Продай мне Отбивную, иначе...

カツレツ座衣文を売ってくれ、さもないと……

Katsuretsuzaemon-wo uttekure, samonaito.....

カツレツ [Katsuretsu] — «Отбивная»

売ってくれ[uttekure] — «продай мне (дружески, с оттенком «сделай для меня»)».

さもないと[samonaito] — «иначе... (угрожающе-недосказанно)».

НАПОМИНАЛКА: если для стиха у Вас слишком большой разрыв строк, воспользуйтесь изменением интерфейса. Сделайте текст удобнее для себя. Функционал позволяет.

ПОРОН-ПОРОН! То песнь поёт

мой старый, волшбный сямисэн.

Ты, Путник, кого путь ведёт

на север Острова Средь Пен.

***

В местечке, что стоит нигде,

в период вёсен, смен одежд,

Охотник жил, кто в череде

проблем бездичья оказался.

О, как бы сильно ни старался,

и как бы долго ни пытался,

он ничего продать не смог,

так как продать

для того чтобы,

нужно хоть что-нибудь поймать.

Но сын, недавно из утробы,

и после родов слаба мать,

теперь в нужде, и голодать

недели две пришлось им всем.

Однако кончилась беда,

когда без сложных стратагем

поймал Охотник кабана.

— Ура, мой сын! Ура, жена!

Поймал для нас я кабана!

Поймал для нас я кабана,

теперь мы поедим сполна.

— Но погоди, любимый муж, —

задумалась тогда жена,

— ведь если мы его съедим,

какая ждёт тогда судьба?

Кабан один, а голод вечен.

И как бы ни был безупречен

сей стейк по вкусу, мы бедны.

В разгар ненастья для страны

деньгами нужно воружиться,

и больше, милый, не страдать.

А ежель мы съедим его,

то после этого всего

судьба от нас вновь отвернётся,

и снова будем голодать.

Права жена, подумал муж.

Охотник вепрю горб погладит

и так решит, с судьбою сладит:

продам на рынке, ладно уж.

***

Огромный вепрь! Щетина

у нём, как иглы у ежа.

И волос колит, словно меч,

клыки расставлены вширь плеч.

ПИПИРОПИРО1! Флейты звук!

Всем нам смешно, услышим стон!

Охотник бедный лишён рук,

ведь за собою тащит он

во город стольный вдалеке,

что расположен был нигде.

***

А в город правит сюзерен.

Он братик Варваров Бичу.

И генералом он не стал,

ведь так влюбился в дочь сирен,

что посещал её квартал

раз в десять чаще, чем дворец.

Как брат спросил его: «Сосал?»,

стал тюнагоном молодец.

«Тебя сильней любил отец,

чем он любил всех остальных.

Меня и вовсе не любил.

Бороться с завистью нет сил.

Я сдамся. Будь ты мне главой» —

поникнув, тюнагон сказал,

взял за бразды и тут пропал.

***

В тот день, когда Охотник наш

вёл вепря, чтоб его продать,

брат сёгуна вошёл в кураж,

созвал всех слуг, чтобы отдать

приказ! Ах, ужаса, он полон!

Ведь, будто был братишка солон,

он приказал турнир устроить

между ронинами; вслед войн

господ, работы, привилегий —

всего лишилишь.

На том собраньи всполошились

все люди. Один из них прополз вперёд.

— Ах, господин, то невозможно!

Не могут мастера клинка,

для коих разрубить несложно

листву, что бережёт река,

сражаться, словно на войне.

Молю, прислушайтесь ко мне!

В бою реальном победитель

всегда один, второй — мертвец.

Прошу Вас положить конец

Вашей затее, ведь стране

нужнее зрелищ мастера.

Гора без пиков — не гора!

И храбро самурай повёл

себя да на собраньи том.

Пока доносится глагол,

себе живот крестом вспорол.

Но тюнагон лишь губы лижет.

И ведь не слышит!, ну не слышит!,

последний стон своя вассала,

иль вовсе позевал устало.

— Всё будет так, как я сказал, —

отрезав, он лениво встал.

***

Весна в разгаре, и пыльца

сведёт всех жителей с ума.

Но так тепло! И красота!

И Солнце! Синяя река!

Но портит ханами подлец...

— Охотник чёртов, вернись в лес!

Твой вепрь столь огромен, что

он закрывает нам окно!

Дай посмотреть цветенье слив!

Не порть нам вид, пока ты жив!

То стражник башни говорил.

Туда-сюда ронин ходил,

театр кукол веселил

всех тех, кто грустен и уныл.

— Моя работа не легка.

Но всё ж тверда моя рука.

Я как сменю сих кукл на меч,

слетит башка с широких плеч!

Сойди с пути, мешаешь действу.

Дешёвке не прощу злодейство!

Охотник еле управляет

мясистой чёрненькой махиной.

Вот тянет он. А вот толкает.

Ещё на «Вы» он с кабаниной.

***

БЭНБЭН, БЭНБЭН2! Ах, сямисэн!

Играй скорей его шаги!

Ведь на дороге сюзерен,

дай-тюнагон паланкин встал.

Кабан вдруг ноженьку слуги

дай-тюнагона растоптал.

Слуга кричит, ведь кости в ноль!

Дай-тюнагон выходит с паланкина,

и, видя, в чём была причина,

— Дайте бедняге алкоголь, —

дай-тюнагон тогда сказал,

пока слуга в ногах ползал!

Охотник в ужасе, ведь он

встал на пути у господина.

Но злом не пылок тюнагон.

— О, как забавна мне картина!

Ужель в владении моём

живёт такая животина?!

Охотник, хочешь мне в наём

таких ловить по десять за день?

Дам я поместье, камней садик.

Тогда всем ханом заживём!

С опаской наш герой воспринял

то господина предложенье.

Ведь сколь бы ни был в положенье

Охотник сложном и унынье,

а всё же это искушенье

и натурально завышенье

у неудачника цены.

— Удачи нет. Мы лишены

фортуны нашей одолженья!

Тюнагон так громко чихнул,

что город вздрогнул от испуга.

— Прости, но всё ж мне ни к чему,

знать, что у черни за потуга.

Раз ты Охотник горемычный,

отныне больше не Нимврод,

твоих ремёсел лишён род

на сотню тысяч лет позора!

Теперь я предложу привычно

продать мне зверя без зазора!

А не продашь, тогда сурово

с тобой поговорит палач.

Ну, что, Охотник ты убогий,

зови мне цену или плачь!

— Я беден очень, господин.

За месяц этот вепрь, один

меня бы смог он прокормить,

но я решил его продать.

И думаю его отдать

в пятёрку тысяч коку риса.

— Ты слышал это, Акихиса? —

ухмылку давит тюнагон.

— Как раскатал губищу он!

Исполнить этого каприза

наш хан не может целиком!

Охотник голову схватил,

прикрыться хочет от дубинок.

— Продашь мне этого детину

за коку тридцать, имбецил!

Кабан один! Если умрёт,

другого фьод мне не найдёт.

Какое горе! Горе! Смерть!

Ведь тридцать коку — слишком мало!

Хотя бы сотню семье надо,

чтобы лун пять ещё прожить!

Но власть всё ж нужно ублажить!

Достала эта круговерть!

И сложен выбор: торговаться

за свою жизнь, жены, ребёнка,

или пред гневом даймё сдаться,

задёшево продавши кабанёнка?

И — ДОКИ-ДОКИ! — сердце бьётся.

И дышит громче, чем шум мир!

Народ боится, не смеётся:

— Ведь тридцать коку — тоже пир.

Отказ владыке — самоубийство.

Прими же то, что даёт власть!

Ведь жизнь и так уже не всласть.

Оставь наивное витийство.

Охотник, ты властителя не зли.

Дерзить не стоит. Не дерзи.

Печален взгляд. Охотник ниц упал.

Он зарыдал. Рыдая даймё умолял

купить животное за сотню,

но оттащили в подворотню

его солдаты тюнагона,

и возвратился он поломан.

— Благодарю тебя, владыка, —

пав ниц, Охотник хнычет и суров.

— Такой Охотник-горемыка,

как я — дурак, буду таков.

Десятка коку — доброцен!

...

От даймё, что любил сирен.

Народец ахнул: «Вот дурак!»

И тюнагон разул глаза.

Пред взором пробежала полоса

кроваво-красного заката.

— В тот славный день скрошился лак

у глади ножен голубой.

Я был бы с ней, она — со мной,

покуда б кислота граната

не обожгла её горла.

Но, видно, такова судьба:

ни с чем мне вечно оставаться.

И не в чем самобичеваться:

та девка попросту глупа!

А ты, мерзотнейшая шваль,

скажи последние слова!

Того, кто места не знавал,

не может быть мне жаль.

Теперь я всё сказал.

Охранник меч свой обнажил,

набрался воздуха и сил.

И тело чуть не зарубил,

и дурака чуть не убил.

Почти залез в свой паланкин

дай-тюнагон, но слышит глас:

— Шэй эрдо дун дэ куаи, шэй ин3!

Сюда я прибыла сейчас,

чтоб поучаствовать в турнире!

Не думала, что сей хан ныне

столь низко пал, что тюнагон

нарушит сёгунский закон!

Посреди улиц казни нет!

Даю я, князь, тебе совет:

оставь Охотника в покое.

Решим дела в торговом поле!

Сея зверюшка мне по нраву.

Хочу я торговаться, право.

Хэ-хэй, Охотник, будь здоров:

устрой торги, игру споров!

Куплю я кабана сего!

И Отбивной сзову его!

— Да кто так смеет говорить? —

вдруг обернулся тюнагон,

весь красный в гневе, готов бить!

Но видит перед собой он

сребристой шерсти бакэнэко.

То — демон-кот, что человеком

прекрасным ловко обернулся.

И тюнагон от зла проснулся.

— О, как красива Вы, миледи!

Зачем нам спор, ведь сего зверя

я сам могу купить для Вас.

Побудьте рядом хоть бы час!

— Ужели ты влюбился так,

что прямо тут готов уснуть

со мной в обнимку, ах, простак?!

— Всё так! Всё так! Ах, всё ведь так!

Себя сдержу сейчас едва ли!

Я еле воздух смог глотнуть,

когда Вы предо мной предстали!

И на турнир держали путь?!

О, нет, о нет, ведь так нельзя!

Ведь если раните себя,

сего простить себе не сможу!

— Ты предпочтёшь меня уложить.

Но мне чужда твоя любовь.

Когда бурлит по венам кровь,

то, я считаю, не любовь.

Ах, тюнагон, то не любовь!

Теперь, прошу меня простить,

мне нужно кабана купить.

— Ах, Вы прям так?!!!

Нет, не позволю!

Этот тюфяк

на моём поле!

Скажу ему продать мне зверя!

Тогда начнёшь меня лелеять!

— Вы, самураи, идиоты! —

сказала кошка сквозь банкноты.

— Торговцы — низшее сословье,

но вы живёте в их подворье.

Оставь своё ты самодурство!

Князьям не свойственно паскудство.

Закон на рынке лишь один —

кто платит, тот и господин.

Здесь власть есть только у обмена!

Плевать на силу бизнесмену.

Теперь, Охотник, вот решенье:

пять рё даю я в предложенье.

Теперь пусть ставит тюнагон.

Или профан на рынке он?

— Да как ты смеешь, седовласка?

Пускай явилась ты из сказки,

а жизнь сложнее, чем мечта!

Твои пять рё — всё ерунда!

Я ставлю пастбище скота!

Охотник, ферма у тебя!

Полно играть тебе вреднюгу!

Гони скорей свою зверюгу!

— Хах, коровка стоит риса торбку.

Но он Охотник, не полёвка!

— Теперь зажиточный крестьянин!

Смотри, какой он стал румянен.

— Да, вижу. Что же, ферма — благо.

Но простачку охота браги.

Продай, Охотник, мне зверька.

Получишь погреб коньяка!

Будешь ты празднен, словно сыч.

Если по нраву — замурлычь.

— Как низко сакэ предлагать!

— Всем людям хочется лежать,

и спать, и ничего не делать!

А поле нужно всё ж возделать,

коровкам нужно что-то кушать.

Я предлагаю свесить уши

и просто пить, как не в себя.

И будет сытой вся семья!

Охотник — человек простой.

Халяву дам — пойдёт за мной!

— Чёртова кошка! Вот мой план!

Охотник, свой гарем отдам!

Продай, шатай, как будто ель.

Или построй для них бордель.

И будет всей семье доход,

а станет скучно — дырок взвод.

— Ах, глуп ты, глуп ты, тюнагон!

То понимает даже он:

гарем из женщин состоит.

Где Человек, там ноль профит.

Ты предлагаешь всё ж ему

кормить и скот, и всю бабню.

Не быть наложницам довольным,

покуда голод жжёт крамольно.

К тому же, если победишь,

меня ты всё ж не заполучишь,

гарема лишь лишишь,

страдать начнёшь, что нету случек.

— Ох, ты права. Иду ва-банк!

— Меня ты слушать не желаешь!

— Я заложу имперский банк!

Тебя на царство посажу!

— Прям как себя на член сажаешь.

— Доход от хана одолжу!

— Безмозглый, ум не потеряешь.

— А ты заткнись, тупая кошка!

— Какой ты всё же балабошка!

— Сказал же, сученька, закройся!

— А ты на людях не позорься.

Что скажет сёгун про тебя?

— Лишь отругает, всё стерпя.

***

Пять рё, источник сакэ, доброта

супротив власти над всем ханом.

Выбор так труден, духота

объяла, грудь всю покорила.

«Такая власть! Такая сила!» —

думал Охотник и сходил с ума.

Но вепрь продан басурманам.

— Ни хай цзай сян, во ицзинь дэн дин ле4! —

счастлива кошка, готовит расписку,

пока в тюнагоне пылает пиписька. —

Поплачь ещё навеселе.

— ОТКАЗ! НЕ СМЕТЬ! Я ЗАПРЕЩАЮ!

И отдаю я всем приказ!

Убить нимврода завещаю!

Избавьте хан наш от зараз!

А ты, седая идиотка,

пойдёшь со мной с своей пилоткой!

Сегодня будем развлекаться!

Ты будешь ныть, а я смеяться!

— Ах, тюнагон! Си-си, си-си!5

Вэйба гаогао цзюци,

шуомин иця шуньли6!

Что думаешь об этом ты?

— С меня довольно твоих бредней!

Я не ребёнок малолетний!

— Во ши сы чжуа дэ байсэ шандянь7,

а не блядушка или дрянь!

Раз обвинил нас в беззаконье

и дал возмездие драконье,

смени, будь добр, наказанье:

устрой троим нам испытанье,

покуда мы имеем право

погибнуть так, как нам упало.

У самодурства есть границы.

То знала даже эта птица.

И после краткого совета

князь разрешил устроить это.

— Не доставайтесь ж никому, —

сказал он так, она ему

кивнула, ухмыляясь здраво.

— Нашлась таки с тебя управа.

— Но ты, смотри, не убежишь.

— Ах, княже-княже, лютый князь!

Ну не удержит меня вязь!

Ты что-то тяфкаешь, визжишь.

Я из тех мест, где все всё видят.

Тебе меня заклясть не выйдет.

Рука Бай Фа Мао8 подлетела,

была воскинутая длань,

она сказать не захотела,

но показала в небо: «Глянь».

Но тюнагон ей не поверил,

лишь усмехнулся, целиком

сел, в паланкине зубы щерил,

держа вой сердца под замком.

***

Процессия путь продолжает,

народ расходится, скучает.

Охотник в ноги к Бай Фа Мао

внезапно падает устало.

— Вай горе нам, о госпожа!

Меня спасли вы ненадолго.

Я даже в роли Вашего пажа

буду как драная метёлка!

Из нас двоих Вы — храбрый лев,

но я-то жалок, не боец.

Скажите мне, зачем Ваш блеф!

По что нужон обман сердец?

Вам благодарен я за помощь,

но не отпустит нас та сволочь.

Бай Фа Мао кабана нежно гладит.

Всем видно: она хорошо с ним ладит.

— Ай как нравится мне слякотная Весна!

На Охотника даже не смотрит она.

Вепря взяв под клычок, кошка дробно идёт.

В задний двор у онсэна их двоих заведёт.

— В этой славной ночлежке к завтра мы отдохнём.

И мы всех победим, разгромим новым днём.

— И мы всех победим?! На какие шиши?

— Чжуа бу чжу фэн, дань во хайши яо ши ши9!

— Мао ши бай дэ, синь ши хо дэ!10

— Говоря мне такое, судишь ты по себе.

— Но журавль не летит на сломанном крыле.

— Ни хай цзай сян, во ицзинь дэн дин ле!

***

ДИН-ДОН! Кольнуло в медный гонг.

И заплясал весёлый зонт.

Арена в бликах золотых —

средь пыльных стен, среди цветных

платков, бумаг, рогатых масок.

Народ визжит, как стая ласок.

Тюнагон чавкает хурму,

разбитым веером маша,

и криком, в лающую тьму,

глашатай вывел имена:

— Встречайте ж! Бродячая беда.

Троица, что грязна, но так горда.

Кошка Седая и Кабан-Отбивной,

и с ними Охотник Горемычный, тупой!

Толпа орёт. Толпа шипит.

Толпа орехами швыряет.

И вот ронинов выводит

страхолюдина такая!

***

Впереди — рваньё, пьяные рожи,

косые мечи, и блохи на коже.

— Уа-а-а! — закричали, бегут на троих,

вздымая потоки вонючие, пших!

Охотник в ужасе! Прыг да нырком,

шарахнулся в сторону, врезавшись в дом.

А за ним кувырком ронинов трое подряд —

споткнулись, друг другу кости дробят!

Мао — в стойке, изящна, как клинок.

Ладони — оружье. Покой ей дал бог.

Один — на неё! Сверху — топор!

Ловко — по запястью! Летит он в забор.

Отбивная, сопя, мчит, мчит бочком,

и рогом валит сразу пятерых.

Вой ронинов стоит, как взрыв.

— Госпожа, прикройте мои клыки! —

взвизгнул вепрь.

Охотник? Бежит кругами, как лось.

И каждым прыжком — то пнётом, то кось —

роняет на землю врагов, как кегли.

Мао, виляя седой косой,

ловит ритм у толпы босой.

Ловкость кота и тяжесть кабана дружат:

где вепрь ударит — там Мао закружит.

Враги — как листья, враги — как сено,

летят в стороны без системы.

И вот в ревущем, потном дыму

победой пахнет над рваньём в пылу.

— Сяосинь, байсэ шандянь лай ла11! —

промурлыкала кошка и ладонию дала

ронину да в самую челюсть!

— Ты плачешь, что ли?! Эка прелесть!

***

Толпа ревёт, гудит, сопит,

пыль вьётся ковром над ареной.

А на кушетке кто-то храпит...

Ах нет, тюнагон поднимает колено!

Он встал, стряхнув хурмы кусок,

отрыгнул скромно, поправил бок.

И веером, веером щёлкнул враз,

распугивая мух и всяких зараз.

— Позор! — прорычал он в седую пыльцу, —

Я жаждал резни! А тут? Я её получу?!

Кошка-хромоножка, Кабанчик-переросток и Охотник-мошка!

Плевать на вас! Плевать на бой!

Сейчас, Седовласка, я позабавлюсь с тобой!

Выпустить пятёрку гнид!

Но! Чтоб был над ними ВЕЛИКИЙ ЩИТ! —

и палкой указал на ворота,

где дверь скрипела, её рвал кто-то.

***

СКРРР-РРРРРЫЫЫК! — ворота открылись.

И пыльная мгла зашаталась, разлилась.

Пятеро рваных, худых, злых самураев —

глазами пустыми арену пронзают.

Но за ними — гора на ногах!

Трясётся арена под тяжким шагом!

Сумоист — как ком земли на рогах,

как башня — круглый, жирный, важный.

Висит на нём шёлковый пояс багряный.

Тюнагона личный, даймё вышибала!

— ХА-ХА-ХА!!! — ржёт он, сплёвывая. —

Кому тут баня? Кому тут баня?!!

Толпа завыла: — Этим, даааа! —

в кулаке монстра рука оторванная.

Тюнагон заливается смехом,

арена качается эхом:

— Ну что, Кошка! Ну что, Кабан!

Ну что, Охотничек-простак!

Теперь-то ваша спесь померкнет!

Ваш путь — под бёдра, в лапы Смерти!

— И что это, Мао? Вы хотите ещё? —

Охотник заплакал, а ей всё равно.

— Во чжияо фэн хэ цзыёу12! — без всяких соплей, —

— Чжуа бу чжу фэн, цзю чжуа цзихуэй13!

Мао щурится, обмахиваясь ладошкой.

Отбивная роет землю ножкой.

Охотник, как всегда, блуждает боком,

глядя на сумоиста как на серого волка.

— Вон какой круглый... — шепчет он. —

Как бочка сакэ в ткани алого шёлка.

Мао кивает, презрен тюнагон:

— Чем больше — тем легче упасть.

Так говорят и про вес, и про власть.

БЭН-БЭН-БЭН! Гулким боем

ударили барабаны строем!

И пятеро, злые как псы бездомные,

сорвались с места, крича что-то соромное.

Вперёд — на Мао! Вперёд — на вепря!

И Охотника тоже в прицел лепят!

Мао — вспорхнула, как бабочка с крылом игреневым,

ушла под мечом, засверкала коленями.

Удар! Подножка!

Ронин — лицом в навоз!

Вепрь Отбивная, не теряя пыл,

размахнулся, двоих размазал он в пыль!

Охотник? Охотник — бежит за колонной,

роняя мечи, сапоги и короны.

Но там, где он мчится, там след разрушенья:

ронины падают в землю от тренья!

Трое ронинов — лежат на спинах.

Двое ползут, как черви в глине.

Но вдруг, страшный гром!, нависается тень:

скала-сумоист приходит как день!

Он хлопнул в ладоши, и воздух завыл,

и пятерых ронинов сразу забыл:

разметал их по арене, как пух,

челюсти их утонули в песку.

— ГАХА! ПУСТЬ МЯСОМ ВСЁ БУДЕТ! —

проревел сумоист кулаками о груди.

Бай Фа Мао в стойке.

Отбивная в готовности.

Охотник — где-то там, в кустах из-за робости.

Вот первый выпад!

Сумоист — как комета в бегу!

Мао — прыжком да когтем по его уху!

Вепрь — снизу! Рог — в живот!

Но жир — как река — ответ не даёт!

БАБАХ! Вепрь отлетает, как сноп.

Мао же, легко, по спине его скок!

И снова в стойке, опять на ногах.

— А-а-а-а! — ревёт сумоист в слезах.

Кошка, мелькая, как блистающий свет,

ловит момент и — хлоп! — под дых в ответ!

Сумоист захлебнулся,

встряхнулся, метнулся,

под ногами его растеклась золота лужа.

И — БАХ! — он упал, словно башня из плюша.

Земля содрогнулась. Толпа замерла.

Мао вежливо сделала поклон до пола.

— Я помогал! — шепчет Кабан потужно.

— Сумоист как мишень.

Мао кивает великодушно.

— Хаоюнь шуйю куа дэ жэнь14!

***

Но тут —

ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ! — колокольчика звон.

И опять сказать слово встаёт тюнагон.

— Хватит забав, настал теперь час

пустить в бой наш элитный запас!

Он кивнул слуге, и слуга побледнел.

И ворота продрогнули под весом тел.

Приветствуйте же... — сладкой змеёй прошипел тюнагон, —

... МЭЙТО КУРОУ!!! Мастер клинка он!

И врата распахнулись — вышел один

стройной сосной суровый ронин.

Чёрная шёлковая рубаха.

Два меча — будто два глаза дракона.

Шаг — беззвучный. И во взгляде ни страха.

Затихла толпа, и замерли птицы.

Даже вепрь ткнул Мао в бок рыльцем:

— Шеф... Это... оно сильное, да?

Мао кивнула:

— Очень.

Но бояться не стоит впрочем. —

Сказала так и глубоко вздохнула.

Мэйто Куро вышел вперёд.

Два клинка как два когтя львов.

Тень под ним волновала небес немых шёлк,

и каждый шаг его — это мнимый толчок.

Мао ладони сжала в кулак,

смотрит внимательно, словно на воду рыбак.

Отбивной шмыгнул за спину Кошке,

Охотник вообще залез прямо в лукошко.

— Прячься! — бросила Мао на бегу.

— Теперь всё серьёзно!

И — дзинь! — звезда упала в ладонь,

обернувшись сверкающим клинком звёздным.

Небесный цзянь — в её руках!

Светится лезвие и стынет страх.

— Вепрь! — крикнула Мао. — Стоишь в сторонке!

Ни шагу ближе! Это не гонки!

— Но я хочу как лучше!.. — визжит кабан,

и ползком к ней подкрадывается щетинистый пацан.

И раз, и два!

Куро уже рядом —

Два белых меча — это молнии ада!

Мао отражает небесным клинком,

скользит, как свет, меж ударами сном.

Куро — точен, холоден, быстр.

Мао — легка, как порыв ветра кист.

Но тут...

БУХ! — вепрь влезает в клинч,

подставляет бок под удар, как для ножа кулич!

Мао морщится, ловит момент,

пинает вепря в бок, как протестующего мент.

— Назад, дурной! Я тут фехтую!

Иди назад, пока мы не сделали из тебя отбивную.

— Пф-ф-ф! Долго! Скучно!

Куро, ты чмо, а не мастер подручный!

ВЫПУСТИ ЧУДИЩЕ! — взревел тюнагон.

И в тот же миг заскрипели звенья,

ворота дрогнули с пыльной стенкой,

и носорог, как комета на солнечный грех,

влетел в арену, взрывая всех!

Серый, бронированный, дикий, злой —

заревел и понёсся живою стеной!

Куро оборачивается: «Что за чушь!?»

Но носорог влетает ему прямо в брюш.

БАБАХ! — Куро улетает в стену,

мечи булькают, и тишина на смену.

— Всё, — сказала Бай Фа Мао.

Глядит на Куро — тот затих навсегда. —

Нинъюань хоухуй тяо ле, е буяо хоухуй мэй тяо15!

Хоть погасла твоя звезда,

ей не верить советует Дао.

Но Носорог не спит —

он прёт и рычит!

Мао делает шаг назад.

Страх мелькнул, как молний разряд.

Но вдруг —

вперёд выскакивает Отбивная.

— Хрю-хрю-хрю! За тебя, родная!

Кабанчик вепрем воет в крик.

И, словно ком земной, он в носорога ТЫК.

Клычки — во рог!

Толчок — в толчок!

Головы бьются, рога врубаются!

Вепрь борется, борется и ругается.

Мао, застыла, не дыша.

Толпа гудит —

живёт душа!

И вдруг —

с последним ударом копыт

Отбивной носорога валит!

Тот завалился, как дуб старый,

хрипнул — и сник, изодранный, порванный.

Толпа молчит.

Толпа ревёт.

Кошка Мао к Отбивному идёт.

Трогает клык его нежно:

— Молодчина.

Вепрь шмыгнул, дыша безмятежно.

— СВИННАЯ АБРАЗИНА!

Направив взгляд на тюнагона,

Бай Фа Мао собиралась зачитать

со всеми пунктами текст закона,

согласно коему, воздать...

— Мой господин! — отвлёк тут всех

какой-то стражник, запыхался.

Почём он сделал такой спех,

даймё вникать и не пытался.

И вместо сотен тысяч слов

во двор три лошади ворвались.

И стражи — шестеро голов —

на всех виновных отыгрались.

И тюнагон лицом в песке,

коленом держит его страж

во ржаво-красном башлыке.

— Мы едем в Эдо. Где багаж?

— В... в Эдо? В какое Эдо?

— Ваш брат старшой по разуменью комитета,

расследующего Ваши преступленья,

желает видеть Вас сейчас в своём именье.

— С сего момента ты арестован, тюнагон,

— смеётся Мао. — Не только ты здесь гегемон,

в стране Ямато.

Благодарю, ребята.

Сёгуну-сама привет передавайте.

Ученья Поднебесной и дальше воспевайте.

Ну а теперь бывайте,

не забывайте,

валяйте.

Так тюнагон, сёгуна младший брат,

заперт в поместье и под арест был взят.

А гостья из клана кошачьих вампиров

таки Отбивную у Охотника купила.

И всем хорошо: Гармония здесь.

Тюнагон сменился, Охотник вернулся к семье

и теперь у них бесконечный запас сакэ есть,

что Мао отправила в небесной ладье.

***

Вот так и кончается наше сказание.

К прошлому глупому живое касание.

Мой голос устал.

Закончим же бдение.

Всё, что обязан был, сказал.

Я завершаю песнопенье.

Тебе моё благословенье,

о славный Путник.

Иди теперь своей дорогой,

там, на пути, ещё так много

уроков, смыслов, приключений.

Исследуй их. Букет мгновений

подарен Жизнью для тебя.

Иди вперёд, её любя.

ПОРОН-ПОРОН! То песнь поёт

мой старый, волшбный сямисэн.

Ступай же, Путник, тебя ждёт

как живость, так и тлен.

--------------------------------------------------------------------------

ポロン。Мягкий, звенящий щипок по струне.

1 ピーピロピロ。Мягкое переливание звуков флейты.

2 ベンベン。 Звук при мощной, характерной игре (особенно в народном стиле цугару-дзямисэн).

3 谁耳朵动得快，谁赢！— «Кто шевельнул ушами быстрее — тот победил!»

4 你还在想，我已经登顶了！— «Пока ты думаешь, я уже на вершине».

5 嘻嘻嘻！Тихое, «кошачье» хихиканье, как будто кто-то готовит какую-то шалость.

6 尾巴高高举起，说明一切顺利！— «Если хвост высоко, значит, всё идёт отлично!».

7 我是四爪的白色闪电！— «Я белая молния на четырёх лапах!»

8 白发猫 — «Седовласая Кошка», «Беловолосая Кошка».

9 抓不住风，但我还是要试试！ — «Поймать ветер невозможно, а я всё равно попробую!».

10 毛是白的，心是火的！ — «Ваша шерсть белая, но сердце у Вас огненное».

11 小心，白色闪电来啦！— «Поберегись: белая молния на подходе!»

12 我只要风和自由！ — «Мне нужны только ветер и свобода».

13 抓不住风，就抓机会！ — «Не поймаю ветер, так поймаю шанс».

14 好运属于快的人！— «Удача любит проворных».

15 宁愿后悔跳了，也不要后悔没跳！— «Лучше пожалеть о прыжке, чем о том, что не прыгнула!»