Продолженное настоящее

Андрей Столяров

ПРОДОЛЖЕННОЕ НАСТОЯЩЕЕ

Неважно, кто он, неважно, откуда он, неважно, как его на самом деле зовут. Даг – это псевдоним, составленный из первых букв имени, отчества и фамилии. Неважно, сколько ему лет (еще молодой), неважно, где он учится или работает.

Все это неважно. Здесь важен не человек, а история, участником которой он невольно является. Важно то, что это Санкт-Петербург, конец весны, вспышка эпидемии коронавируса, все ходят в масках, в перчатках, шарахаются друг от друга, закрыты школы, предприятия, учреждения, в метро – пустота, в вагонах трое – четверо пассажиров на расстоянии тревожной социаль­ной дистанции, отменены все мас­совые мероприятия, на Дворцовой площади вместо стойбищ автобусов и туристов – два человека, опасливо огибающих ее по периметру. Никто не пони­мает, что будет дальше, в сетях – дискуссии, как лучше предо­храняться: принимать тарди­бол или пандипан, а также: сущест­вует ли ко­ро­навирус в реальности или это заговор мировых элит против народов? Публикуются кошмарные сводки смертей в Ита­лии, Испании, Германии, Франции, осуждается безумие шве­дов, ре­шив­ших не вводить у себя карантин, отменяются поезда, авиа­рейсы, все туристические направления, запечатываются гра­ни­цы стран, политики, как и положено, выступают с успо­ка­иваю­щими заявлениями. Больницы, тем не менее, переполнены, мо­би­лизованы врачи, студенты старших курсов медвузов, гра­фики числа зара­женных, изгибаясь дугой, устремляются в заоб­лачные высоты. Всеобщие растерянность и смятение. Вот, жили вроде бы ничего, вдруг – бац, ни с того ни с сего проваливаемся в средневековый чумной кошмар.

Хотя это тоже неважно. Гораздо важнее то, что как раз в это время у Дага начинаются пугающие галлюцинации. Напоминает сон среди бела дня. На мгновение, словно мутнеет сознание, скрывает все окружающее серая пелена, впрочем она тут же развеивается и внезапно оказывается, что Даг уже не сидит за компьютером, занимаясь унылой дистанционкой, а крадется – именно не идет, но крадется – по переулку, оглушенному непривычной для города тишиной.

Переулок совсем не похож на тот, к которому он привык: асфальт потрескался, пробиваются сквозь него лезвия жесткой, как на пересохшем болоте, травы, дома – заброшенные, нежилые – темнеют пустотой выбитых окон, на стенах – пятна коричневатого мха, на штукатурке – вмятины и выемчатые царапины, словно после обстрела. А когда Даг, ведомый непонятным стремлением, выбирается на проспект, то видит, что правая часть его, напротив пригородного вокзала, залита сплошной гладью воды и по ней – в полном безветрии – пробегает мелкая конвульсивная дрожь.

Все это абсолютно реально.

Тем более, что здесь, на проспекте, он, как бы вживаясь в иллюзию, начинает слышать первые звуки. Сначала – подвиз­гивающий мучительный скрежет, точно где-то неподалеку проводят острием ножа по железу, затем – лягушачье кваканье, доносящееся из сада, окружающего Военно-медицинский музей. Сад по срав­нению с прежним невероятно разросся: чугунная ограда накренилась под навалом ветвей, в просветах между черными стволами деревьев проглядывает такая же черная, из разжиженной, вязкой земли, застойная хлябь.

А через секунду доносится до него рокот мотора. Крокодильей мордой выворачивается из-за угла обшарпанный бронетранспортер, с него тут же соскакивают пять или шесть солдат с автоматами. Среди них – женщина в пятнистом, желто-зеленом комбинезоне. Лицо – знакомое, он откуда-то знает ее имя – Агата. Она размахивает руками, что-то ему кричит. Звук голоса Даг вос­принимает отчетливо, но слов почему-то не разобрать, хотя женщина вроде бы недалеко. Солдаты тоже что-то кричат вразнобой, указывая ему за спину. Даг оборачивается. Вода – вроде бы чистая, но одновременно и мутная, как потертое органическое стекло – на глазах прибывает, будто прорвало водопровод. Выкатываются из нее два довольно широких ручья и, лениво струясь, растягивая жилы морщин, охватывают Дага полукольцом.

Мокрые рукава их начинают смыкаться.

- Ги!.. ги!.. – отчаянно кричит Агата. – Сда!.. сда!.. сда!..

Даг не понимает, чего она хочет. Слова по-прежнему слипаются в вибрирующую звуковую волну. Агата, как бы подзывая к себе, загребает воздух ладонями. Даг делает неуверенный шаг вперед. И в это время солдаты, сместившись вправо и влево, вскидывают автоматы и начинают палить прямо в него…

На этом месте он обычно приходит в себя – задыхается, хватает ртом воздух. Бешено колотится сердце. Такие галлюцинации обрушиваются на него по крайней мере раз в день. А иногда даже по два или по три раза. Эпизод воспроизводится один и тот же, повторяясь, как при копировании, до мельчайших деталей. Приступы наваливаются неожиданно. Определить их длительность Дагу не удается. Однако, судя по компьютеру, успевающему за это время перейти в спящий режим, транс продолжается не менее десяти минут. Но и не более двадцати – так подсказывают ощущения.

Даг сильно напуган.

Это ведь ненормально, правда?

Все так живо, ярко, правдоподобно, словно он перемещается в иную реальность.

Одно время он серьезно подумывает – не обратиться ли в самом деле к врачу? Но во-первых, из-за эпидемии в городе карантинный психоз: поликлиники большей частью закрыты, как будто никаких болезней, кроме коронавируса, не существует. Больницы тоже принимают лишь тяжелые случаи. А во-вторых, ну что скажет врач? В лучшем случае пропишет успокоительное, в худшем – сделает «психиатрическую отметку» в медкарте; не дай бог потом где-то всплывет – «психа» на приличную работу никто не возьмет.

Ничем не помогает и интернет. После некоторых сомнений Даг все же выкладывает описание галлюцинаций на свою страницу в сетях, прикрываясь: дескать, видел такой странный сон, и получает в ответ всплеск маловразумительных комментариев. Десятка три френдов примерно с таким же количеством случайных гостей спешат сообщить ему о собственных сновидениях. Причем, если не врут и не фантазируют, чтобы было поинтерес­ней, то видения Дага средь них – как невзрачный воробышек среди ярких, экзотических птиц. Тут и полеты на белых крылатых слонах, тут и беседы с фиолетовыми облаками, которые являются при­шельцами из астрала. Тут и откровенная порнография, указывающая, видимо, на возраст автора. Тут и призраки давно умерших род­ственников с различными прорицаниями. Каждой твари по паре. Заодно всплывает связанная реклама и, пройдя по ней, попав на специализированные сайты о сновидениях, Даг видит, что здесь дело обстоит нисколько не лучше: тот же иди­отский астрал, те же голоса из космоса или из загробного мира, те же странствия вырвавшейся из тела души по скрытым от обыденности «тонким мирам». Ничего удивительного. Сеть давно стала глобальной помойкой, где, чтобы найти что-то полезное, надо сперва разгрести груды удручающего барахла.

Почти две недели, остаток мая и начало июня, Даг бродит по квартире, пропитываясь постепенно нарастающим без­разли­чием. Оно затопляет его, как угарный газ – невидимый, неощутимый, но погружающий человека в неотвратимую смерть. Пы­тается читать – смысл прочитанного ускользает, пытается смотреть фильмы – к середине забывает, что бы­ло в начале. Он и сам себе кажется персонажем фильма, такого, в котором нет ни сюжета, ни содержания. С работы ему не звонят: кому он там нужен. Приятели точно повымирали, а, может быть, дейст­ви­тельно вымерли поголовно, не успев даже ни с кем попрощать­ся. На улицу он почти не выходит: что если галлюцинации прихватят его где-нибудь в людном месте? Тогда – что? Увезут на «скорой»? Или так и будет в беспамятстве лежать на ас­фальте, и прохожие станут опас­ливо его огибать, считая жерт­вой коронавируса? Так что лишь раз в не­делю он совершает пробег до магазина на углу и обратно. Вся его улица – двор за окном, летне-весенний, полный солнечных бликов. Погода, как назло, в эти дни стоит изумительная: воздух прогрелся, дрожит, дома на­против выглядят нереальными. На тополе перед песочницей, пе­ребирая оттенки зеленого, колеблются новорожденные ли­стья. Они такие счастливые, что даже светятся. Жизнь, прохо­дит, не замечая затворника, взирающего на нее сквозь пыльные окна четвертого этажа.

Да и была ли у него какая-то жизнь?

Может быть, она закончится тем, что после эпидемии он останется вообще один на земле.

Задумываться об этом тоже не хочется.

Две недели беззвучно стекают туда, где в гумусе времени перепревают останки веков.

Ничего там не разглядеть.

Мутное, слепое пятно.

И вдруг одиннадцатого июня – ему этот день запомнится навсегда – тишину квартиры разламывает бибикающий телефонный сигнал.

Даг с недоумением взирает на появившийся текст:

«Набери этот код».

И далее – десятизначная вереница строчных и прописных букв и цифр.

С некоторой опаской – а вдруг какие-нибудь мошенники? – Даг тычет пальцем в экран и чуть не отшатывается, увидев вспыхнувшее на нем лицо.

Та женщина, что спрыгнула с бронетранспортера.

Агата!

- Привет, - говорит она. – Ты меня узнаешь?.. Полагаю, что узнаешь. Не пугайся, нам надо поговорить…

***

Гремлин стоит на площадке между третьим и вторым этажом и рассматривает себя в большое настенное зеркало. В действительности фамилия его пишется – Грелин, а Гремлином его зовут за глаза, что, разумеется, секретом для него не является. Ничего не поделаешь, в самом деле похож: эти оттопыренные, чуть треугольные уши, эта выставленная вперед нижняя часть лица, да еще отчеркнутая скобками резких морщин, точно у обезьяны, этот уплощенный нос со вздернутыми и как бы вывернутыми ноздрями. Его проклятие. Его кривая судьба. Главная его жизненная и карьерная трудность – внешность, не располагающая к доверию.

Однако сегодня он смотрит на уродца в зеркале даже с некоторым удовольствием. Да – безобразные уши, да – близковато посаженные маленькие глаза, да – обезьянья челюсть, да – тусклый голос (а все чиновники, как на подбор, говорят бархатными, обволакивающими баритонами), но ведь этот уродец в очередной раз всех уел, выгрыз своими меленькими острыми зубками все, что ему было нужно. Особенно приятно, что удалось закопать Панародина. Тот опять, как, впрочем, и ожидалось, попытался перетянуть скудное одеяло финансов на свою московскую группу. Выложил аргумент: дескать, те визуализированные пейзажи, которые «Аргус» выдает за видения будущего, на самом деле являются иллюзорными представлениями реципиентов. То есть это не физические, а чисто психологические феномены. К вероятному будущему они никакого отношения не имеют. Вот так завернул. Давняя вражда: топчутся на одной тесной лужайке. Аргумент вроде бы сильный. Даже Коркус очнулся, поднял тяжелую голову, сразу насторожившись. Но Гремлин в ответ на этот аргумент – бац! Прогноз «Аргуса» по эпидемии коронавируса оправдался? Оправдался! На все сто процентов! Или у кого-то еще есть сомнения? Обвел присутствующих взглядом: над полированным овальным столом повисло молчание… Коркус наткнувшись на этот взгляд, вновь опустил веки и погрузился в благодушную дрему.

- А где, позвольте спросить, была в это время группа военных астрологов? Представила она хотя бы один точный прогноз? Только не надо, Исмар Бакадович, задним числом подгонять туманные эзотерические экзерсисы под конкретную ситуацию.

В общем, переломил хребет Панародину. А чтобы добить его окончательно, чтобы тот даже не дергался, выложил глав­ный свой козырь: полное, до деталей, совпадение двух недав­них трансцензусов – у реципиента Дага и у реципиента Агаты.

- Надеюсь, все понимают, что если факт подтверждается двумя независимыми источниками, то это уже не предположение, но – реальность.

Тут даже председательствующий Чугунов весомо кивнул.

- А что касается физической основы трансцензуальности, то она, скорее всего, представляет собой аналог так называемых «запутанных» элементарных частиц, которые «чувствуют» друг друга на расстоянии, поскольку являются единой квантовой системой. То же самое с нашими реципиентами. Каждый визионер – это единая личность, существующая одновременно и в настоящем, и в будущем, отсюда – трансцензуальный канал, своего рода инсайт, связь между ними.

Заткнулся Панародин, пытался, правда, еще что-то мычать, обиделся на «эзотерические экзерсисы», но всем было ясно, что – утонул. Расширенное финансирование «Аргуса» будет утверждено.

Все.

Сражение выиграно.

Звенит торжественной медью оркестр.

Гром победы, раздавайся! Веселися, храбрый росс!..

Так что ладно, пусть будет Гремлин. Ничего, Гремлин – это звучит. Гремлин – это сразу запоминается. Гремлин сожрет любого, кто попытается встать на его пути.

Он подмигивает самому себе. Наверху раздается шарканье ног, сладкий тенорок Панародина:

- Сюда, сюда, Сергей Александрович… Осторожнее, здесь ступенька…

Это из зала совещаний выводят Коркуса: восемьдесят два года, академик, цокает палкой по каменной облицовке лестницы. Кто еще может быть научным консультантом проекта?

Все, пора сматываться.

Шофер, увидев его, поспешно натягивает на лицо маску противно-голубоватого цвета.

- Да ладно, Толик, сними эту дрянь, ни от чего она не спасает, - весело говорит Гремлин, усаживаясь.

- Нам приказано.

- А я этого приказа не слышал. И вообще: они приказывают там, - он большим пальцем тычет себе за спину, - а я – здесь. Так что, дыши нормально. Не беспокойся, меня только что проверяли.

Машина мгновенно проскакивает по Суворовскому проспекту и, чиркнув по ободку площади, оказывается на Невском.

- Красота!.. – вздыхает Толик, оглаживая ладонями руль. – Город – пустой. Вчера возил одного вашего сотрудника на озеро Долгое, так долетели, не поверите, за двадцать минут… Эх, так бы – всегда!..

- Петербургу идет безлюдье, - рассеянно говорит Гремлин. – Он ведь и задумывался не для жизни, а как парадиз, витрина новой России, как государственная мечта. И застраивался, между прочим, не хаотично, как, например, та же Москва, а сразу – целыми архитектурными ансамблями. Петербург, старый Петербург я имею в виду, это тебе не тупички с переулочками, а пространство: площади, набережные, проспекты… Одним словом – державность…

- Ну а Коломна? - поворачивая на Загородный, интересуется Толик.

- Вот я и говорю: Коломна – это окраина. Туда, на Козье болото, была вытеснена обычная жизнь. С глаз подальше, во вторые – третьи дворы, чтобы ее вообще не было видно. В парадизе для обыденности места нет…

Гремлин вспоминает, видимо по ассоциации, как на одном из самых первых совещаний по «Аргусу», тогда еще и названия такого не было: проект только-только появился на свет, он, отвечая на ядовитую реп­лику Панародина, что почему-то все так называемые трансцен­зусы регистрируются исключительно в Петербурге, привел те же самые доводы. Санкт-Петербург по изначальному за­мыс­лу своему принадле­жит не быту, а бытию, он ближе к не­бу, а не к земле, «умышленный город», как припечатал когда-то Федор Михайлович. И естественно, что «промоины времени» (так Гремлин тогда это определил) должны возникать именно здесь. Конечно, в других городах они тоже иногда появляются, но значительно реже и в менее четкой конфигурации. Заглянуть в будущее легче всего отсюда.

Разумеется, это была метафора, а не научное рассуждение, но какое-то чутье подсказало ему, что в данном случае, при данном составе участников совещания метафора окажется убедительнее, чем логически выверенные аргументы. Так и произошло. Чугунов, неделю назад назначенный куратором из Москвы, кивнул тогда в первый раз. Несомненно сообразил, что и президент, и многие в ближайшем его окружении – выходцы из Петербурга. Панародин лишь рот разинул.

Чутье, вот что у меня действительно есть, прикрыв веки, в очередной раз думает Гремлин. Чутье – это когда вдруг, ни с то­го ни с сего задребезжит в глубине мозга некий звоночек, и сра­зу же становится ясным, что следует делать. Впервые звоночек задре­без­жал лет пять назад, и тогда Гремлин очень вовремя со­скочил из проекта по торсионным полям. А ведь сумасшедшие деньги были в этот проект вбуханы: специальные спутники для него запускали, начинали уже закладывать целый научно-про­изводственный комплекс с какими-то там сверхмощными ускорителями. Рассчитывали, что – все, пипец будет Америке. Вот вам наше российское Аламогордо! И в результате – пшик. Заключение комиссии РАН гла­сило, что «ни один из заявленных эффектов воздействия торси­онных полей не получил экспериментального подтверждения». Почти семьсот миллионов долларов – коту под хвост. Полетели головы. Президент лично приказал отвинтить башку главному «про­ектанту»… А во второй раз задребезжал звоночек в мозгу че­рез два года, и Гремлин тогда успел соскочить из проекта по созданию боевого психогенного излучателя. Впро­чем, это с са­мого начало выглядело как бред: облучать Америку «пакетами» информации особой психологической кон­фигурации, внедрять в сознание американцев деструктивные мысли, взять под неза­метный контроль и прези­дента, и весь Кон­гресс США, вселять панику и смятение в американских сол­дат. Денег тоже вбухано было боже ты мой, один «психотрон» размером с пятиэтажный дом чего стоил, зато и раз­гром, ко­гда лопнул этот мыльный пу­зырь, был тихий, но беспощадный. По­летели в разные стороны уже не одни головы, но и тела. Кое-кто просто сел – за взятки и расхищение государственного имуще­ства. Другие канули в ад­ми­нистратив­ное небытие. Собственно, Гремлин оказался един­ст­венным, кто в этой мясорубке не пострадал. И вот теперь зво­ночек прозвучал в третий раз, когда он зани­мался подборкой скучноватых материалов по «прекогнитивному мо­ни­торингу» (в дей­ствитель­ности – по ясновидению, очередной мыльный пузырь, упакован­ный в красивую терминологию). Звон в данном случае был не тревожный, а какой-то переливчатый, чистый, такой ино­гда по утрам чуть слышен в весеннем воздухе. И ведь точно, не подвело чутье – через полгода вылупились на свет проектные очертания «Аргуса».

А что подсказывает это чутье сейчас?

Машина въезжает в сад, раскинувшийся вдоль набережной Фонтанки, огибает желтый с высокими трубами прямоугольник теплоэлектростанции и задерживается у шлагбаума, отгоражива­ющего внутреннюю, закрытую для посторонних, часть территории. Отсюда уже видно трехэтажное здание, скромно именуемое в документах «Флигель № 4». У него – новенькие металлические решетки на всех окнах и два более низких крыла, справа и слева, с отдельными входами. Выглядит неказисто, но Грем­лин взирает на него с отеческим умилением. А чутье мне сейчас подсказывает, думает он, что, вероятно, здесь тоже когда-ни­будь будет музей. Экскурсоводы тор­же­ственными голосами ста­нут рас­сказывать школьникам, сту­дентам, приезжим, что в этих комнатах, в этих кабинетах, лабораториях, в этих нелепых, пе­ре­крещивающихся ко­ридорах, даже на этом пере­оборудованном в мансарду сплющенном чердаке, зарождался «Аргус», тот са­мый зна­ме­нитый проект, о котором они все, безусловно, слы­шали еще в детстве. Здесь разрабатывалась идея управле­ния бу­дущим, и отсюда вышла программа глобального преобразова­ния мира. Вполне возможно, думает Гремлин, что перед этим грязноватым фонтаном – я, кстати, ни разу не видел, чтобы он был включен – даже поставят бронзовый бюст, и моя обла­гороженная скульптором го­лова будет взирать на посетителей с гранитного постамента.

Тьфу, чушь какая!..

Нет, не чушь, тут же поправляет он сам себя. Судя по всему, этот третий звоночек прозвенел не напрасно. Возможно, «Ар­гус» – это и в самом деле наш единственный шанс, узенький такой, хлипкий мостик, по которому мы можем перебраться на другую сторону пропасти. Конечно, мостик уже постанывает, поскрипывает, края пропасти расширяются, грозя его разорвать, но все-таки пока он у нас есть.

Ладно, тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.

Во Флигеле стоит рабочая тишина. По расписанию все визионеры должны сейчас пребывать в режиме прослушивания. Хотя кто из них придерживается расписания? И, разумеется, как на­зло, по коридору навстречу ему цокает каблуками Агата. Грем­лин чертыхается: вот уж кого он хотел бы видеть меньше всего. И Агата тоже вряд ли мечтала об этой встрече – она приостанавливается, старательно растягивает губы в улыбке и, несмотря на то что в джинсах и джемпере, делает книксен, поддергивая руками колокол невидимой юбки:

- Здравствуйте, господин директор!

Гремлин чертыхается во второй раз. После того как свихнулась и почти сразу же скончалась Тортилла, Агата стала обращаться к нему только так. Открытое и намеренное издевательство. Гремлин знает, что она его ненавидит. Собственно, они все, скопом, ненавидят его, как будто это он виноват в нынешней ситуации. Но мне и не надо, чтобы меня любили, думает он. Проживу я как-нибудь и без их любви. А мне надо всего лишь, чтобы они нащупали наконец проклятую точку, где начинается динамическое разветвление версий.

Больше мне от них ничего не надо.

Ну, и не обращай внимания.

- Добрый день…

Агата проскальзывает в отсек, где находятся кабины визионеров.

Еще раз – тьфу!

Тем не менее, гром победы, вдохновенно звучавший в ушах, становится глуше. И вовсе это уже не гром – так, невнятное эхо, отлетевшее и теперь распадающееся на шорохи. Настроение у Гремлина падает. Черт бы побрал эту стерву. Нет, она не испортит ему сегодняшний праздник.

И все же он почему-то чувствует в эту минуту, что успеха, скорее всего, не будет. Не будет музея, по которому станут водить экскурсантов, не будет гордого бюста перед бетонной чашей фонтана, и, как ни печально это, но перейти через пропасть им уже не удастся.

Тьфу-тьфу-тьфу!..

Сглазила рыжая ведьма.

Распахивается дверь ближайшего кабинета и вечно озабоченный полковник Петр Петрович Петров поманивает его короткопалой рукой:

- Ну-ка зайди.

Сердце у Гремлина проваливается в бездонную глубь.

- По телефону я не хотел, - прикрыв дверь и понизив голос, говорит полковник Петров. – Но такое дело у нас… – Он как от зубной боли морщит щеку. – Исчез Чага…

Пол вдруг становится мягким и, чтобы не провалиться в глубь следом за сердцем, Гремлин опускается, почти падает в кожаное кресло у батареи.

- Как это исчез?

Полковник не торопится отвечать. Он тоже усаживается в кресло за своим широким канцелярским столом, некоторое время пребывает в молчании, уставясь на Гремлина, как на отвратительного жука, а потом яростно, но все-таки шепотом, приглушенно бросает в него:

– А вот так!.. Исчез!.. Нигде его нет!.. Сбежал!..

И уже спокойней:

- Тебе лучше знать, как они, эти твои уроды, могут исчезнуть…