Проданный

Пашка всегда, с раннего детства, выглядел едва живым заморышем – обтянутые кожей тонкие косточки и вечно бледное лицо с синюшными полукружьями под глазами. Хотя при внешней измождённости мученика концлагеря мальчишка практически не болел, разве что украшался в холодный сезон соплями. Здоровья хиляку было отвешено, словно за двоих, страдал бедный Пашка от другого. Его не любила собственная мать.

Тёмные, вечно угрюмые глаза родительницы ни разу не смягчились и не посмотрели на сына ласково. Только подозрительно или гневно, притом, что тихий Пашка особых хлопот не доставлял. Не слишком любил гулять, но послушно одевался и уже лет с пяти слонялся по двору часами почти в любую погоду. А если сидел дома, тихонько возился со старыми игрушками, которые иногда приносила соседка, когда её внуку покупали новые.

Другие соседи – их в заводской семейной общаге было не мало, – не отставали. Стоило мальчишке появиться в общей на весь этаж кухне, кто-нибудь немедленно подсовывал бутерброд, пирожок или просто очищенную морковку. Пашку старательно подкармливали, правда неласковая мать и сама сына голодом не морила. Просто не старалась вкусно готовить. Отваривала картошку или макароны, а полезный суп, котлеты и вкусные булочки мальчик ел в детском саду. Потом, соответственно, в школе, и когда Пашка заканчивал четвёртый класс, в их маленькой семье произошло событие. Перечеркнувшее пусть и не слишком счастливую, но хотя бы привычную жизнь.

– В церковь завтра со мной пойдёшь, на утреннюю службу. Школу пропустишь, – кинув на сына обычный, мрачный взгляд категорично приказала с вечера мать.

Пашка возражать и не думал. И когда они, на следующее утро, подходили к церкви, мать вдруг поправила сыну завернувшийся воротничок рубашки. Не рывком, как обычно, а плавно, почти ласково. Была весна, середина мая. Торжественно горели под ярким солнцем золочёные купола, в траве повсюду цвели весёлые одуванчики, а новый голубой платок матери освежал её и молодил.

И всё-таки закончился так чудесно начавшийся день плохо. В церкви у Пашки внезапно и сильно закружилась голова, он хлопнулся без сознания на пол и больше ничего не помнил. Очнулся уже опять на улице, на лавочке в скверике. Мать стояла рядом и в её прожигающие, словно ненавидящие глаза было страшно смотреть.

Именно после посещения церкви мать всерьёз зачудила и попыталась вдруг сына… продать! Ходила по длинному коридору семейной общаги, стучалась во все двери подряд, и, растягивая в заискивающей улыбке тонкие губы, уговаривала обалдевших соседей купить у неё Пашку.

– Недорого отдам! За сколько не жалко, – буквально умоляла спятившая, и возмущённые соседи, в конце концов, вызвали полицию.

В отделении задержанная пробыла недолго, её отправили в психиатрический стационар. Несовершеннолетний Пашка чуть было не загремел в приют, но помогла пожилая соседка, носившая когда-то мальчику игрушки. Убедила полицейских, что у ребёнка имеется родная тётка, которую сочувствующие соседи уже вызвали телеграммой.

Пашка, кстати, свою тётку никогда раньше не видел, разве что знал о её существовании. Мать с сестрой Галиной почему-то не общалась и всегда недовольно бурчала, когда получала от неё редкие письма. Вряд ли на них отвечала и уж тем более сестре не звонила, но родственница оказалась не злопамятной. Приехала из своей деревни по первому же зову и знакомство, наконец, состоялось.

В отличие от худощавой Пашкиной матери тётя Галя оказалась очень полной, с тяжёлой походкой и низким голосом, зато сходу просто затопила племянника любовью. Горячо обняла, расцеловала в щёки, чмокнула и в макушку, потом смахнула с глаз слёзы и радостно прогудела:

– А ты, сыночек, ничего такой, ладненький!

Мальчишка даже опешил. При его-то худобе обычно взрослые начинали допытываться, давно ли мать показывала врачу. Тётка тем временем продолжала:

– А что тощенький, так это ничего. Как говориться – были бы кости, а мясо нарастёт! Кстати я тут гостинцев деревенских привезла, налетай!

Гостинцы оказались действительно особыми: приличный кусок коричневого, пахнувшего дымком сала, пакет какой-то домашней выпечки – про неё тётка сказала, что это преснушки на сметане, – и две литровые банки с солёными рыженькими грибами. Одну из них тётя Галя тут же вручила соседке, принимавшей горячее участие в Пашкиной судьбе. Пожилая женщина радостно просияла и сказала, что прибережёт рыжики на праздничный стол.

– А это земляничное варенице, – продолжала добродушно гудеть родственница, доставая из своей большой сумки ещё одну банку. – Давайте все быстренько перекусим, попьём чайку и за дело.

Подкрепившись с дороги, тётка принялась хлопотать. Оставив Пашку опять же с соседкой, поехала в больницу к младшей сестре. Видимо поговорила там с врачами о сроках выписки, потому что вернулась в общагу с решительным видом и объявила племяннику, что забирает его к себе в деревню. На всё лето, тем более что занятия в школе почти закончились.

«Так-то ещё учиться неделю, а вдруг не отпустят? Если тётке дожидаться некогда, тогда точно приют…» – принялся переживать мальчик, но, как всегда, промолчал.

И всё-таки в школе в его бедственное положение вошли, тётя Галя вышла из кабинета директора улыбающаяся.

Пашка, маявшийся под дверью кабинета, еле поверил – неужели наконец-то повезло и ему? Свою чудесную тётку он уже молчаливо обожал, а ведь впереди ещё и путешествие на поезде! Огромное, волнующее событие для того, кто ни разу не был даже в городском парке. По слухам там было озеро с лебедями и утками, но когда Пашка, один-единственный раз, заикнулся об этом матери, та, как часто бывало, до ответа не снизошла. Лишь отрицательно качнула головой, и больше сын проситься в парк не рискнул.

Зато по рассказам тёти Гали – родственница как раз отмалчиваться не любила и с удовольствием болтала обо всём, – в её деревне какой только живности не было.

– Правда? – рискнул спросить Пашка, преодолев свою обычную робость. Он очень любил птиц и зверей.

– Конечно! – обрадовалась вопросу тётушка, которой очень хотелось растормошить забитого мальчишку. – Не слоны конечно с жирафами, но не хуже. Перво-наперво держим нужную в хозяйстве скотину. Коровок, свинок, козочек, а ты знаешь какие маленькие телятки и козлятки забавные! Кур-гусей ещё держим, опять же в каждом дворе кошки с собаками. Ну а белки с зайцами прямо по огородам бегают. Лес-то ведь рядом.

– Настоящий лес? – радостно расширил глаза Пашка.

Заводская семейная общага стояла на городской окраине, дальше расстилалась степь, изрезанная мелкими оврагами. Однообразно, не слишком интересно и нет спасения ни от летних суховеев, ни от зимних ледяных ветров.

– А какой ещё бывает? – удивилась тем временем родственница. – На вологотчине живём, по-учёному наши огромные леса южной тайгой называют. Да что же мать твоя совсем ничего не рассказывала? Ведь первой сборщицей грибов и ягод когда-то была, да понесло зачем-то в чужие края!

– Расскажи ещё про зверей. И про грибы, – наконец-то по-настоящему, не вымученно, улыбнулся и попросил Пашка. От неизменного тёткиного добродушия он оттаял и стал поживей.

– Обязательно, – пообещала тётка, укладывая вещички племянника в свою безразмерную сумку. – Дорога в деревню не близкая, наговоримся с тобой досыта.

Добирались они действительно долго. Сначала больше суток на поезде, потом ещё на электричке. Поезда на нужном им крошечном полустанке никогда не останавливались.

Сошли тётка с племянником с электрички в сгущающихся сумерках. Старая станционная будочка была на замке, платформы не оказалось вовсе, а с обеих сторон от рельсов щетинился хвойный лес. Лишь в одном месте деревья широко расступались, образуя проход-коридор, и Пашка побрёл по нему вслед за тётей Галей.

Чувствовал мальчишка себя неважно. Ещё в электричке, таращась в окно на бесконечное мельтешение деревьев, он вдруг задним числом испугался нового места и незнакомых людей, с которыми придётся теперь общаться.

Здорово себя этим страхом измучив, Пашка даже обессилел физически и теперь еле плёлся. Хорошо хоть тёмный лесной коридор оказался не бесконечен. Довольно скоро впереди чуть просветлело и тётка с племянников вышли в сумеречное поле с хорошо натоптанной тропинкой. Которая и привела в тихую деревню с уже горевшими редкими фонарями вдоль не асфальтированной улицы. Пройдя её почти до конца, тётя Галя завела племянника в калитку, а потом и в небольшой бревенчатый дом.

– Сыночек, да ты еле на ногах стоишь, – заметила она, когда с облегчением поставила на пол тяжёлую сумку. – Если есть не будешь, пошли-ка уложу.

Приобняв за плечи, она отлепила Пашку от стенки и завела в крошечную комнату, где еле уместились стул и железная кровать. Старая, даже немного ржавая, зато с двумя матрасами и горкой пышных цветных подушек.

– Бельё свежее, отдыхай – ласково велела тётка, подталкивая к кровати, и послушный тихоня моментально разделся и лёг.

Так же послушно пришёл сон, неожиданно сладкий и крепкий, а разбудили Пашку яркие солнечные лучи и незнакомые голоса. Детские, один приглушённый и боязливый, другой громкий и самоуверенный.

– Чего он там? – спросил боязливый голос. – Что делает?

– Ты дурак? Просто спит, – фыркнул самоуверенный, который явно принадлежал девчонке.

– До сих пор ещё дрыхнет? Меня бабка уже давно подняла, позабыла, что выходной и в школу ехать не надо.

Пашка, наконец, открыл глаза и увидел рядом с кроватью белобрысую девчонку в широкой ночной сорочке. Её собеседник, курносый растрёпанный мальчишка, заглядывал в комнату с улицы через открытое окно и перевесился через подоконник аж до пояса.

– В школу нас возят на школьном автобусе, своей в деревне нет, – увидев, что гость проснулся, немедленно принялась объяснять девчонка. – Далеко везут, аж за тридцать километров, а занятия рано, с восьми. Поэтому вставать приходится ещё раньше.

Но Пашка, настороженно выслушав, не придумал ничего умнее и опять закрыл глаза.

– Чего притворяешься, вот дурной, – снисходительно сказала девчонка и вдруг выдернула из-под его головы подушку.

– Вась, ты бы с ним поосторожней, – ещё больше понизив голос, зашептал мальчишка в окне. – Всё-таки пацан не такой как все, проданный. Мало ли что выкинет.

И вот тогда всегда кроткий Пашка вдруг впервые в жизни разъярился. Не успел, значит, приехать, а уже всем известно о выходке сошедшей с ума матери?! Может ещё думают – это он её до такого состояния довёл?

– Сплетники! Уеду я от вас! – выкрикнул он и показав болтающемуся в окне мальчишке костлявый кулак.

Резко соскочив с кровати и натянув шорты, Пашка бросился метаться по незнакомому дому в поисках тётки и обнаружил её на кухне. Тётя Галя весело ему подмигнула и показала на большую миску с оладушками.

– Уже выспался? Тогда налетай!

– Откуда все знают, что мать меня продавала? – срывающимся голосом потребовал ответ Пашка, после чего расплакался, как маленький.

– Это тебя моя Васька уже изводит? – нахмурилась тётя Галя.

– А вот и нет, Илюха проговорился, – спокойно объяснила белобрысая девчонка, заходя на кухню следом. – Но если действительно проданный, чего теперь скрывать?

– Вот, опять! – прорыдал Пашка. – Можно я в город уеду? Дома поживу, пока мать не выпишут. У нас и картошка есть, почти ведро.

– Ты ж мой хороший, – сгребла племянника в охапку и прижала к себе тётка. При этом излучала такое тепло и сочувствие, что слёзы мгновенно высохли. – Васька, поставь чайник и достань к оладушкам мёд. И смотри мне, не давай брата в обиду! Раз Илюха вовсю болтает, любой в деревне этим же попрекнёт.

– Что моя мама сумасшедшая? – тяжело вздохнул Пашка, угрюмо косясь на двоюродную сестру со смешным именем Васька.

– Не угадал, тут другая история. Старая. Так и быть расскажу, как только покушаешь.

– Мам, а давай я этому Кощею ещё сметаны принесу к оладьям? А то ходит и костями гремит, – одновременно и сочувственно, и насмешливо сказала сестрица, старше брата года на три или четыре.

– Конечно неси, да побольше, – одобрила тётка.

– Почему она Васька? – тихонько спросил мальчик, усаживаясь за стол поближе к пышным оладьям. – М-мм, как вкусно…

– Потому что Василиса, – засмеялась тётка. – Тебе мать, что ль, про нас вообще не рассказывала?

– Мама со мной не разговаривает, только командует, – горько признался Пашка и уронил на стол руку, потянувшуюся было за следующим оладушком. – Не любит.

– Господи, да если бы не любила, от сплетен и пересудов деревенских в город бы не увезла! – горячо возразила тётка. – Ладно, слушай. Просто мать твоя всю жизнь опасается, что растит подменыша.

– Подменыша? Это кто?

– Ребёнок нечистой силы, – авторитетно вмешалась опять появившаяся в кухне сестра со сказочным именем Василиса.

Она поставила перед братом мисочку со сметаной, но окончательно растерявшийся Пашка на оладьи больше не глядел. Только очень недоверчиво на тётку, и та, тяжело опустившись на табуретку, начала обещанный рассказ:

– Родился ты, Пашенька, сильно хворым. Кожа серая, глазоньки запали, дыхание еле слышное, ещё и родничок на темечке внутрь втянулся. В общем, не жилец на белом свете, лежал и потихоньку помирал, а у нас в деревне нет даже фельдшерского пункта! Или в соседнее село с любыми болячками катаемся, или бабка Татьяна травами лечит, как умеет. Она же и роды у твоей матери принимала, а когда тебя увидела, сразу сказала, что сама помочь не сможет. Легче продать, так мы и сделали.

После такого признания от уже полюбившейся тётушки Пашка испытал отчаяние человека, хрупкий мир которого в очередной раз рухнул.

– Значит, мать меня уже не первый раз продавала? И вы тоже? – опустив голову, прошептал он, и тётя Галя огорчённо всплеснула руками.

– Вот я глупая, сразу толком не объяснила! Ты погоди, сынок, разные ужасы выдумывать, продажа ребёнка проходит понарошку. Это такой старинный магический обряд. Предки наши так поступали – если младенчика нельзя было вылечить, старались как бы обмануть болезнь!

– Понарошку? – с невероятным облегчением переспросил Пашка.

– Ну да, а продавать надо так – мать передаёт ребёнка через окно на улицу, где малыша забирает либо сосед, либо знакомый. Но самое верное средство сговориться со случайным прохожим, который шёл мимо! Посторонний человек должен «купить» дитё, отдать за него хоть копеечку или сколько не жалко. Затем немного поносить малыша на руках и снова вернуть матери. Считается, «проданный» уже не прежний ребёнок, а новый, с другой судьбой. Суеверие, конечно, но бабка Татьяна поклялась, что даже безнадёжные детишки после того обряда благополучно выздоравливают.

– И я тоже выздоровел? – глупо брякнул Пашка, и вредная сестрица язвительно захихикала, а тётка просто улыбнулась и кивнула.

– Ну конечно. Только… как бы это помягче сказать… В общем стали после этого в деревне сплетничать, что ты – это не ты. Подменыш.

– Ребёнок нечистой силы! – опять пояснила Васька с заметным удовольствием. Видно такой вариант ей страшно нравился.

– Но почему?! – от души возмутился Пашка. – Что я такого сделал?

– Ты, мой бедняжка, ни в чём не виноват, – опять принялась успокаивать тётя Галя. – Всё из-за проклятого незнакомца, который откуда-то появился в нашей деревне. Сговорились с ним я и бабка Татьяна по-хорошему, а он забрать-то тебя забрал, а принести назад и не подумал! Денежку, кстати, положенную по обряду тоже не отдал, но это я так, к слову. В общем, прождали и проплакали мы с сестрой до вечера, а на ночь глядя позвонили участковому. С утра и завертелось – и полицейские с собакой тебя по всей округе искали, и волонтёры, и наши, деревенские, только бесполезно. Пропал и всё тут вместе с незнакомцем! И только на третий день нашли тебя в лесу ребятишки, причём недалеко от деревни. Лежал себе под деревом на ворохе опавших листьев и орал при этом просто замечательно. Как оглашенный! Опознали, кстати, по пелёнкам и голубому чепчику, потому что умирающим больше не выглядел. Даже не простыл, а уж сиську потом у матери сосал – любо-дорого посмотреть!

Тётя Галя уставилась на Пашку одобрительно, тот смутился, а сестрица опять захихикала.

– Но почему я какой-то подменыш? – опять принялся выяснять удивительно настойчивый сегодня Пашка.

– Слушай дальше, – сказала тётка, мельком взглянув на настенные часы. – Радовались мы за тебя ровно до того, как повезли через неделю крестить. Хорошо церковь в том же селе, где и фельдшерский пункт. Во время крещения ты вдруг потерял сознание и забился в судорогах, пришлось бегом к фельдшерице тащить! Слава Богу та сумела помочь, а вот крестить повторно тебя не стали. После этого случая по деревни поползли слухи, что ты, якобы, не человек. Дескать, под случайного прохожего рядился то ли чёрт, то ли леший. Утащил настоящего ребёнка, а взамен подсунул своё проклятое дитя, оттого младенца в святой церкви и корёжит. Мать твоя крепко тогда в это поверила, тем более ты, миленький, и рос плохо, и, сколько ни корми, вечно был бледненький и очень худой, – закончила свой рассказ тётя Галя. Потом заглянула в растерянные Пашкины глаза и опять принялась утешать. – Племяшка, да не унывай! А давай, чтобы люди впредь не болтали, я тебя в церковь отвезу и окрещу?

– Не стоит, – жалобно отозвался Пашка. – Мать, перед тем как в больницу попала, как раз водила меня в церковь…

– И чего? – живо заинтересовалась Васька.

– Я сознание потерял…

– Правда что ли? – удивилась и нахмурилась тётка. – Так вот почему сестру переклинило! А раз с головой дружить перестала, видно вспомнила про давнюю продажу и собиралась повторить обряд.

Пашка немедленно представил себе, как мать спихивает его через окно общаги, с третьего этажа. И до того испугался, что опять зарыдал, однако тётка на этот раз не успокаивала и не обнимала. Поднялась и вышла из кухни, а вернулась с литровой пластиковой бутылкой с прозрачной жидкостью.

– Ты погоди реветь. Лучше попей одной хорошей водички, – попросила она, настойчиво суя бутылку племеннику в руки.

Пашка, всхлипывая, припал прямо к горлышку и опустошил бутылку примерно на треть. Наблюдающая за ним взволнованная тётя Галя почему-то радостно просияла, зато Васька теперь таращилась на двоюродного брата с разочарованием.

– То есть он не подменыш? Обычный пацан? – спросила она у матери.

– Ты же видела, что святая вода вред Пашеньке не принесла! А что в церкви становится плохо, так я батюшку о таких случаях расспрошу. Ну, всё. С вами тут хорошо, но пора и на работу, – бросив очередной взгляд на настенные часы, спохватилась тётя Галя. – Василиса, остаёшься за старшую. Брат у тебя стеснительный, так ты и угощай, и развлекай.

Тётка схватила сумку и выкатилась колобком за дверь, а хлебосольная Васька заново подогрела чайник и принялась чуть не насильно двоюродного брата кормить. Пашка ел, но из вежливости, из головы не выходили по-прежнему ужасные слова – проданный и подменыш. И опять вдруг захотелось в городскую общагу, где ничего такого о нём не знают.

Потом сестра Васька переоделась, наконец, из ночной сорочки в платьице и позвала двоюродного брата прогуляться. И хотя никуда идти не хотелось, свою шуструю сестрицу тихоня побаивался и перечить не посмел.

Деревня оказалась всего в три улицы, но с магазинчиком и маленьким клубом.

– У вас тут и людей-то нет, – пробормотал Пашка, заметив по дороге лишь двух старушек у магазина.

– Взрослые, кто сейчас в смене как мамка, на птицефабрике. Это не здесь, до птички на рабочем автобусе возят, – принялась охотно объяснять Василиса. – А пенсионеры с утра, по холодку, на огородах, многие ребята там же – отмучился и весь день свободен! Мне тоже полоть надо, но сегодня мамка ругать не будет. Сама велела тебя развлекать, так куда ещё пойдём? К пруду или в лес? Хочешь, покажу в лесу дерево, под которым тебя нашли?

– Давай, – довольно безучастно кивнул Пашка.

В лес отправились ближайший, который не за полем, а сразу за огородами. Продравшись вслед за Василисой через заросли дикой малины на опушке, на первой же сосенке Пашка увидел деловито снующую белку и просиял. Стало легко и весело, как никогда. Росший рядом с неласковой матерью и не имеющий толком друзей, одинокий мальчишка любил всё живое.

– Жалко ландыши уже отцвели, ты любишь, как они пахнут?– спросила тем временем Васька, показывая пальцем на крупные вытянутые листья. – Зато недели через две начнёт спеть земляника, будем ходить собирать. А вон и твоё дерево!

Дерево оказалось большой берёзой с широкой развилкой – общий ствол приподнимался над землёй примерно до уровня колен, а затем раздваивался.

Неподалёку от берёзы, в качестве ещё одного приметного ориентира, лежал старый здоровенный выворотень – другое дерево когда-то упало, вывернув из почвы и задрав вверх щупальцеобразные корни. Свисая, они создали над ямой в земле арку, и получился грот или неглубокая нора, в которую так и хотелось заглянуть даже боязливому Пашке. Сходу полюбив лес, он чувствовал себя в нём непривычно раскованно.

– Я бы туда лезть не советовала, – предостерегла Васька, когда брат сунулся было под выворотень. – Тут бомж много лет как прижился, зимой пропадает, а летом появляется опять. Говорят очень страшный, правда сама я смотреть на бомжа не ходила. Не интересно.

– Мне кажется, там какие-то вещи, – успел что-то разглядеть Пашка в полусумраке норы.

– Тогда давай глянем? – Моментально переменила мнение лихая сестрица, и первая полезла под корни.

Последовать за ней брат не успел, Василиса тут же вернулась обратно.

– Фу, там драное вонючее тряпьё! Зато какую я стекляху прикольную нашла! Вот!

И она сунула брату под нос красиво огранённый прозрачный камень, размером с кулак.

– Не тронь! Моё! – вдруг произнёс чей-то голос, одновременно и немощный, и угрожающий.

Из-за ствола поваленного дерева, как перископ подводной лодки, вдруг вытянулась лысая голова на длинной тонкой шее. Трусливый Пашка как всегда испугался и точно бы сбежал, вот только оцепенел и не мог пошевелиться. Васька же хоть и взвизгнула от неожиданности, просто отскочила на несколько шагов, продолжая упрямо сжимая красивый камень.

Тогда бомж вылез из-за ствола поваленного дерева полностью. Это был невероятно тощий, ещё костлявей Пашки, старик в бурых лохмотьях. Лысая его голова с буквально прилипшей к костям лица кожей, и с глубоко запавшими глазами, выглядела словно череп. Такие же ссохшиеся, из одних только косточек кисти рук удерживали перед собой грязную толстую палку, на которую бомж опирался.

– Моё! – уже не угрожающе, а умоляюще прошамкал старик. – Отдай!

Он всё-таки не смог стоять и, кряхтя, присел на поваленный ствол, продолжая не сводить глаз с камня в руках Васьки. А та вдруг предложила:

– Тогда давай меняться! Ты мне стекляху, а я тебе две конфеты. С нугой. Давно, небось, конфеты не ел?

– Уже не помню… – пробормотал старик-бомж. – Может, никогда?

– Ладно, тогда бери конфетки за просто так, – немного подумав, великодушно решила Васька. – И стекляху свою забирай.

– Благодарствую! – обрадовался старик и протянул вперёд руку ладонью вверх, как нищий за милостыней.

Ладонь была до того грязной, что дотронуться до неё девочка не решилась. Вытащив из кармана платья конфеты, она положила их вместе с прозрачным камнем на маленький пенёк. Потом потянула за собой наконец-то опомнившегося Пашку и повела прочь.

Пройдя несколько шагов, брат с сестрой как по команде оглянулись. Ни бомжа, ни конфет вместе с камнем на пеньке уже не было.

– Что-то этого грязнулю мне жалко. Слушай, а давай мы ему еду будем носить? – предложила вдруг Васька. – Хлеб, пирожки, мать печёт всегда много. Куры каждый день несутся, на огороде скоро овощи пойдут, прокормим!

– Давай, – согласился Пашка, которому очень хотелось прийти в лес ещё. А бомжей он и в городе видел, хотя общаться, как сегодня, не приходилось.

На следующий же день, едва мать Василисы ушла в магазин, брат с сестрой отправились кормить бомжа. С собой несли два крутых яйца, пять штук вчерашних оладий и приличный кусок свежей, ещё тёплой ватрушки, которую тётя Галя успела испечь с утра на огромной сковороде. Василиса взяла с собой и несколько бумажных салфеток, которыми застелила пенёк возле выворотня, прежде чем выложить на него припасы.

Потом она заглянула в нору под корнями, а Пашка осмелился посмотреть за упавшим стволом, однако старика в лохмотьях нигде не было.

– Неужели ушёл? Такой больной, помнишь, как вчера его шатало? – удивилась сестрица, которая ожидала другого – что бомж обрадуется и съесть всё до крошки.

– Или старик от нас прячется, – предположил Пашка. – Пошли отсюда, потом придёт и съест.

– Ага, когда мухи всё засидят и муравьи облепят? Нет уж, подождём, – категорически отказалась сестра и уселась на ствол выворотня.

– Нам же огород полоть. Тётя Галя специально напомнила.

– Успеем, вдвоём не долго.

Тогда Пашка тоже уселся рядом и стал слушать лесную тишину. Вернее не совсем тишину, а все эти приятные звуки: шорохи в кронах, потрескивание, поскрипывание и ненавязчивые, негромкие птичьи голоса.

Потом мальчик обратил внимание на довольно большую моховую кочку возле пенька с угощением, которая повела себя странно. Вдруг шевельнулась – раз, другой, и Васька это тоже заметила.

Она и брат принялись заворожено следить, как к ватрушке медленно-медленно тянется словно сухой пятипалый сучок. То есть костлявая рука старого бомжа, высунувшаяся из-под кочки.

– Туки-туки дяденька! – радостно и громко объявила на редкость непугливая сестрица. – Любите, смотрю, вы разные норки. Вылезайте уже и поешьте нормально!

Из-под кочки действительно выполз закопавшийся в землю странный старик, и, уже не таясь, накинулся сначала на ватрушку, после чего умял и остальное. Стремительно покончив с едой, бомж громко икнул.

– Эх, запить нечем, – догадалась Васька. – Надо было хоть водички вам принести.

– Вот и прогуляйся за водичкой, деточка, – больше не немощным, а довольно звучным голосом произнёс старик. – А мальчик, старый знакомый, побудет пока со мной.

– Я ваш старый знакомый? – поразился Пашка. – Да мы второй раз в жизни видимся!

– Вообще-то я вот этими руками тебя когда-то нянчил, – обиделся старик, демонстрируя толщину слоя грязи на ладонях. – Десять годков назад. Вернее десять в начале этой осени исполнится. И тайна мне одна известна – тебя, деточка, продали первому встречному.

Старик произнёс последнюю фразу вкрадчиво, да ещё зачем-то подмигнул. И хотя этот факт из прошлого был для Пашки теперь не новостью, он вдруг занервничал, а после как всегда перетрусил. И позорно сбежал от бомжа, даже не вспомнив о сестре.

– Куда! Надо бы рассчитаться! – донёсся ему в спину огорчённый вопль старика, который только подстегнул.

Опомнился Пашка возле огородов, когда его догнала и остановила Васька.

– Нет, ты понял? – выпалила она, когда отдышалась. – Так вот кто тебя тогда спас! Дяденька видно уже бомжевал, а когда нашёл в лесу брошенного младенца, согревал его и нянчил! Потом постарался подкинуть мальчишкам, потому что по-любому не смог бы прокормить.

– Или это сам похититель, – буркнул Пашка, у которого голова шла кругом. – Притворяется спасителем, чтобы…

– …срубить лавэшки? – перебила сообразительная сестрица. – Может и так, раз знает тайну о твоей продаже.

– Об этом вся ваша деревня знает, – решил всё-таки быть справедливым Пашка.

– Тоже верно, – не стала спорить Василиса. – Надо будет вечером расспросить мать, как выглядел похититель.

Пашка вечера еле дождался, хотя и днём скучать ему не пришлось. Прибежав домой из леса, они отправились на огород, где шустрая Васька принялась играючи махать тяпкой. Пашка тоже попробовал, и оказалось – прополка скучное и тяжёлое с непривычки занятие. Но он всё равно старался, как мог, и будто бы в награду, сестра повела брата после обеда на пруд.

Честно говоря, уставший, а потом слегка переевший, он охотней бы полежал на кровати в своей комнатке. Но неугомонной сестрице, с шилом в одно месте, не сиделось дома и в самый солнцепёк. Даже возле воды прохладней не стало, да и пруд оказался так себе. Довольно маленьким и заросшим.

Метра за три от берега, из камышей, торчали четыре головы мальчишек и верхушки удочек. В одной из голов Пашка опознал Илюху, на которого обиделся в первый день приезда. Недруг и теперь, разглядев на берегу городского гостя, принялся что-то горячо втолковывать остальным пацанам, и те громко захохотали.

– Кажется, смеются надо мной, – опасливо пробормотал Пашка. – Пойдём лучше домой.

Но Васька на этот раз посмотрела на брата хмуро:

– Давно хотела спросить – ты почему такой трус? Не нравится, что смеются? Значит, пойди и разберись!

– Ага, они все старше, – промямлил Пашка, И, чувствуя себя трусом вдвойне, всё-таки выдавил: – И твоя мама велела меня защищать…

– А подгузник тебе не надеть? – прошипела неприятно прищурившаяся Василиса, и Пашка чётко понял – такого врага наживать себе не стоит. Поэтому с отчаянием посмотрел на всё ещё хихикающих пацанов и полез к ним в камыши.

Вернее попытался. Ступил в водяное окошечко почти рядом с берегом и ухнул в подводную яму с головой. Оказывается, идти через камыши следовало по древним мосткам, о существовании которых Пашка узнал позже. Когда вся компания, включая Ваську и Илюху, сначала его из ямы выловили, а потом повели отмываться от ряски и тины как раз по мосткам. При этом над неуклюжим городским поржали ещё охотней, но Пашка почему-то уже не обижался и тоже смеялся над не менее грязными спасителями.

Потом, раздевшись до трусов и развалившись у пруда на травке, пацаны принялись обсыхать и болтать. Васька же убежала переодеваться домой, и Пашка героически себя пересилил, чтобы не броситься следом. Остался с деревенскими и, конечно, те нового приятеля не съели. Но слово «проданный» в разговоре то и дело мелькало и, кажется, превратилось в прозвище.

Когда спустя пару часов Пашка вернулся в дом тётки, сестрица посматривала на него уже благосклонно. А за ужином всё подсовывала то хлеб, то зелёные пёрышки лука, пока брат с аппетитом хлебал огненный борщ.

– Мам, ты заметила? Он за сегодня даже немного загорел. Глядишь, скоро перестанет греметь костями, – заговорила Васька с матерью, когда все поели и приступила к чаепитию.

– Дай-то бог, – улыбнулась тётка, деля последний кусок ватрушки на три части. – Гляжу, как я пеку Пашеньке нравится. Хочешь ли на завтра пирог с щавелем?

– Наверное. Я такой никогда не пробовал.

– Да ты что? Любимый пирог твоей матери и ни разу тебе не испекла?

– Ни разу, – подтвердил племянник. – А разве мама любит пироги?

– Ну да, городские зачем-то всё худеют, – хохотнула тётя Галя, перед тем как отправить в рот ложку варенья. – Одно дело, когда не в коня корм от рождения, но ведь многие голодают специально. Никогда этого не понимала.

– Мам, ну-ка вспомни – прохожий, которому продали брата, тоже был худым? – сочла момент подходящим и спросила Васька.

– С чего ты взяла? – удивилась тётка и опять потянулась за вареньем.

– Просто он мне таким представляется – пожилым, лысым и тощим.

– А вот и нет, всё как раз наоборот. И не худой, а довольно полный, добродушный такой на вид мужчина. Ничуть не старый, лет тридцати, и уж точно не лысый. У мерзавца была красивая, не рыжая, а словно золотая кудрявая шевелюра, а уж как приятно улыбался! Вот ведь как бывает обманчива внешность!

Брат и сестра незаметно переглянулись, и Васька скорчила разочарованную рожицу – мол, тогда не наш. А когда тётя Галя отправилась на диван к телевизору (она всегда предпочитала после еды полежать), они вышли на крыльцо.

– Я так и знала, что старикашка бомж не похититель, а всё-таки спаситель! – удовлетворённо сказала сестра. – Поэтому продолжаем кормить, а ещё надо хорошенько расспросить, где именно он тебя нашёл.

– Теперь разве не всё равно?

– Мне просто интересно. В общем, завтра идём в лес, вежливо общаемся с дедом, и попробуй только опять сбежать! Ненавижу трусов!

– Это я уже понял, – смутился Пашка и поспешно перевёл разговор на другую тему. – Только завтра тётя Галя собирается в село, в котором церковь. Поговорить с батюшкой о моих… припадках.

– И чего?

– Вдруг возьмёт меня с собой?

– Зачем же тебя мучить, – успокоила брата Васька. – Слушай, побежали в магазин, пока не закрылся. Купим твоему спасителю ещё и конфетки, а то дома кончились.

На следующий день, когда тётка уехала со знакомыми в соседнее село, брат с сестрой понесли бомжу усиленный паёк. Василиса щедрой рукой рассовала по пакетикам кусок пирога с щавелем, четыре варёных яйца, молодой лук, несколько картофелин «в мундире» и горсть недорогих конфет. Не забыла и про бутылку с холодным, зато свежезаваренным чаем.

Старика бомжа в норе под корнями опять не оказалось. Моховая кочка возле пня на этот раз тоже вела себя прилично, поэтому брат с сестрой уселись на ствол выворотня и приготовились ждать.

Потом Васька спохватилась, что не «сервировала» пенёк. И только выложила на него угощение, как старик моментально появился. На этот раз ещё более интригующим образом – шагнул прямо из развилки между раздвоенным стволом берёзы.

– Дяденька, это как? За деревом же никого не было? – заметно вздрогнула даже бесстрашная Василиса, а Пашка еле-еле сдержался, чтобы снова не броситься наутёк.

Однако удивительный бомж не ответил, он жадно ел, жмуря от удовольствия глаза. Напоследок, не отрываясь, осушил бутылку с чаем и расслабленно опустился на освободившийся пень.

Теперь насытившийся старик с большим любопытством взялся разглядывать обёртки от съеденных конфет. Блестящие, из фольги.

– Красиво. Люблю, когда блестит, – с детским восторгом признался бомж.

– Конфет завтра не принесём, у мамки получка только на следующей неделе, – предупредила Василиса. – А покушать обязательно. Может, одеяло ещё нужно? У нас есть старенькое.

– Ничего не нужно, деточки, сегодня же меня тут не будет. Как только отдам старый должок, и так затянул и очень за это поплатился.

Дед, кряхтя, начал подниматься с пня, опираясь на свою ужасную, как будто специально обмазанную слоем грязи палку. И вдруг от неё отвалился комок размером со спичечный коробок. Наружу немедленно, словно любопытный глазок, выглянул блестящий синий камушек.

Брат с сестрой озадаченно переглянулись, а старик тем временем дотащился до берёзы с развилкой. Приняв величавый вид, стукнул своей палкой по земле рядом со стволом, и почва немедленно раздвинулась. Выплюнула из своих недр небольшой глиняный горшок, покрытый паутиной трещин. Не выдержав такого неаккуратного с собой обращения, посудина развалилась на черепки, вывалив на землю горку больших жёлтых монет.

– Это твоё, – повернулся удивительный бомж к Пашке.

Трусливый мальчишка, будь он один, наверняка бы умер после увиденного прямо на месте. Но рядом с Василисой он только съёжился в комок, и старшая сестра обняла его рукой за плечи. Потом она обратилась к старику и голос храброй девочки немного дрожал:

– Дяденька, вы кто?

– Я-то? Кладовик.

– Никогда не слышала. Это такой волшебник? – теперь в голосе Васьки зазвучало любопытство.

– Это, деточка, страж кладов и прочих сокровищ. Между прочим, увидеть кладовика большая редкость. А тем более получить от него золото.

– В том горшке настоящее золото? – изумлённо округлила глаза Василиса и ткнула Пашку в бок острым локтём. – Ну, нет, лично я не верю! Чего тогда еду себе не купите и хорошую одежду?

– Деточка, кладовик поставлен сокровища охранять, а не тратить! – ужаснулся старик. – Иначе жестоко поплатится. Посмотри на меня – я не потратил ни единой монеты! Только не смог вручить клад новому владельцу, и в наказание из приличного кладовика превратился в презираемого бродягу! Со слабым и болезненным человеческим телом, которое приходится хотя бы иногда кормить и беречь от дождей и морозов.

– А-а, так вы не человек? – ничуть не смутившись, продолжала любопытничать Васька, в то время как её брат желал одного – не попасть в специальную больницу, где уже лежала его мать. – И почему не отдали кому-то там клад?

– Это был новорождённый младенец! Вот он, – ткнул пальцем старик в Пашку.

– Вы ошиблись, клад не мой, – кое-как сумел из себя выдавить мальчик.

– Твой, деточка, не сомневайся. Смотрю, вы оба в кладах ничего не смыслите? – уверено произнёс старик и опять пристроил на пенёк своё старое немощное тело. Потом принялся рассказывать: – Они бывают разные. Одни совсем простенькие – кто отыскал, тот и хозяин. Есть на определённого наследника – в семье знают, что сокровища есть, ищут во всех поколениях, а какому-нибудь праправнуку клад словно сам в руки прыгнет. Ещё бывают сокровища заговорённые, на фразу или действие…

– Типа «сим-сим, откройся»? – азартно перебила Васька.

– Как? – не понял старик.

– Ничего, просто пошутила. Рассказывайте, пожалуйста, дальше!

– Так о чём я? – озадачился дед. Но тут же вспомнил и указал палкой на черепки и монеты под берёзой. – Этот горшочек с золотом был закопан с хитрым условием – хозяином станет только умирающий. Так бы и не достался клад никому, но однажды всё совпало! Женщина сунула мне в руки умирающего младенца, за которого следовало заплатить, и я помчался к кладу. Тот немедленно вот этому открылся, – теперь старик ткнул грязным пальцем в Пашку. – И всё бы хорошо, ребёночек неожиданно выжил и разбогател, вот только неразумный младенец забрать свой клад не мог. И я застрял в этом месте, продолжая караулить золото, а ведь дел за эти годы скопилось невпроворот!

– Каких дел? – конечно же спросила Васька.

– Всяких разных! Другие клады, к примеру, давно пора навестить, совсем старые я изредка проветриваю от плесени под солнышком или под луной. Бывает, оползень случится или почву размоет в том месте, где спрятаны сокровища, тогда я их поглубже в землицу опускаю. Много, в общем, забот с чужим-то добром, но такая уж наша должность, – закончил свой рассказ старик.

– Бывают же чудеса! – восхищённо воскликнула Василиса. Потом она повернулась к брату: – Эй, богатенький Буратинка, с тебя конфетки или даже торт!

– Ну уж нет! Я к этому золоту не притронусь! – нервно пробормотал Пашка.

– Ты дурак что ли? – поразилась сестрица. – Квартиру хорошую в городе купите, мамка говорит вы живёте в разваливающейся общаге.

– Сказал нет и точка! – перестал, наконец, мямлить и словно отрезал Пашка, остро ощущая, что поступает правильно.

– Как всегда сбегаешь от проблем? – совсем разъярилась сестрица. – Даже если они к лучшему?

– Так чего решил? – вмешался старик. – Принимаешь клад?

– Нет и нет! – в очередной раз отказался Пашка.

– Как пожелаешь, – произнёс с довольным видом кладовик. Затем склонился над лежащими монетами, поднял одну и протянул её мальчику. – Не тебе, передай матери. Плата за проданного ребёнка, теперь в расчёте.

На этот раз Пашка отказаться не посмел, зажал в кулак тяжёлый большой кружок и заискивающе посмотрел на сестру. Вот, мол, взял, а ты сердилась. Но Васька продолжала горячо негодовать:

– Тьфу на тебя! Телок! Мямля! Раз не хочешь, я сама золото возьму. Пригодится!

– Тогда, деточка, мне придётся тебя смертельно ранить, – довольно равнодушно произнёс старик, поудобней перехватывая свою палку. – Ты видно забыла, что клад положен на умирающего?

– Дяденька, вы так шутите? – оторопела Василиса.

– Нет, предупреждаю по-хорошему. Брат твой, теперешний хозяин клада, от него отказался, и золото вернётся в землю. До поры до времени, пока рядом с берёзой опять не окажется умирающий.

Кладовик строго посмотрел на монеты и черепки, и те послушно стали прежним, целым горшком с золотом. Тогда старик стукнул по земле своей палкой, почва опять разверзлась и клад провалился.

– Так-то лучше. До чего не люблю отдавать сокровища! – удовлетворённо признался кладовик. – Да и людям, если честно, даровое золото счастье приносит редко. Ну а мне, деточки, пора.

Произнеся это, грязный измождённый старик неуловимо изменился. Лохмотья его разом осыпались, вспыхнув перед этим яркими искрами. Теперь перед Пашкой и Василисой стоял довольно полный и добродушный с виду мужчина лет тридцати. С золотыми кудрями и румянцем во всю щёку. Одет он был в несколько длинноватую, навыпуск, жёлтую рубаху и в штаны, заправленные в сапоги. Не слишком современно, но в деревнях народ носит и не такое. А вот посох, бывшая грязная палка, выглядел умопомрачительно! Сплошное золото, усыпанное самоцветами, вершину же украшал крупный, с кулак, огранённый бриллиант. Та самая «стекляха», которую сестра Пашки пыталась выменять на две конфеты.

– Прощайте! Да, и советую в этом месте не копать. Толку не будет, – усмехнувшись, погрозил кладовик пальцем Василисе. Та разочарованно вздохнула.

Затем хранитель сокровищ и кладов просто шагнул в развилку раздвоенного ствола берёзы и исчез.

– А ведь бабушка мне всегда говорила, что такие развилки врата в другой мир. Не верила, думала сказки, – восхищённо произнесла сестрица. И добавила: – Дай монету подержать. Ого, тяжёлая!

Когда брат с сестрой вернулись домой, их встретила очень довольная мать Василисы.

– А у меня две новости и обе хорошие! Во-первых, Пашенька, в церкви тебе бывает плохо, не потому что подменыш, как болтают деревенские. Батюшка сказал – похоже на сильнейшую аллергию на церковный ладан, ему такие случаи известны. У человека резко поднимается давление, потом случаются судороги и обморок.

– Так бывает? Надо будет рассказать маме! – просиял взволнованный Пашка.

– Как раз про твою маму новость вторая. Соседка ваша по общежитию позвонила, после успокоительных лекарств в больничке сестра быстро пришла в себя. И просит-умоляет отпустить её домой, к сыну! Переживает за тебя, и пора бы нам всем забыть ту старую историю с продажей. Тем более что всё закончилось хорошо.

– А могло бы ещё лучше, если бы кое-кто не сглупил, – не вытерпела Васька. Но договаривать не стала, онемела от удивления. Её тихоня-братец нахмурился и показывал исподтишка сразу два кулака.

– Ты о чём? – спросила тётя Галя. – Ай, ладно, слушайте, что ещё придумала! Дом ведь этот у нас с сестрой общий, от родителей достался. Так давайте её уговорим вернуться в родные края! Жили бы все вместе, комнатка лишняя есть. На птицефабрику бы сестру устроила, и лес она раньше очень любила. Станем сообща по грибы и по ягоды ходить, красота! Как тебе такое моё предложение Пашенька? Поддерживаешь? Или хочешь жить в своём городе?

– Хочу здесь! – мальчишку вдруг затопило такое редкое и тёплое счастье.

– Вот и славно, – тоже обрадовалась тётя Галя. – А со временем, как денежек подкопим, сделаем к дому пристрой, чтобы стало посвободней. Можно даже с отдельным входом, будет у нас дом на две семьи.

– Кажется, на пристрой у нас уже есть, – решительно сказал Пашка, вынимая из кармана золотую старинную монету. – Вот! В лесу нашёл. Надо посмотреть в интернете, сколько такая стоит.