Продавщица 5: Галя, в деревню!

Хлопнула входная дверь, и через минуту раздался шум колес, едущих по гравию. Старенький "Солярис" Гоши укатил в город вместе с ним и Сережкой. Пусть новоиспеченный отец познает радости родительства. А я тем временем решила сегодня во что бы то ни стало закончить разбор хлама на чердаке дачи.

Чего там только не было: мотки старой пряжи, рулон клеенки длиной, наверное, с километр, заношенная до дыр на коленях синяя школьная форма, принадлежавшая когда-то Гошиному папе, неработающая игра "Электроника ИМ-02", некогда очень популярная и в народе именуемая "Волк ловит яйца", четыре "висюльки" от чехословацкой люстры, железные коробки из-под "Чая грузинского" и "Пастилок ментоловых", коробка с пуговицами и даже старая швейная машинка производства "Госшвейнмашина"...

Машинку я решила отмыть, почистить и оставить на память, а вот игра с разбитым дисплеем отправилась в мусорку. Жаль, конечно - так бы можно было почистить контакты, заменить батарейку и отдать Сережке поиграть и удивить одноклассников. "Волк ловит яйца" - это же классика... А еще...

Да, это был он - старый желто-белый ночник, симпатичный и пузатенький. Точно такой же мне когда-то в детстве подарила бабушка. А через много-много лет я нашла похожий ночничок на "Удельной" в Питере, где собираются старьевщики. Тогда, прогуливаясь по рядам, я обнаружила среди старых форм для хвороста, наборов хрусталя, калейдоскопов, ипликаторов Кузнецова и прочих предметов быта СССР знакомую вещицу и тут же радостно ее купила. Теперь она стоит у нас с Гошей в городской квартире, отмытая и блестящая. А вот этот аксессуар был грязным и запылившимся. Ну не беда, помою.

Бережно протирая ночник, я вдруг вспомнила, что, заворачивая его в тряпицу, продавщица сказала мне:

- С сюрпризом вещица-то. Ежели увидишь где такую, смело загадывай желание - сбудется, как пить дать! Да не думай, не смеюсь я над тобой!

Внезапно на ум мне пришла странная, почти сумасшедшая мысль. Закрыв глаза, я загадала желание и аккуратно потерла пузатый бочок ночника...

***

- Гражданка, Вы выходите?

- А?

- Выходите, говорю? Что ж на дороге-то встали?

- Да проходи уж! Толкните ее кто-нибудь. Встала тут на дороге, еще и сумищей своей проход закрыла. Городская, наверное. Они там все такие, не от мира сего...

Ничего не понимая, я шагнула вперед. Кто-то бесцеремонно и совсем невежливо подтолкнул меня в спину. Да выхожу, выхожу, толкаться-то зачем... А чего так жарко-то?

Я огляделась. От пыльного и темного дачного чердака, который освещался только лучиками, пробивающимися сквозь крошечное оконце, не осталось и следа. Я стояла на перроне какой-то станции, нещадно светило солнце, а вокруг меня туда-сюда сновали незнакомые люди.

Вот прошла приземистая полная женщина, держащая в корзине пухлого длинношеего гуся. Гусь вытягивал шею и недовольно гоготал, а женщина ласково гладила его.

- Сейчас, Шушик, сейчас... Почти приехали. До дома недалеко - три километра всего. Сейчас дойдем.

Пробежали мимо две хохочущие девчушки лет одиннадцати, степенно прошагал высокий пожилой мужчина, одетый, несмотря на жару, в плотный шерстяной костюм. По его лбу и шее стекали капли пота. Он устало обмахивался газетой. Какой-то парень с букетом полевых цветов в руках, радостно зашагал к девушке, которая, как и я, сошла с электрички. Обнявшись, они поцеловались и, взявшись за руки, сошли с перрона и зашагали, болтая о чем-то своем и влюбленно глядя друг на друга.

- Ищешь кого? - услышала я хрипловатый голос.

- А? - снова повторила я.

- Ищешь, говорю, кого? С Москвы, что ль, приехала?

- А? Да, да, из Москвы, - ответила я неизвестно кому. До меня наконец начало доходить то, что происходит. Значит, права была продавщица с "Уделки": а ночник-то и впрямь с сюрпризом... Да еще с каким-сюрпризом! Точно лампа Алладина! Только джинн из нее не вылетел. Просто я, как и в предыдущие четыре раза, прыгнула на много лет назад... Знать бы только, на сколько.

Я машинально оглядела себя. Женщина как женщина - аккуратный легкий костюмчик, лаковые туфли-лодочки, на локте - сумочка-ридикюль. Почти как тогда, когда я неожиданно для себя шагнула в семидесятые...

- Ищешь кого? - уже в третий раз повторил голос. Я повернулась к его обладателю и увидела худенького старичка небольшого роста, с хитрыми бегающими глазками. Одной рукой он придерживал старенький велосипед, тут и там замотанный изолентой. Дедок выжидающе глядел на меня.

- Я тут... это... - я на ходу пыталась придумать хоть какой-то нормальный вопрос, который поможет мне сориентироваться в реальности. Пока было ясно только одно: мое желание, которое я загадала, потерев старый ночник из СССР, исполнилось - я вернулась в эпоху, в которую загадочным образом попадала уже четыре раза.

- Жилье ищешь? - сказал дедок, хищно сверля меня цепким взглядом. - Городская, значит, на электричке с Москвы приехала?

- Да-да, - обрадованно затараторила я. - Из Москвы, на этой электричке. Ищу, где комнатку снять.

Пусть старичок думает, как ему заблагорассудится. Ночевать-то где-то нужно. А там разберусь, что делать дальше.

- Я так и понял, - обрадованно сказал дедок. - Давай, шлепай за мной. Пошли, говорю. - И он, жуя травинку и катя за собой велосипед, уверенно засеменил вперед, зачем-то здороваясь со всеми подряд. Люди в ответ тоже охотно здоровались и раскланивались. Может быть, тут так принято?

Я, вздохнув и подхватив свою сумку, двинулась за ним, то и дело подворачивая ногу в неудобных туфлях. На маньяка дедок не смахивал, авось, он просто сдаст мне какую-нибудь комнатку, перекантуюсь до утра.

***

- Долго нам еще? - мрачно сказала я, оттирая туфлю от коровьей лепешки. Прогулка начала мне уже порядком надоедать. Да и сумка оттягивала руку. Да уж, неподходящая у меня обувь для променада по деревне.

- Недолго, - махнул рукой дедок. - Километр еще. Аккурат до почты, а потом налево. Экие вы, городские, все неженки... Небось в Москве своей на машинах все раскатываетесь. Ходьба - залог долголетия.

Минут через пятнадцать мы наконец добрели до симпатичного аккуратного деревянного домика, выкрашенного в зеленый цвет. Дедок, прислонив велосипед к забору, открыл калитку и сказал мне:

- Проходи, гостем будешь!

- А собаки нет? - боязливо спросила я, засовывая голову во двор.

- Собаки? А, собаки нет вроде... - пространно ответил дедок и закатил велосипед внутрь.

В домике было тепло и очень уютно: аккуратные занавесочки на окнах, самовар, на стенах - чьи-то семейные фотографии, на столе - тарелка с пирожками и вязаные салфетки. На стене висел календарь на 1977 год. Взглянув на пирожки, я поняла, что жутко проголодалась.

- Ну, в общем, располагайся... - сказал дедок.

- А денег-то сколько нужно? - я вдруг вспомнила, что совсем забыла спросить о стоимости проживания в "нумерах".

- Ну... - почесал затылок дедок, - трешку давай и фиг с тобой, до пятницы можешь жить... три дня - аккурат самое то.

О том, что сколько стоило в СССР, я уже позабыла - в моей жизни начались другие хлопоты. Поэтому я, даже не пытаясь рассуждать, много это или мало, открыла ридикюль, достала три рублевых бумажки и протянула их арендодателю. Тот поспешно взял их, посмотрел на свет, потом удовлетворенно крякнул, завернул в тряпицу и спрятал в карман старого засаленного пиджака.

- Ну все, почапал я!

- Погодите! - воскликнула я. - А удобства-то где?

- Удобства? Какие такие удобства? Гальюн, что ль? Так во дворе... Все, давай, мне на рыбалку завтра рано.

- А Вы тут не живете, что ли? Просто жилье сдаете?

- Ну... можно и так сказать... - пространно сказал старичок. - В общем, в пятницу съезжай. Ключ под половичок обратно положишь.

- А Вы как же?

- А я тебе на кой?

- А позвонить тут откуда можно? - спохватилась я. - Очень надо!

- На почту чеши! - посоветовал мне хозяин дома. - Это недалеко, километра полтора, не больше. Как из дома выйдешь, направо до клуба и потом - налево. Все, бывай.

***

Через час, положив трубку, я вышла из здания почты и присела на обшарпанную лавочку, сняв новые туфли, которые жутко натерли мне ноги. Теперь все стало более или менее ясно. Хорошо, что номер домашнего телефона моей давнишней коллеги и по совместительству подруги Катерины Михайловны я помнила наизусть еще со времен моего второго путешествия в СССР. Она-то и напомнила мне, что произошло. Оказывается, в жизни настоящей Дарьи Ивановны Кислицыной вновь произошли крутые перемены.

Пока я, вернувшись обратно в двадцать первый век, прилежно сидела с мужем Гошей на занятиях в школе молодых родителей и изучала особенности детской психики, а потом исправно собирала справки и привыкала к басящему "младенцу" ростом метр восемьдесят, неожиданно появившемуся у нас в доме, настоящей Дарье Ивановне тоже было чем заняться. Жизнь ее бурлила.

Как оказалось, она в пух и прах разругалась с директрисой школы, которая наконец вернулась со своих бесконечных симпозиумов и приступила к прямым обязанностям. Директрисой оказалась Сталина Ефимовна, дама с крайне скверным характером и отвратительным отношением к детям. Ни на каких симпозиумах она, как потом Даше удалось выяснить через свою знакомую Катерину Михайловну, не была - просто решила отдохнуть пару месяцев, прикрывшись поездками по служебной необходимости. Детей она не то что не любила - попросту ненавидела. Поэтому милой, честной и доброй Дарье Ивановне с жесткой, циничной и расчетливой директрисой было не по пути.

Привычку доносить на коллег и учеников, которую я жестко искоренила в школе, Сталина Ефимовна всячески поддерживала и поощряла, а посему учительница химии Вилена Марковна - та самая, которая "оторвала" ухо моему будущему тестю Косте Заболотному, была у нее в фаворе. "Нулевка", как ее презрительно прозвали старшеклассники за практически полное отсутствие бюста, вновь начала чаевничать вечерами с директором в кабинете, доносить на "чересчур откровенный" вырез в кофточке нашей модницы Карины Адамовны и цепляться по пустякам к техничке тете Любе.

Правда, с последней у нее ничего не получилось. Химичка, которая во всем подобострастно подражала Сталине Ефимовне, решила как-то сыграть в начальницу и, проходя по коридору, провела пальцем по подоконнику, показав пыль и укоризненно сказав:

- Люба! Почему на подоконнике грязно? Чтобы тут же убрала!

Однако тетя Люба была не робкого десятка и не страдала патологическим страхом перед начальством. Собственно, никаким начальством для нее Вилена Марковна и не являлась. А посему, поставив на пол ведро, швабру и уперев руки в бока, тетя Люба просто сказала:

- А ты мне не указывай! Не "Люба", а "Любовь Андреевна"!

- Ты кто такая? - рявкнула химичка. - Протирай, говорю! И мел потом мне в кабинет принеси!

- Поливанова Любовь Андреевна я! - еще громче рявкнула тетя Люба. Проходившие рядом школьники заинтересованно начали перешептываться, глядя на то, как уборщица отчитывает "училку". - Медаль, между прочим, имею - "За оборону Ленинграда". Я тебе не собака - по приказу тапки носить. Закончу с полом - протру подоконники. Я не для того в блокаду зажигалки тушила, чтобы всякие... мне тут указывали!

- Я... - не ожидав такого отпора, зашлась в гневе Вилена Марковна. Оттого, что за их разговором наблюдали ученики, она прямо таки налилась яростью. - Я! Да я... тебе!

- Что ты мне? - все так же насмешливо и абсолютно без всякого страха ответила тетя Люба. - Ухо оторвешь? Как Костику? Тоже мне напугала... Шагай давай пионеров учить, таблица Менделеева! Шагай, шагай! - и она специально начала мыть пол прямо под ногами у обалдевшей химички, напевая: "Врагу не сдается наш гордый Варяг, пощады никто не желает!".

Однако рано радовалась техничка, чье отрочество выпало на период блокады Ленинграда. На следующий день ее вызвала к себе в кабинет директриса Сталина Ефимовна, а еще через день полы в школе намывала уже другая женщина - покорная и тихая ее племянница, не поступившая с первого раза в институт.

- Отправили на пенсию старую кошелку, - довольно сказала ей тетя, попивая чаек с зефиром. - Давно было пора. Медалью она мне своей хвасталась... Осваивайся. Поработаешь полгодика, потом пристрою тебя в какой-нибудь техникум, на швею-мотористку хотя бы выучишься. На фабрику пойдет. А в свой химико-технологический больше не лезь. На кой оно тебе надо? В начальство ты все равно не выбьешься, а всю жизнь инженером за сто двадцать рублей работать - дрянная перспектива. Работяги больше инженеров получали всегда.

- Но Вы же пошли в педагогический... - попыталась возразить племянница - кудрявая тихоня Сонечка, ставя на поднос грязные чашки. На свою тетю она смотрела со смесью страха и обожания.

- А куда мне было пойти? - рассмеялась расчетливая Сталина Ефимовна. - У меня папа шишкой в РОНО был в начале шестидесятых. - Ясен пень, взяли меня в институт, как миленькую, я его даже с красным дипломом окончила. Я ж заранее знала, что если пойду по этой дорожке, то все у меня будет. Это те, кто "по призванию" пошел, сейчас по шесть уроков в день ведут, а потом до ночи еще тетрадки проверяют... Свихнуться можно. Ненавижу спиногрызов...

- Жалко, - осмелилась продолжить Сонечка, - из-за меня эту Любу уволили...

- Эта Поливанова - дура распоследняя, - разозлилась Сталина Ефимовна и сильно хлопнула ладонью по столу. Одно из блюдец, стоящих на столе, жалобно задребезжало. - Мыла два участка, а получала как за один. Вторая зарплата... ну, в общем, не твое дело. Протирай тщательнее у меня на столе! Держись меня, будешь за мной, как за каменной стеной! Ослушаешься - поедешь обратно в свой Оредеж, там будешь квас из бочки на улице продавать. В лучшем случае продавщицей в сельпо пойдешь. А сумеешь мне угодить - помогу тебе выбиться в люди. Очень уж за тебя твоя маменька просила. И не забывай: ухо держи востро! Все хочу знать: кто, где, когда, с кем...

- А как же это? - растерялась Сонечка. - Мне же никто не будет ничего рассказывать.

- А ты у Вилены Марковны спроси, она тебе мастер-класс проведет. Все можно разузнать, если слушать будешь, - рассмеялась Сталина Ефимовна и, достав из кармана мундштук и сигарету, закурила. Стряхнув пепел в услужливо предложенную племянницей пепельницу, она уже серьезным тоном продолжила: - И не трепись там!

Худенькая, зашуганная девчонка согласно кивнула, вытерла напоследок еще раз и так уже блестевший стол, в который можно было смотреться, как в зеркало, схватила поднос с грязной посудой и пошла к двери. Слышавшая их разговор через стену в учительской Дарья Ивановна, случайно задержавшаяся в школе до вечера, была вне себя от ярости и тем же вечером, придя домой, позвонила в Москву.

- Тьфу ты! - выругалась прямолинейная Катерина Михайловна. - Нет, я знала, конечно, что эта Ленина...

- Сталина... - поправила Даша подругу.

- Да не суть, - отмахнулась московская приятельница. - Хрен редьки не слаще. В общем, чувствую я, Дашенька, что эта мымра Вам житья не даст. Ну что ж, чему быть, того не миновать. Продержитесь уж, пожалуйста, еще немножко, до конца учебного года, а у меня тут кое-какая идейка есть. Попробую тут провернуть одно дельце. Только для этого мне еще завучу нашему давнишнему, Наталье Дмитриевне в РОНО звякнуть надо.

Спустя неделю подруги созвонились снова, и Катерина Михайловна довольно сказала:

- В общем, я тут покумекала... Кажется, решится скоро Ваша проблема, Дашенька.

- Неужто "мымру" от нас переводят? - радостно изумилась Дарья. - Куда? В РОНО к Наталье Дмитриевне?

- Не все так просто, - озадаченно ответила бывшая коллега. - Тот, кто ее ставил, сидит высоко наверху. Наталье Дмитриевне в РОНО она и даром не сдалась - от нее одни проблемы будут. Да и сама она не особо туда стремится. В РОНО начальство сверху давить будет. А этой Сталине на директорском месте тепло - она сама себе хозяйка. Хочется на диване поваляться недельку, а то и две - рисует себе командировку в Москву, и все шито-крыто. Хочет - дает техничке два участка мыть, а платит, как за один. Вторую зарплату себе в карман кладет.

- Сильно наверху? - упавшим голосом спросила Дарья. Она уже обрадовалась, что вскоре жизнь в школе пойдет своим чередом. Дети перестанут шарахаться в коридорах от учителей, боясь получить замечание в дневник за любую провинность, а сами учителя вновь станут милыми и улыбчивыми. Видимо, правильно говорят, что рыба гниет с головы...

- Сильно, Дашенька Ивановна, сильно, - "успокоила" коллегу Катерина Михайловна. - Выше семи сталинских высоток в Москве, вместе взятых, у которых мы с Вами, дорогая моя, когда-то гуляли. Папаша ее в РОНО когда-то работал, на самой верхушке, сейчас на пенсии уже, грядки на даче окучивает. Но влияние кое-какое еще имеет. С самим Булгаковым в баню ходит, дачи у них рядом...

- С Булгаковым? - изумилась я, не понимая причем тут известный писатель. - Писателем? Михаилом Афанасьевичем? Он же до войны еще вроде бы умер...

- Типун Вам на язык, - рассердилась коллега, - Булгаков, о котором я говорю, жив-здоров, не булькает. Нам бы с Вами так жить. Я не про автора "Мастера и Маргариты", а про министра. В общем, есть у меня идея, как сделать так, чтобы временно. Да Вы не переживайте, что ни случается - все к лучшему... У меня там и дача рядом. Если что - на выходных будете в гости заходить. Аккурат к началу учебного года и переедете...

- Вы о чем? - непонимающе спросила Дарья.

Что же на ум пришло мудрой и рассудительной Катерине Михайловне, которая не раз выручала ее? Неужто опять придется куда-то переезжать?

***

А спустя пару месяцев после этого разговора я, бывшая продавщица Галя, а теперь счастливая жена и приемная мама подростка Сережи, стояла с дорожной сумкой на знакомом мне перроне. Заканчивался август 1977 года. Именно на этой станции мы с Катериной Михайловной и гурьбой галдящих восьмиклассников тринадцать лет назад - осенью 1963 года начали наш однодневный поход... С этой станции началось и мое пятое путешествие в СССР, и, кажется, продлится оно не один день. Теперь я - директор вновь созданной сельской школы для детей.

Отдохнув еще немножко, я сняла свои туфли-лодочки, бережно упаковала их в сумку и переобулась в другую, удобную обувь, в которой было не жалко наступать во что угодно...

Приключения начинались.