись!

— Ну-ну, повезло тебе, что у нас мораторий на смертную казнь, не то лично бы потребовал тебе вышку! Мудак безмозглый!

И все... треснуло, хрустнуло, кровью запахло сильнее...

Наверное, это впервые в жизни, когда настолько явно я чувствую, что такое рухнувшие на голову небеса. Глаза слезятся, в ушах шумит, страшная перед мной поднимается багровая пелена, и весь мир затягивает эта пелена. Я не чувствовал того же, когда отец орал, что мать хотела меня убить; когда это ничтожество Левушка, которого я удавил своими руками, говорил, что Пашка его трахнула, чтобы посадить меня; когда Пашка... Сдохнуть может прямо сейчас? Батя был прав, верить никому нельзя, вся спина в ранах от воткнутых ножей... Не могу больше, не могу! Это я слабак? Это я дурак? Да они все марионетки, а я кукловод, я не позволю им, все будет так, как я хочу! Я умнее их, умнее, я это докажу!!!

Толмачев и все остальные одиннадцать человек своими ушами слышали волчий рык. А потом он сменился потоком слов.

— Кто дурак? Я дурак? Да это я, я пристрелил этого никчемного мажора Митеньку, все время путавшегося у меня под ногами, и мешавшего мне просто делать деньги, зато он мнил себя стратегом, чмо сраное, за что и получил пулю в сердце! Пускай стрелял я сзади, промахиваться не собирался! У меня и мотив был, зато тут так удачно подвернулся свидетель, за крутую мзду не отказавшийся от роли козлика отпущения! Десять лет за меня сидел, а потом, когда эти мудачки стали под меня копать, сам меня предупредил, а вы даже его собачью смерть пришить мне не могли! А это по моей воле его подвесили! Все, все по моей! И Светку-сучку этот Кураев, слабак, прессовал, чтобы дочу свою спасти, ведь всем, всем своя рубашка ближе к телу! А эта продажная тварь с колонии, где Светка чалилась, ребенка мне продала Светки, потом каялась, лживая ехидна! Все вы за мои деньги, или за что-нибудь, что было нужно от меня ВАМ, на любую подлость пошли бы, Светка за сына со мной спала, как последняя шлюха, а ее подружка травила ее, чтоб ее дочку у нее украсть, а придумал все это я!

Плотину прорвало напрочь, нету сил остановиться, замолчать. Боль глушит, отчаяние словно речка, вышло из берегов. Не могу больше, вообще! Пускай уже приговор, этап, колония, лишь бы подальше отсюда; да хоть бы и в Ад, теперь уже все едино.

Толмачев знал, что теперь у него никакого недосчета не будет точно. Торжествовал ли он? В какой-то степени... Но впервые за весь процесс, более чем за шесть месяцев, ему одновременно казалось, что чужая боль рвет ему сознание на части.

Присяжные удалились на свое финальное обсуждение, а Анатолий Станиславович сидел как пришибленный. Радоваться тому, что стало полной его победой, не получалось. Он только что получил записку от Риты: "Ты чудовище, подонок, ты даже подделал мой почерк, использовал меня, ненавижу!"

Но убивало все-таки не столько это, сколько отчаянный столяровский вой, терзавший теперь его разум и его душу. Перегнул палку, перегнул! Да, выполнил приказ Грачева, даже, можно сказать, перевыполнил...

Присяжные вернулись через десять минут и старшина передал судье единогласное решение: присяжные заседатели признали подсудимого виновным по всем пунктам обвинения.

После чего Баринов обратился к Рыкову с вопросом, собирается ли обвинение требовать пожизненного для осужденного.

— Нет, Ваша Честь, обвинение на пожизненном заключении настаивать не будет.

— Тогда суд оглашает приговор – Столярова Юрия Алексеевича приговорить к двадцати пяти годам заключения в колонии строгого режима. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Осужденный, Вам понятен приговор?

В ответ Константин Евгеньевич услышал только тихое рычание.

— Хорошо, в таком случае увести осужденного и отправить к месту отбывания назначенного наказания.

Баринов решил трактовать рычание как сигнал, что осужденный понял.

— Константин Евгеньевич, на два слова.

В коридоре его ждал Рыков.

— Анатолий Станиславович, чего изволите?

— Поздравляю! Думаю, Грач останется доволен. У меня к Вам просьба.

— Какая?

— Поменяйте место отбывания наказания для Столяра.

— На что?

— На колонию во Владимирской Области.

— К Пахомову и Денисову?

— Именно к ним.

— Не слишком мягко?

— Костя, я прошу!

— Ладно, Толь, будь по-твоему.

Куда меня ведут, зачем, кажется, уже совершенно не имеет значения. Теперь уже все едино. Двадцать пять... а мне всего тридцать-семь. Сейчас бы сдохнуть, но упрямство не позволит. Начинаю новую жизнь... зека на зоне, сам не знаю, где, да разве это важно... не думаю.

— Толя!

— Рита! Господи, дождалась! Я думал, ты ушла, насовсем ушла...

— А я думала, ты продался, с потрохами продался. Но хватило человечности не ломать человека уж до конца. Я знаю, ты не стал настаивать на ПЖ, не позволил отправить его в Сибирь... может, это спасет ему жизнь. Но ЭТО ВООБЩЕ НЕ ДОЛЖНО БЫЛО СЛУЧИТЬСЯ!!! Ты подставил меня, Толя, подставил, приказав Ступичу нанять именно меня!

К чему это все и почему??? Почему, Толя? Я заслуживаю ответа!

— Грач... Борис Борисович Грачев, Генпрокурор РФ, приказал нам всем безжалостно топить Столяра. И да, я приказал Ступичу нанять именно тебя, ты лучшая, я всегда знал это, чтобы потом воспользоваться твоими наработками...

— И уничтожить человека вместо того, чтобы спасать его!!

— Не преувеличивай, Рит!

— А я не преувеличиваю, Толя, я ПРЕУМЕНЬШАЮ! Я ведь так и не узнала, что там с матерью у него было...

— А ты хочешь узнать?

— Да, хочу!

— Уверена?

— Абсолютно!

— Ну держи.

— Что это?

— Читай, узнаешь. Это печальная история совсем недолгой жизни девушки Марии Салтыковой.

— Кто она?

Толя смотрит на Риту с недоумением.

— Мать Столяра.

Присев на скамейку в сквере, Рита быстро прочитала все, что было в деле. К концу ее душили слезы.

— Как ты... зная об этом... как ты мог доводить его во время перекрестного допроса? Как? Как у тебя язык не отсох? Ты знал, что она его и правда чуть не убила... Знал, что кинула новорожденного зимой ночью в лесу в сугроб... голенького... и ушла, а он потом узнал от родного... так называемого... отца... когда ему было шесть! Я была права! Насчет травм, насчет ПТСР, насчет ребенка... Господи, я же была ПРАВА! Мы таких как он в своих центрах лечим... реабилитируем... А ему двадцать пять лет выживать на строгой зоне, думая, что я его предала... Господи, за что мне это?!?

Она уже чуть ни рвала на себе волосы.

— Рит, он не будет думать, что ты предала. Я сунул записку ему в карман. Я признаюсь там, что подставил его я, и тебя тоже. Что ты ничего не знала. Рит, прошу, не уходи от меня.

— Ты должен был знать, что потеряешь меня, согласившись сделать то, чего хотел Грач. Прощай, Толя, и помни - я запрещаю тебе приближаться к ребенку, когда он родится. Он мой и ничей больше. Продажный прокурор в качестве бати ему не нужен. Прощай.

Она шла из сквера, а Анатолий обессиленно сидел на скамейке и обреченно смотрел ей в след.

***

Ступич получил свои деньги, полмиллиона долларов, но от развода его это не спасло.

Толмачев вернулся к жене и сыну, и к дочери, радостный, рассказывал им о своей победе, а ночью встал, наглотался снотворного, а утром в ванной его нашла жена, тело уже начало коченеть.

Вячеслав Андреевич Вяземский, юрист по гражданским делам, узнал из криминальной хроники, что суд над однажды нанявшим его Столяровым закончился приговором в четверть века и придумал, как воспользоваться придержанной им информацией наиболее продуктивным для себя способом, и он набрал номер телефона Дмитрия Ярцева. Ярцев оказался сговорчивым и избежал инцеста.

***

В поезде, в спец вагоне, все спали, никто не лез, а мне хотелось. Вызов сейчас стал бы стимулом. Опустив руку в карман казенных брюк, я нахожу там записку, подписанную прокурором, Рыковым… надо же, нежданчик. А содержание еще более неожиданное. «Простите за подставу, приказы Генпрокурора не оспаривают, но Вы должны знать, Рита… Генриетта не предавала Вас, она не знала о готовящейся подставе, это все сделал я. И я прошу за это у Вас прощения… Она хотела, чтобы Вы об этом узнали». Не предала, значит… и на том спасибо. И явно далеко не обо всем, что я рассказал, она писала… Иначе Рыков смог бы раздавить меня быстрее. Выживу, когда-нибудь поблагодарю ее за это.

Ехали недолго... Я думал, до Сибири долго, а оказалось - Владимирская Область. Кто-то пожалел... уж не Рыков ли…

Погрузили нас, человек двадцать, в машину, как картошку, выгрузили еще часа через три уже в колонии. Серое ветреное мартовское утро, клокастое небо над головой, колючая проволока и вышки со снайперами. Новая жизнь...

А потом как-то так случилось, что я посмотрел в сторону другой машины, а там стояла она... Встреча глаза в глаза... Сам не знаю, как и почему, но я взмолился о любви так, как никогда раньше, в тот миг, встретившись с ней глазами. И она не отвела взгляд. В глубине ее зеленых глаз таилась любовь, нежность, ласка, и все это было только для меня. Я в испуге отвел глаза. Новая жизнь... такая новая. И сразу тогда решил: увижу ее еще раз до исхода дня, будет она моя, а если нет, не судьба, то жить я так не стану...

А через полчаса неожиданно отвели меня не в барак, а к управляющему колонией. Он сказал, что четыре дня из семи буду я помощником куратора только что созданной тут библиотеки, Лариной Анны Михайловны, и я знаю теперь - это судьба! Это она, моя Аннушка! А значит новая жизнь уже сейчас гораздо лучше, чем старая. Лишь бы она приняла. Она примет, она - любит, иначе все, что было до неё, я бы не пережил.

Мир прошипел мне в спину злобно:

— Сгинь, пропади, живи в Аду!

Ответил я, и боль, и страх познав по полной:

— Я и в Аду не пропаду!