Продавец снов

...Мужик был похож на профессора из фильма «Назад, в будущее»: всклоченные волосы, беспокойно-безумный взгляд, длинные аистовые ноги из-под заляпанного халата, тощая шея. На вид лет шестьдесят (выцветшие глаза, снежно-белая седина), однако гладкая загорелая кожа, современные сленговые словечки, энергичные движения... Едва ли сорок, решила я, плюс лет пять на погрешность.

Первая осенняя ярмарка бурлила и кипела: у разноцветных палаток, развёрнутых на дорожках центрального сквера, толпились очереди за свежей «молочкой», рыбой, мясом с подворий, овощами и мёдом, вареньем, вязаными варежками, носками и шалями. И лишь палатку мужика-«профессора» точно никто не видел – она неприкаянно зеленела в конце ряда, у кованой калитки. А на столе-прилавке светились флаконы. Да-да, светились – в одном играла радуга, в другом искрился свет, в третьем полыхал багрянец, в четвёртом загадочно клубилась тьма. Странно, что столь таинственный ассортимент никто не замечает... И интересно...

– Интересно?

Я невольно вздрогнула. Мужик смотрел на меня в упор и улыбался.

– Интересно? – повторил он басовито и подмигнул. – Коль интересно – подходи, красавица. Расскажу, объясню, помогу.

Я собралась с духом, сформулировала вопрос, но меня опередили. Из-за моей спины вынырнула бабулька и, оттеснив меня локтем, ринулась к прилавку.

– Ах, Фёдор Платоныч, ну наконец-то! – упрекнула она мужика. – Я уж извелася вся без ваших-то чудо-зелий! Де ж пропадали-то, милок?

Бабка была очень... хрестоматийной: сухонькая, светлый костюм в серую клетку, туфли на невысоком каблуке, светлая шляпка, тщательно завитые сиреневые кудри, яркий макияж. Веснушчатые руки в браслетах и крупных кольцах сжимали светло-коричневый ридикюль.

– Так ими-то и занят был чрезвычайно, Антонина Петровна, – зельями, – «профессор» широко улыбнулся и поцеловал требовательно протянутую бабкину руку. – Зелья – они спешки да суеты не любят. Их сварить правильно – время нужно. Много времени. Чего отведать желаете?

Ответ бабульки выбил меня из колеи:

– Деток своих, – она жестом фокусника выудила откуда-то надушенный кружевной платочек и, прикрыв крючковатый нос, интеллигентно шмыгнула. – Деток, милок. Да внучат. Да правнучков. Почитай лет десять родню не видала... Будь лаской, Феденька, угости старуху... – и снова тихонько шмыгнула в платок.

– Не вопрос, – продавец скрылся под прилавком, покопался шумно в сумках, и на столе перед покупательницей в ряд выстроилось три сияющих рубином флакона. – От всей души, дражайшая Антонина Петровна. Это вам. Передавайте своим привет и наилучшие.

Бабулька радостно зачирикала, благодаря, и живо смела в ридикюль зелья. И, попрощавшись, улетела. Вот ей-богу, улетела, как молодая, подобрав длинный светлый подол и зажав под мышкой трость (только что не оседлала её, хотя напрашивалось).

Я растерянно посмотрела на мужика, а тот снова мне подмигнул и громким шёпотом сообщил:

– Сны это, красавица, – и кивнул на свой мерцающий товар. – Сны. Выпьешь нужное – и приснится тебе, что захочешь. Вот, смотри, это, – он поднял пузырёк со светом: – добрые и светлые сны – о любви и нежности, о доброте и ласке. А это, – тёмный пузырёк, – нехорошие сны: хочешь отомстить обидчику – пей. Придёшь во сне и отомстишь. И так отомстишь!.. – он резко подался ко мне, вытаращив глаза. – Что поутру он не проснётся!

– Но я не хочу... – отшатнувшись, пробормотала в ответ.

– Сейчас не хочешь, – «профессор» вкрадчиво улыбнулся, – а жизнь-то непредсказуемая, и мало ли... А это, – в рыжих лучах осеннего солнца сверкнула бутылочка с «кровью», – чтобы родню во сне увидеть. Встретиться с теми, кто живёт далеко или ушёл в мир иной, да поговорить по душам. И понять. И простить. И поплакать вместе.

– А это? – я тронула оранжевый бутылёк.

– Для друзей. Повидать тех, кто дорог был да судьба развела.

А ещё был зелёный – путешествия: проснуться в любой точке земного шара и всю ночь бродить по новым местам. И голубой – для любви: присниться конкретному человеку, и он влюбится, искать начнёт и найдёт тебя обязательно в ближайшее же время. И розовый – вот уж совпадение! – для «сбычи мечт»: чтобы проснуться в заветной мечте и вдруг понять, что она сбывается. И синий – для познания прошлого: вернуться в тот момент, когда совершил ошибку, пережить его заново и заметить, где дров наломал, и понять, как исправить, даже спустя годы. И фиолетовый – будущее подглядеть и запомнить. А ещё...

– А этот? – я кивнула на радужный флакон.

– О, это – тайна! – снова заулыбался продавец снов. – Это, красавица, одно из многих, рулетка – или семью повидаешь, или в путешествие угодишь, или любовь свою...

– Сколько? – вырвалось у меня.

– А когда ты в последний раз сон видела? – он вдруг стал серьёзным, в сияющих голубых глазах заштормили серые грозы. – И когда в последний раз видела такой сон, чтобы проснуться и услышать своё сердце – радостное, возбужденное или испуганное? Когда, красавица?

Я неопределённо пожала плечами и отвела взгляд. Давно. Даже не помню, когда. Очень давно – кажется, в другой жизни.

– Забирай, – «профессор» протянул мне радужный пузырёк. – Я снами не торгую. Не совсем торгую то есть, – и снова заулыбался. – Торгую, да не совсем. Найдёшь меня... позже. И расскажешь, что видела. У меня порой фантазии не хватает, и я иногда использую чужие образы. Такова плата. По рукам?

Я тоже улыбнулась, и узкий шестигранный флакон невесомо лёг в мои ладони – пульсирующий, греющий пальцы ускользающим осенним теплом, пахнущий имбирным пряником.

– Как я вас найду... Фёдор Платонович? – я спрятала радужный пузырёк во внутренний карман ветровки.

– Поймёшь, Юстина, – продавец подмигнул. – Найдёшь, Юся. Найдёшь.

Я не успела удивиться: меня оттёрла сухоньким плечиком очередная хрестоматийная старушка в чёрном пальто и запела, гнусавя, что-то про умершую лет сорок назад любовь и про то, «как бы повидаться-то с ним, Феденька, родненький?..» Продавец опять исчез под прилавком, а я отправилась прочь из парка. До дома – остановок пять пешком, в солнечной осени и в мечтах. В кои-то веки – в мечтах...

Флакон приятно грел и, казалось, мурлыкал что-то – тихое, нежное. Так мама пела на ночь, поняла я, спеша по шуршащей, пламенно-рыжей мостовой мимо зеркальных магазинных витрин. Прижала руку к внутреннему карману и услышала – эхом в ушах, в вихре мыслей: «Спи, моя малютка, сладким сном усни, спи да спи, до утра, до лучей зари, и не бойся ночи – ночь всего мудрей, спи, дочурка, дочка, засыпай скорей...» И сердце забилось беспокойно. Мама далеко – как далеко детство, уютная ночь под её пение, на её мягком плече, с её запахом ландышей и тихим голосом... Она не знала ни одной колыбельной или сказки – ей некогда было читать, только работа круглосуточно, пока дети маленькие, а отца нет, – и мама каждый раз что-то придумывала. Сочиняла за минуту и слова, и мелодию, а потом пела, пела, пела, пока я не засыпала...

И, подходя к дому, я поняла, что хочу увидеть во сне. Не путешествие, не любовь, не будущее, нет. Прошлое. Уютное, спокойное и защищённое. Где зимняя тьма пахнет блинами и расплавленным свечным воском, а мама поёт, перебирая мои волосы, и её нежный голос наполнят ночь, напитывает её собой, разгоняя страхи.

Моё убежище – старая кирпичная пятиэтажка, последняя из шести домов-близнецов, окружённая старыми жёлтыми берёзами. Асфальт дороги в ямах и трещинах, разбитое крыльцо с провалившейся средней ступенькой, чахлый куст на балконе третьего этажа, ржавые качели в крохотном дворике. А рядом с моим подъездом сидело столь же унылое, под стать обстановке, «препятствие».

Под красной осиной – рукодельная лавка: неопрятная сучковатая доска на бетонных блоках. И на ней сидел столь же неопрятный и сучковатый дед – местный юродивый с первого этажа. Длиннобородый, патлатый, в вонючей старой телогрейке, с безумными бельмами слепых глаз. В прошлом – Викентий Игоревич, сейчас – Викешка.

Кем он был, откуда взялся – никто не знает. Дед словно всегда здесь жил – древний, слепой и невменяемый. И в хорошую погоду он всегда сидел на лавке у подъезда в обществе облезлого кота, ворча и почёсываясь. И я юродивого, мягко говоря, побаивалась – со дня моего приезда дед странно на меня реагировал. Как и его кот.

Вот и сейчас кот высунул полосатую морду из-под телогрейки и зашипел. Я невольно попятилась. А Викешка поднял голову, повращал слепыми зенками, да как зашипит в тон коту:

– Опя-а-ать?! Явилас-с-сь! А ну, с-с-сгинь, нечисть!.. Отродье адово! От найду я на тебя управу, от погодь! – и он судорожно зашарил под телогрейкой, ища потёртый крестик. – Сгинь! Сгинь, пропащая! От погоди, от уйму я тебя, от... Да пропади ж ты пропадом!.. – и юродивый едва не свалился с лавки, когда кот вывернулся из его рук и сиганул в подвал.

Дед кое-как встал и поковылял, ругаясь, к зияющему подвальному окну, а я прошмыгнула мимо него и скрылась за рассохшейся подъездной дверью. И перевела дух. Пронесло... Совсем спятил, ненормальный...

Облезлые стены подъезда украшала плесень, а потолок – буро-жёлтые пятна. На ступеньках – многочисленные следы, проступающие сквозь толстый слой грязи. В разбитых окнах заунывно выл ветер. И, соответственно, запах. Дом, построенный в пятидесятых годах прошлого века, ни разу толком не ремонтировался, и в подвалах давно прорвало трубы, и крыша текла нещадно. И жить было почти невозможно. Почти. По одним сведениям, дом таки вошел в программу капремонта, а по другим – шиш туда войдёт, потому что место находится в центре города, и землю тихой сапой давно продали под будущий мега-молл. И теперь выживали последних жильцов. Только шиш им, да.

Я поднялась на четвёртый этаж и остановилась у своей квартиры. Старая железная дверь с грубыми ржавеющими швами, крупный зев замка, провода вместо звонка...

Чья-то рука крепко схватила меня за локоть, и я, дёрнулась, испуганно взвизгнув. А Викешка сипло закаркал:

– Выбрось, дурёха, слышь? Выбрось, что принесла! Тварь ты нечистая, гнусь бесовская, но не злая. Пока – не злая. Не пей гадость, слышь?

– Не то козлёночком стану? – буркнула я зло и вывернулась из захвата, отскочила в сторону. – Идите вы... своей дорогой, Викентий Игоревич! За котом или ещё куда-нибудь!

Безумные бельма смотрели, но не видели, беззубый рот кривился в ужасном оскале, длинные суставчатые пальцы скрючились, как когти у хищной птицы.

– Дура! – зашипел он. – Всем нам худо будет, не тебе одной! Брось!

– Отстаньте! – беспомощно огрызнулась я, нашарив в кармане ключ. – Чего вы ко мне цепляетесь? Я ничего плохого вам не сделала, и никакая я не нечисть! Это вы... – и запнулась. Воспитание не позволяло обозвать больного пожилого человека так, как язык чесался.

– Викентий Игоревич, – раздалось с пятого этажа вежливое и деловитое, – вы, кажется, кота искали? Вам помочь?

Дед стушевался, попятился и рванул вниз по лестнице, поднимая клубы пыли, и эхом заметалось под низким потолком его излюбленное: «От расплодилось, тварьё, от раскормилось! От я вас, от погодьте!..» Егор, сосед с пятого этажа, в чём был – в расстёгнутой рубахе, цветастых летних шортах и старых шлёпках, – спустился ко мне, перегнулся через облезлые перила да как рявкнет:

– Викентий Игоревич, я иду помогать!

Внизу тихо завыли, глухо и скрипуче хлопнула подъездная дверь, и наступила тишина, только ветер скрёбся в разбитые окна. Я перевела дух. Нас, «невыживаемых», в этом подъезде осталось четверо – я, Егор, баба Катя с третьего этажа да Викешка. И если нас с бабой Катей дед ненавидел, то Егора он жутко боялся. Сосед – бывший спортсмен, косая сажень в плечах, с детства занимался какой-то борьбой да между делом на юриста выучился. Легко затыкал рот недовольным либо знанием законов, либо воспитанием, либо крепким кулаком.

– Привет, Юсь, – он улыбнулся. – Да не красней ты, не вернётся старый хр...ыч. Сильно напугал? Или что-то другое беспокоит? Помочь?

Ага, так я и призналась, почему краснею, бледнею и заикаюсь в его присутствии... Как влюбилось в него подростком...

– Я... привет... пойду... – промямлила я и с пятой попытки попала ключом в замочную скважину. Руки тряслись... от всего. – Спасибо и... Пока.

И юркнула к себе, невежливо захлопнув перед соседом дверь. И услышала задумчивое: «Так, Викентий Игоревич, пора нам с вами побеседовать о жизни...» И улыбнулась. Егор всегда был такой. Душа компании, первый парень во дворе, зазвездиться – проще пареной репы. А он не зазнавался. Гонял хулиганов и никого не позволял обижать. А по вечерам собирал ребят во дворе и пел всю ночь под гитару, и так пел... Я как слышала хрипловатое «привет, братан, куда идёшь...», так и была вся его. Но не сложилось. Он уехал учиться в Москву, привез оттуда и диплом, и жену, и... Да, не срослось. Жена, правда, не вынеся скучной провинциальной жизни, вернулась обратно, но к тому времени и я уехала учиться в краевую столицу. И три года отсутствовала, пока...

Я закрыла дверь и привычно огляделась.

Скромная квартирка – узкий коридор, крошечная кухня, единственная комнатка, которую мама упрямо величала гостиной. Старые поцарапанные обои, облезлый потолок в жёлто-серых пятнах. И повсюду пыль – на старом серванте, подоконниках, кухонном столе... Несколько помятых книг, засохший балконный плющ, просроченные консервы, кое-какая посуда да плед на сломанном диване – вот и всё, что осталось после маминого побега. Она уехала очень быстро, не зная, что я вернусь раньше времени – соскучусь, сорвусь и примчусь... в пустой дом. Где от мамы остались лишь пыльные следы.

Настежь открыв грязное окно, я включила чайник и села за стол. Хоть электричество пока не отрубили да вода есть... Правда, здесь каждое включение света риск: закоротит проводку – не закоротит, вспыхнет или нет... Но я решила, пусть и глупо, остаться ненадолго, окунуться в домашнюю атмосферу, перевести дух, вспомнить... снова соскучиться. Когда я уехала учиться, а младший брат спустя два года ушёл в армию, мама начала встречаться с очередным мужчиной, и я домой не очень-то хотела. Но вот... прижало тоской. Неожиданно и не вовремя. Мама сейчас в другом городе, с вещами и младшей сестрой. И почему-то туда... не хочется. А хочется... просто к маме. В своё детство.

Я сняла ветровку, достала из кармана заветный радужный флакон и поставила его на стол. И в гудении чайника, в шорохе листвы за окном снова услышала мамину колыбельную. Без слов, только тихий-тихий напев. И снова запахло блинами и свечным воском. И так захотелось выпить зелье... Но – чайник. Перекушу, отключу его от старой розетки, и спать. В потёртый плед – и в прошлое. Я даже поэтому не убираюсь в квартире – пока есть следы, пусть пыльные и грязные, я тоже... есть. Живу, словно и не уезжала.

Проглоченная второпях «Сайра», выпитый одним глотком чай, и я, скинув кроссовки, забралась с ногами на диван, завернулась в плед и открыла флакон. Одуряюще запахло пряниками, в воздухе заискрила радуга. И пусть безумный дед мелет свою чушь. Я же... И раскрыла левую ладонь, на которой заплясали крошечные огоньки. Да, приколдовываю с недавних пор, тут он прав, чует нечистое. Но прав он только в этом.

Я сжала руку в кулак, гася искры, и одним глотком выпила зелье. По телу разбежалось приятное тепло, расслабляя мышцы, закрывая глаза, отключая мозг, напевая колыбельную.

Колыбельную...

Но приснилась не мама. И не путешествие. И даже, надеюсь, не любовь. Ибо и здесь ненормальный Викешка не отстал. Белесые бельма вытаращились на меня из влажной тьмы, а каркающий голос как засипит:

– Проснись, дурёха! Проснись! Не спи! Нельзя тебе спать! Ты не умеешь! И сны тебе сниться, – глаза вдруг оказались близко-близко, – не должны! Проснись! Слышь? Подъём! Не спать!

Я подскочила, как ошпаренная. Дико колотилось сердце, в ушах шумела кровь... и звенел глухой рёв: «Не спать!» И звенел явственно, почти не оставляя сомнений в том, что... Я досадливо поджала губы. Сон прошел, как ни бывало, и такая меня взяла обида и злость... Да я сейчас от него и горстки пепла не оставлю, будь он хоть трижды больным и пожилым!.. Мерзкий старый... хрен! Сволочь патлатая!

Из квартиры я выскочила в ярости, так хлопнув дверью, что задрожал пол, а с потолка посыпалась штукатурка. Спалю, ох, спалю, и возьму грех на душу... и сделаю миру одолжение. Подъездную дверь я едва не вынесла. Вывалилась на улицу и сразу наткнулась на ненавистного деда. Он сидел на лавочке, скребя одной рукой у себя в бороде, второй – у кота за ухом, и натужно сопел.

Я напряжённо кашлянула. Там, дома, поступок виделся... правильным. А на улице я поостыла и опять зачем-то вспомнила о воспитании.

– Что это значит? – спросила я сухо, уперев руки в боки. – Зачем вы в мои сны лезете? Почему...

– Босиком-то не холодно, а, девица? – просипел он насмешливо, отпуская ворчащего кота.

Я глянула на свои ноги. Закатанные джинсы, босые ступни в ворохе осенних листьев. Приближалась ночь, пряча солнце и высасывая из мира скудное осеннее тепло, и, должно быть, асфальт холодный... В душе что-то неприятно сжалось – не то предчувствие, не то... Я зябко обхватила руками плечи – я ведь в одной майке! – и неожиданно не ощутила холода. Ветер срывал с берёз жухлые листья и гонял их по двору, смешивая с пылью, но... Почему я не чувствую ни тепла, ни холода? Ведь недавно, гуляя в парке, я всё ощущала...

Кажется, я произнесла это вслух – тихо, с отчаянием.

– Нет, не ощущала, – дед смотрел на меня в упор, не мигая. – Ты просто не успела забыть, каково это – быть живой, – и неожиданно мягко, сочувственно спросил: – Так и не поняла, да, дурашка? А знаешь, кто никогда не спит и не видит снов? Мёртвые. Ты так и не поняла, что теперь одна из них?

«Неправда!» – возмутился внутренний голос, а я не смогла вымолвить ни слова. Ни единого. Горло сжали спазмы – такие живые и настоящие, что...

– Это фантомные ощущения, – Викешка кивнул, – фантомная боль души. Ты присаживайся, – он неожиданно пододвинулся, – в ногах-то правды нет. Садись, дурёшка. Не злая ты. И от живых питаться ещё не начала. Ты прости. Что ругался. Знаешь, накатит порой... Боюсь я вас, мёртвых, ох, боюсь, девка... Как ослеп лет пять назад, так и начал... видеть. И боюсь – жуть как, особенно этого, твоего, сверху который. Сильная душа, а как серчает, то вспыхивает, ажно обжигает, ажно глазам больно. А вот ты – тихая, мягкая, тёплая. Огнём светишься. Сгорела, да?

– Я не помню... – ответила одними губами. – Я... не верю...

И Егор – тоже?..

– А дай-ка руку, – Викешка сел боком и протянул мне сухую смуглую ладонь с узловатыми пальцами. – Дай. И скажи – какая она, моя рука?

– То есть? – переспросила я.

– Горячая или холодная? Сухая или влажная? Дрожащая или крепкая? Шершавая или гладкая? Мягкая или жёсткая? И мозолей сколь, а?

Я зажмурилась, взяла его за руку и прислушалась к ощущениям. Можно и угадать. Горячая, сухая, дрожащая, шершавая, жёсткая. Легко. И очень... больно. Внутри разрасталось жжение. Я вижу, слышу, но не чувствую. Ничего. Вообще. Мы так привыкаем ощущать мир тактильно – прикосновениями, кожей, – что перестаем обращать на это внимание. И не замечаем, когда теряем, когда от ощущений остается лишь рефлекс – фантом. Снег – значит, холодно. Упала – значит, должно быть больно.

Должно быть...

– Эй-эй, ты чё? Дерево-то живое не трожь! Ничё ж не выйдет!

Да, не вышло... Я снова пнула осину. Нет, таки вышло. Ни боли, ни... прочих ощущений. И на коже – ни ссадины, ни царапины. Я поймала сухой красный лист, сжала его в ладони, и он хрустнул, рассыпаясь трухой. А как же съеденная «Сайра», выпитый чай?.. Не всё клеится-то, а, Викешка? Или всё ты врёшь? Может, у зелья есть побочный эффект, о котором умолчал продавец? Потеря ощущений, провалы в памяти...

– Верить иль не верить – дело хозяйское, – дед ссутулился и почесался. – Да не резон мне врать, девка. Никакой не резон. Иди. Да, иди в люди, к живым. Да поговорить попробуй. Увидят ли? Кто-то увидит. Недавно мёртвые силу имеют, с предметами работать могут, людям являться. А пройдёт неделя-другая, и всё. Сорок дней покуда не истекли, есть силы – на дорогу, заметь, силы, чтоб уйти. А как срок выйдет, силы кончатся. Застрянешь. И к живым за силой пойдёшь. Убивать.

Я слушала, сжав кулаки. Да, надо к людям. Точно. Страшно, но...

– А зелья не пей, – добавил Викешка. – Душу он отнимает, продавец-то. Смекаешь? Отнимает и кон-сер-ви-ру-ет. Забирает себе. Слыхала, как они поют, видала свет? Живой свет живой души это, вот что.

– А вы откуда знаете? – я прищурилась на юродивого.

– Так я ж ентот... как его бишь... – он выпятил впалую грудь. – Екстра... екстра...секс, во. Чую. Вижу. Слышу. Знаю. Вот и весь сказ. Хошь больше узнать – поймай шельмеца да яйца ему выверни. Сила-то есть, а? Кто помирает не своей смертью, тот дар получает и ворожить могёт. Вроде как извинение это. От того, что забрало.

Я раскрыла ладонь, и на ней заплясали рыжие искры, взметнулись к тёмному небу языки пламени.

– Ёпет... – дед отшатнулся, прикрыв слепые бельма. – Таки прав, сгорела девка, забрало пламя... Жаль. Хороша... была. Звать-то как? Загляну в церкву – пущай отпоют да путь укажут, коль самой не уходится.

– Юстина.

– А по-русски? Крещёная как? Устинья?

– Да.

– Вот и ладушки. И за тебя поставлю, и за этого, твоего, сверху который. Егорка, да? За неделю до тебя пришёл, ага. А бабка Катерина и не уходила. Некуда ей. А вы вернулись. Домой. Ладно, – Викешка тяжело встал и оправил телогрейку. – Пойду. Ведь только как сюда, – и ткнул грязным пальцем мне в лоб, – заглянул... Как торкнуло. Понимаешь? Что не за живыми ты пришла, а домой вернулась. Прости старика. Не сразу я понял, что ты... просто не знаешь. Пойду-ка. Помолюсь за вас.

И вот тут-то я сообразила спросить:

– А вы-то... живой?

Дед хрипло хохотнул и, посмеиваясь и крякая, уковылял в наступающую ночь. А я осталась. Села на скамейку, вытянув ноги, пошевелила пальцами. Апатичная усталость навалилась неожиданно и сильно. Я угрюмо смотрела в тёмное небо на первые звёзды и отчаянно пыталась осмыслить услышанное. И принять. И вспомнить. Вспомнить нечто ускользающее, из-за чего случилось... то, что случилось. Если, конечно, дед не врал, и оно реально случилось. Но это не укладывалось в голове, и понять, и принять... невозможно.

В ночи послышались голоса. Я встала и прислушалась. Молодые голоса. Парни, человека три.

– Пипец зря мы тут, – нервно твердил один. – Мать говорит, дурное место. Проклятое.

– Не ссы, – беззаботно откликнулся второй. – Всего-то дурного – сумасшедший дед. Бросится на тебя – в зубы дашь, и всего делов.

– Да чё дед, привидения здесь! – возражал первый. – Мать месяц назад за вещами приходила – бабку видела. Ну, эту...

– Призрачную? – ехидно переспросил первый. – Белочка?

Третий ничего не говорил, только ржал на белочек да призраков. Я вышла на улицу. А вот и люди. И я их помню. Они жили в соседнем подъезде на одном пролёте, давние приятели.

– Мать не трогай, урод! Она правда видала!

– Слышь, ссыкун, хорэ, а!

Третий опять заржал. Три тени приблизились и прошли мимо меня, не замечая.

– Эй, парни! – окликнула я, увязавшись следом, и ухватила крайнего за рукав.

Тот заорал благим матом, подпрыгнул. И с воплем: «Оно меня схватило, схватило!..» как драпанёт. Двое оставшихся переглянулись и заржали на всю улицу.

– Ребят... – я снова потянула за рукав кожанки второго.

Он дико вытаращился на меня, икнул и молча драпанул следом за первым. Оставшийся смельчак замер, огляделся и вызывающе рявкнул:

– Слышь, ты, удод, ты чё тут прикалываешься? Ща найду – морду разукрашу!

Кожаная куртка, драные джинсы, серьга в ухе, короткий «ёжик». Вид-то крутой, но когда я подошла вплотную и тихо спросила: «Парень, ты меня видишь?», он тоже попятился.

– К-кто?.. Че-чего те?.. – пробормотал парень.

– Не видишь, да? – я разожгла в ладонях искры. – А так?

Парень стартанул не хуже Усэйна Болта, и его визгливое «хана тебе, ссыкун, за приколы-ы-ы! Урою, падла-а-а!..» загуляло по подворотне. Я обхватила дрожащими руками плечи. Да, вот и люди... От подъезда донёсся короткий смешок, и я обернулась. Вот и... привидения.

Егор вышел на крыльцо в том же «домашнем» виде и улыбался:

– Старые счёты? Круто напугала! Ночь, тёмная одежда, бенгальский огонь, да?

– Вроде того, – кивнула я, решаясь на вторую проверку. Только свои комплексы засунуть подальше и... – Егор, а можно я тебя... обниму?

– Могла бы и не спрашивать, – он раскрыл объятья, – соседи же ж. Друзья старые. Тоскливо одной?

– Очень, – кивнула я и на ватных ногах пошла обниматься.

А ощущения – те же... да не те. Я не помню его... мужчиной. Парнем помню, который после армии уезжал покорять Москву, а вот мужчиной... Ведь за шесть лет тело меняется. И я обнимала его, вспоминая ощущения, которые... совсем ему не подходили. И опять не было ни тепла, ни запаха.

– Юсь? – сосед явно что-то ощутил и занервничал. – Ты...

– Нет, ты, – я снова обхватила его плечи. – Чувствуешь что-нибудь?

– А что, должен?

– Запах. Чем от меня пахнет? И я босиком стою – разве не холодная?

– К чему эти вопросы? – Егор напрягся и попытался вывернуться, но я вцепилась в него мёртвой хваткой:

– Отвечай!

Он послушно втянул носом воздух. Раз. Второй. Третий.

– Ничем, – заметил раздраженно. – Юсь, какого чёрта!..

– Но ведь человек не может ничем не пахнуть, так? – я отпустила его и отступила. – Пока он... жив. Так? – посмотрела на него с отчаянием, тихо повторив: – Ведь так?

Егор не ответил. Глянул на меня искоса и сел на лавку. Опёрся локтями о колени, переплёл пальцы в замок, уткнулся в него носом. Засопел, глядя перед собой. Я стояла напротив, затаив дыхание, и ждала. Ответа, объяснения... любой реакции. Любой. И вроде легче стало – уже не одна, но... Что же с ним случилось – и что со мной случилось?..

– Знаешь, Юсь, – тихо заговорил сосед, – последние две недели... очень странные. Я вроде в отпуске... но почему-то дома, хотя обычно всегда уезжал – или в горы, или на Байкал. Не могу отсюда уйти. Странно, да? И здесь, в этой гнили... крыша едет. Постоянно кажется, что всё... не так, и не хватает... чего-то.

– Жизни?

Он посмотрел на меня внимательно, оценил серьёзность и мрачно кивнул:

– Ну... да. Жизни. Что с нами, Юсь?

– Нет нас, – я отвернулась. – И в мире живых нам места больше нет.

– Это дед сказал?

– Да, – я обняла руками плечи. Внутри разрасталось ощущение холода. – И, знаешь, я ведь тоже не могу отсюда уйти... далеко. А ведь я к маме приехала. Отсюда до неё – ночь в поезде. Да и в универ надо – шестой курс, защита магистерской, некогда гулять... А уйти не могу, вот уже пятый день. Только задумаюсь об отъезде – и сразу не то лень наваливается, не то усталость, и даже думать об уходе не хочется.

Егор не ответил, и я, помолчав, добавила:

– Парнишка сказал, что его мать месяц назад за вещами приходила – то есть дом уже давно необитаем. И непригоден для жилья. Совсем. Чего мы будто не заметили.

И зажмурилась, представляя свою квартирку – такой, какой она была при моём первом появлении. Пыль, грязь и полупустая банка «Сайры» на столе. Я ела да не съедала то, что давно пропало, но в упор этого не замечала – отказывалась замечать очевидное. И как вообще здесь оказалась, помнила очень смутно. Дорога из краевой столицы – как в тумане. Или... в дыму. Ведь ночью общага... горела. Отмечали... заселение. А потом был полупустой вагон поезда... и сломанный диван со старым пледом.

Всё, поняла. Я здесь, потому что три года не видела маму – с тех пор, как она переехала к новому мужу. А я не хотела ни ехать в чужой дом, ни сидеть на шее. Летом жила то у одной подруги, то у другой – кочевала по местным одногруппницам, чтобы не наглеть. И работала. Но случилось то, что случилось, и я вернулась... попрощаться.

Тряхнув головой, я вдохнула-выдохнула, успокаиваясь, и решилась. Что бы там ни говорил Викешка... мне нужен продавец снов. И его рубиновое зелье. Присниться маме и попрощаться, если уж не могу далеко уйти. Что бы ни говорил, да. Иначе я не успокоюсь. И... не упокоюсь. А раз продавец сказал, что я смогу найти его, значит, смогу. Нужно просто... пойти. И сразу появилась уверенность. Да, найду. Нужно только идти.

– Юсь, ты куда?

– Сегодня в парке я встретила странного мужика – продавца снов, – отозвалась я тихо. – Он мне нужен. Да и тебе... тоже. У него есть волшебные зелья – уснёшь и вспомнишь прошлое. Я своё... почти вспомнила, – и подняла взгляд на соседа: – А ты? Помнишь, что случилось? Почему ты здесь, что держит?..

Егор отрицательно качнул головой и скривился.

– Идём со мной. С продавцом договорюсь.

Он кивнул, отчего-то мне веря, и мы отправились в ночь – две неприкаянные души, застрявшие в таинственной, шуршащей и сумасшедше рыжей осени. Мигали бледно-зелёные фонари, под босыми ногами стелился сухой ковер. Редкие прохожие спешили домой и торопливо проходили мимо, обсуждая по телефону будущий ужин, оправдывая опоздание... не замечая нас. А я рассказывала Егору о продавце. И о Викешке.

Мы вышли на проспект и миновали центральный парк, где давно свернулись ярмарочные палатки. И чем дальше уходили от дома, тем сильнее брала за душу тоска. Сначала тихая, она с каждым нашим шагом выползала наружу – острая, пронзительная, скручивающая судорогой. Требующая вернуться. Обратно. Домой. Забраться с ногами на старый диван, закутаться в изъеденный молью плед и скучать, скучать, скучать, вспоминая...

– Юсь, я больше не могу... – просипел Егор, вцепившись в мою руку. – Меня не пускает...

Я мельком глянула на соседа: он побелел, а взгляд стал диким.

– Терпи, ты же спортсмен. У тебя же силы воли должно быть в десять раз больше, чем у простых смертных.

– А почему, по-твоему, я ударился в науку? – он хмыкнул. – Кончилась и сила воли, и...

Сосед запнулся, рефлекторно вскинув руку, когда мимо нас с рёвом пронеслась спортивная иномарка, слепя дальним светом. Егор резко обернулся. На иссиня-белом лице застыло понимание. А я сразу вспомнила, что о нём говорили друзья. Любил скорость, гонял порой, как одержимый...

– Трасса, – подтвердил он и с неожиданными силами пошёл вперёд, таща меня за собой. – Помнишь друга моего, Мишку, со второго этажа? Он пару лет назад в Томск уехал по работе, женился там, а недавно мне позвонил... – и сосед сглотнул. – Позвонил и ревёт в трубку – сын, говорит, родился, приезжай! И я что схватил и напялил, – и опустил взгляд на свои легкомысленные шорты, – в том и рванул. Три часа в пути, скорость за сотню, Мишка вопит в трубку... Помню, что доехал. Мишку помню, орущего под окнами роддома... Но не помню, как вернулся. Только свет в глаза. Потом проснулся дома и... Всё-таки умер, да? – резюмировал с горечью.

Всё-таки...

– А у нас общага полыхнула, – я приноравливалась к его широким шагам и смотрела исключительно под ноги. – Жили в секции придурки, сдвинутые на спиритизме, чтоб их... Поди они и подожгли. К ним как ни заглянешь – всё в горящих свечах, а сами травку курят и в астрал уйти пытаются. И жалобы мы на них писали, и ребята с потока их били... Да видно, плохо били. Помню, что заселилась, пошла к своим отмечать, а потом... домой вдруг потянуло.

Да, босиком и в летней майке...

– Мы, наверное, поэтому и уйти не можем. Мы вернулись домой, чтобы понять, почему остались. И чтобы попрощаться. Без этого любой путь закрыт. Значит, нам нужен продавец. И его зелья сна – прошлое увидеть, вспомнить, проститься, – я остановилась на перекрёстке, огляделась, свернула в тёмную подворотню и решительно добавила: – Да, пока я не попрощаюсь со своими, покоя мне не будет. Может, продавец и нечист намерениями... Я рискну. Пока есть силы. Что?

– Почему я тебя раньше не замечал? – Егор улыбнулся тепло уголками губ. – Ты так здорово изменилась...

Я смущённо вспыхнула. Дурак потому что... слепой. Мы прошли вдоль современного пятнадцатиэтажного комплекса, свернули за угол, и я затормозила у косого одноэтажного домика. Такое у нас соседствует сплошь и рядом: сияющие высокотехнологичные новостройки, а напротив – древние хибарки с туалетом на улице. В доме за приоткрытыми ставнями теплился свет. Радужный, туманный... словно пар из пузырька.

– Здесь, – на меня вдруг напал мандраж, и я нервно сглотнула. – Сюда.

– Разделяемся, – Егор отпустил мою руку. – Я пойду первым, а ты понаблюдай в окно. Если он действительно душами питается... Юсь, риск риском, но тел много, а бессмертная душа одна, и её надо беречь. Да, я верю в реинкарнацию. Если что... спали его к чертям. Ты же тех придурков не бенгальским огнём спугнула, нет?

Я подобрала увядший лист и сжала его в ладони. Заискрило. Посчитав до трёх, я разжала кулак и сдула с ладони горстку пепла.

– Отлично, – он одобрительно кивнул и велел: – Наблюдай. Дай мне минут пять-десять, и тогда смотри, но не светись раньше времени. Удачи... нам, – и вдруг наклонился, чмокнул меня в щёку.

Я снова вспыхнула. А Егор обернулся на пороге и уточнил:

– А какое оно, нужное тебе зелье?

– Красное. Как кровь.

Сосед снова кивнул и постучался. Я едва успела скрыться за углом, как скрипнула дверь и раздался радостный бас «профессора»:

– Ох ты, какими судьбами, дружок? Один пришёл? А девушку-красавицу не видал по дороге? Светленькую такую, волосы пушистые, глазки синие, Юстинкой звать. Нет?

– А я от неё, – деловито сообщил Егор. – Доброй ночи, Фёдор Платонович. Сном не угостите? А Юся совсем немного не дошла – дом крепко держит. Показала мне дорогу и улетела. Завтра снова попробует.

– А ты с ней рядом живёшь? – в голосе продавца зазвучало восхищённое уважение. – Силён, раз добрался... Заходи, Егорка, угощу.

Притаившись за углом, я считала. Раз по шестьдесят, два по шестьдесят, три... Из окна во двор полилось синее мерцание – сосед решил вспомнить прошлое. Я выдержанно досчитала до шестисот, прибавила на всякий случай ещё шестьдесят пять и отправилась подглядывать. Чуть-чуть приоткрыла ставень, посмотрела в окно и замерла. Проклятый «профессор» не просто заимствовал образы, он воровал чужие сны!

Сосед спал, вытянувшись на диване, и недовольно ворчал, а над ним клубились мерцающие синие силуэты. Мелькнула тонкая девичья фигурка, пронеслась стремительно машина, какой-то мужик в кимоно присел на корточки и вдруг мутировал в крупного лохматого пса. А рядом, у изголовья, стоял продавец и ловил образы шестигранным флаконом. И каждый сон каплей стекал по стенке, наполняя пузырёк, и с каждым потерянным сном всё чаще вздрагивал спящий. И каждый следующий сон-образ был светлее предыдущего, терял очертания и таял, стекая чернильной каплей по бутылочному стеклу.

А продавец улыбался – душевно, по-доброму, приговаривая «терпи, хороший мой, терпи...» А на косых стенах лучилось насколько портретов, на одном из которых, висящем напротив окна, я увидела первую хрестоматийную старушку. Она мерцала багрянцем, а по её щекам катились рубиновые слезы, собираясь в ручейки и стекая в деревянный поддон рамы.

Я разожгла огонь, но сделать ничего не успела. Костлявая рука ухватила меня за плечо, и знакомый сиплый голос прокаркал:

– Стой, не дури. Нельзя из сна вырывать, распадётся душа. Он сам должен проснуться. А мы поможем. Давай. Зови его. И молись. И я помолюсь.

Викешка, перекрестившись, забормотал «Отче наш...» Я послушно позвала Егора, едва шевеля губами, а внутри всё обмирало от страха. Это бабулькины сны продавец пил по чуть-чуть – наверное, потому что издалека. А сейчас, раз жертва сама пришла...

– Егор! – окликнула я громче, и в этот же момент дед торжественно добавил «Аминь!», и... получилось.

Сосед сел, как зомби, и уставился в окно. «Профессор» насторожился и проследил за его взглядом. Мы, разумеется, присели, но поздно.

– Викентий! – от благожелательности продавца снов не осталось и следа. – Так это ты девку отвёл и сон отличный сломал! Ах ты, паскуда гнилая!

– Пали! – шепнул Викешка.

Продавец метнулся к окну, но далеко не убежал, пойманной мышью забившись в борцовском захвате. Егор едва стоял на ногах, слепо смотрел в никуда, но тощего колдуна-афериста держал крепко.

– Юсь! – крикнул он хрипло. – Давай!

– Давай же! – заторопил дед. – Не бойся грех на душу брать, не человек он, не человек! Нечисть поганая! Очищающее пламя да молитва – и домой, в ад его! Гори, девочка! – завопил безумно. – Гори!

И я вспыхнула. Осень стояла сухая, и старый деревянный дом занялся мгновенно. Викешка крестился и читал молитву за молитвой, продавец бился в крепких руках и визжал, а сосед... сиял. И его мёртвая сила больно била по глазам фарами дальнего света.

В новомодном комплексе, почуяв дым, забегали. У окон заметались тени, кто-то что-то закричал, во дворе залаяли собаки, вдалеке завыла пожарная сирена. Тот, кого называли Фёдором Платонычем, обмяк, будто лившись чувств, а огонь жадно лизал стены, вцепился в крышу, чадил чёрным дымом.

– Назад!.. – дед перекрестился и схватил меня за плечо. – Живо-живо, не то за собой утащит!

– А Егор? – возмутилась я. – Егор, выходи! Мы здесь!

Он ничего не видел. Отшвырнул неподвижное тело к горящей стене и, спотыкаясь и шаря руками вокруг себя, пошёл на мой голос, а я орала, не затыкаясь ни на секунду. И когда за его спиной шевельнулась расплывчатая тень, едва не сорвалась на ультразвук:

– Егор, бегом!..

Сосед вывалился из стены огня, и я обхватила его за талию, оттаскивая от дома, а перед тощей фигурой «профессора» смело встал Викешка. Вынул из-за пояса самодельный деревянный крест и что-то забормотал. Продавец зарычал, дед вскрикнул раненой птицей – и дом рухнул.

– Викентий Игоревич!.. – я рвнулась к нему, но Егор не пустил.

Он вцепился в меня и потащил прочь, хрипло шепча:

– Не лезь, Юсь! Это уже не наше смертное дело! Пусть высшие силы сами друг с другом... как-нибудь...

– Ты что, хочешь сказать, что дед... – я запнулась, замолчала.

Пламя сменило цвет с рыжего на белый и погасло. Само. Лишь дымились останки дома да ветер разносил по улице пепел.

– Кто знает, кем был Викентий Игоревич... – тихо ответил сосед. – Может, блаженным и намоленным, а может...

– Может... – эхом повторила я и почему-то перекрестилась.

Подъехала пожарная машина, а следом за ней потянулись любопытные – в домашних костюмах, наспех наброшенных халатах.

Егор обнял меня за плечи:

– Пойдём, Юсь.

Но, уходя, я то и дело оглядывалась. Пожарные заливали дымящиеся обломки белой пеной, а ведь я так и не...

– А я вспомнил, – сообщил сосед. – Я должен племяннице собаку. Она два года просила пса, и я обещал ей на семилетие подарок. День рождения у неё седьмого сентября. Как думаешь, сегодня какое число?

Я рассеянно нахмурилась:

– Примерно шестое... или пятое.

– Где бы её ещё взять, эту несчастную дворнягу... – Егор шумно вздохнул.

– Мало ли их по подворотням... Отловим. Доставим. Силы пока есть, – и я вдруг поняла: – Наш дом... отпустил. Совсем. Ведь отпустил же, да?

Сосед кивнул и вынул из кармана шортов багряный флакон:

– Вот. Спёр со стола. Видимо, тебя ждал. Наверное, зелье безопасно, когда продавца... нет. Может, это он нас домом связывал, кстати.

– Не домом. Памятью, – я повертела в руках пузырёк. – У нас же такое детство было... Жаль, если дом снесут, деревья вырубят, магазины построят...

– А нам-то что до этого? – фыркнул мой спутник. – Нас тут уже, считай, нет. А вернёмся – всё забудем.

– Ты реально веришь в перерождение? – я глянула на Егора с любопытством.

Очухался он быстро, и его глаза снова видели и мерцали мёртво-серым неоном.

– Верю, – ответил Егор серьёзно. – И в то, что вернемся, и в то, что ещё увидимся. Общие дела и переживания крепко связывают. И вот тогда, – он обнял меня крепче, – я тебя точно не упущу.

Я улыбнулась. Если есть смерть после жизни, то должна быть и жизнь после смерти. Значит, снова встретимся. И попрощаемся, мам... Надеюсь, ты простишь свою упрямую дочь...

– Да я не против. Ищи. Лови. Глядишь, повезёт. А пока пошли искать твою собаку. Племянница-то в этом городе живет?

– Ага. В соседнем дворе. Знаешь, за кого сестра вышла замуж? Помнишь Веньку – рыжего такого, веснушчатого? Он лет с пятнадцати ходил в неё влюбленный, а Надя его динамила. Но он знал, что ему нужно, и своего добился.

– А ты говоришь, двор не жалко, – упрекнула я мягко. – Не нам с тобой, так другим – столько памяти...

– Ладно, – Егор ухмыльнулся, – уговорила. Давай спалим эту контору, которая выкупила землю. Или хотя бы договоры на неё. А что? Мы же мёртвые, и нам всё можно. Уничтожим документы, припугнём владельцев и отстоим родной двор. А потом уйдём и бабу Катю с собой прихватим. Она же тоже?.. Но сначала – контора. А потом – собаки, прощания и...

...и, да, мы уйдём, чтобы вернуться. В другое место, в другое время, в другие тела и жизни. Но мы ещё увидимся.

Обязательно.

Новосибирск, сентябрь 2016 г.