Проект Буран: Напуганный котёнок

Буран: Напуганный котёнок

«Под лживой улыбкой интеллигента, правдивый оскал безумца.»
@разум обращённый к истине

«В мире Буран, холод уносит многих, но зачастую он лишь спасает людей от ещё более страшной участи.»
@разум обращённый к истине

---

Лина прижалась к стене полуразрушенной хижины, пытаясь укрыться от ветра, который выл, как голодный зверь. Её пальцы, обёрнутые в обрывки гнилой ткани, онемели ещё два дня назад, но девочка продолжала сжимать в ладони последний кусок чёрного хлеба. Лина побежала, не оглядываясь, пока не наткнулась на замёрзший труп отца. Его лицо, покрытое инеем, напоминало маску из тех, что когда-то продавали на ярмарке в Последнем Очаге.

С тех пор прошло три дня. Или четыре. Время в метели теряло смысл. Люди в посёлке у Стены Слёз говорили, что зверолюди забирают детей, но Лина не верила.

Хижина, где они жили вшестером, была слеплена из гнилых досок и шкурок животных похожих на крыс. Отец называл это «дворцом», шутя, что даже у графа Илверина нет таких узоров на стенах — ведь их «украшали» трещины, сквозь которые просачивался снег. Лина спала, прижавшись к младшему брату, чьё дыхание становилось всё тише и тише. Утром он не проснулся. Мать завернула его тело в тряпьё и вынесла в метель, зная, что холод заберёт и остальных.

— Сегодня нам повезёт, — сказала она, разламывая пополам ледяной корж из перемолотой коры. — Я видела следы молодого зубралака у реки.

Девочка, вместе с мамой ждали животное, но зубралак не пришёл. Ветер завывал, тело девочки, тряслось пытаясь спастись от холода. Лина была укутана сильнее матери, ведь ей по верх её лохмотьев, были одеты лохмотья младшего брата. Мама девочки не смыкая глаз и не двигаясь смотрела за водопоем зубралака. Лина лежала под ней. Тепло матери согревало дитя, но даже это не спасало от смертельного холода.
Наконец, девочка ощутила, что некогда горячее дыхание матери, иссякло. Сердце, что билось в надежде выжить, оледенело. Женщина умерла, спасая самое дорогое, что оставалось в её жизни, после побега из деревни разграбленной орками.

Но девочка даже не заплакала. У неё не было сил плакать.

— Мама... - Лишь одно слово сказала она убредая к хижине.

Лина шла, спотыкаясь о замёрзшие камни, когда услышала скрип полозьев. Из белой пелены возникли силуэты: огромные волки с глазами, горящими как угли, тащили резные сани из грибесины. На облучке сидел зверолюд в плаще из серебристого меха, его кошачьи уши с кисточками, подрагивали от каждого порыва ветра.

— Интересно, — прозвучал бархатный голос, — что делает человеческий детёныш в царстве Бурана без шерсти и клыков?

Лина попятилась, но зверолюд спрыгнул с саней, словно снег под его босыми лапами был тёплым песком. Его пальцы, украшенные кольцами с мана-кристаллами, коснулись её щеки.

— Ты дрожишь, котёнок. Хочешь согреться?

Он снял плащ и накинул на неё. Мех пах мёдом и чем-то незнакомым — как будто теплом, о котором Лина знала лишь из сказок.

Сани мчались сквозь метель, но внутри, под меховыми одеялами, Лина впервые за месяцы не чувствовала холода. Зверолюд — он назвался Илверином — рассказывал о своём роде:

— Мы, Кошачьи Луны, покровительствуем снежным кризалидам. Наши предки вырезали эти горы, чтобы ветер пел в пещерах.

Лина не понимала половины слов, но заворожённо смотрела, как он рисует в воздухе светящиеся узоры маной. За окном мелькали статуи изо льда — зверолюди в развевающихся одеждах, застывшие в вечном танце.

— Это Память Предков, — пояснил Илверин. — Каждый род оставляет свой след.

Когда сани остановились у ворот усадьбы, Лина забыла как дышать от изумления. Башни из грибесины, переплетённые словно корни древних деревьев, вздымались к небу. Вместо факелов горели шары маны, а на ступенях стояли живые скульптуры — люди в позах молящихся, их кожа покрыта узорами из инея.

— Рабы-украшения, — зевнул Илверин, заметив её взгляд. — Искусство требует жертв.

Слуги-лисицы отвели Лину в комнату, где даже воздух казался шёлковым. На столе дымился суп в чаше из прозрачного камня, а на кровати лежало платье, расшитое кристаллами, мерцающими как звёзды.

— Это... мне? — прошептала девочка, касаясь ткани. Её пальцы, привыкшие к грубой мешковине, дрожали.

— Господин приказал приготовить тебя к Празднику Новолуния, — ответила служанка, расчёсывая ей волосы гребнем из кости. — Ты будешь сиять.

Но когда Лина попробовала суп, её вырвало. Тело, годами питавшееся корой и помоями, отвергало незнакомую пищу. Она плакала, прижимая к груди свою старую куклу — единственное, что связывало её с прошлым.

— Не бойся, — сказал Илверин, войдя без стука. Его когти мягко коснулись её подбородка. — Завтра ты начнёшь уроки. Танцы, поэзия, музыка... Мы сделаем из тебя шедевр.

Лина не поняла, что он имел в виду. Но когда он ушёл, она подошла к окну и увидела внизу людей — тощих, закутанных в лохмотья, которые чистили снег у ворот. Их сторожили зверолюды в доспехах, смеясь над тем, как человеческие пальцы чернели от мороза.

— Здесь тоже есть холод, — прошептала она, прижимая куклу к щеке. — Просто он другой.

— Через семь ночей наступит Праздник Новолуния, — сказала служанка-лисица, поправляя венок из ледяных цветов на голове Лины. Её рыжий хвост мягко касался пола, а глаза, узкие и золотистые, казались теплее, чем вся усадьба. — Ты будешь танцевать в честь Предков.

Лина сжала край платья, расшитого нитями маны. Ей выдали новое имя — «Лунная Искра», — но в мыслях она всё ещё была той голодной девочкой из трущоб.

— А если я ошибусь? — спросила она, глядя на своё отражение в зеркале. Лицо, когда-то обветренное и грязное, теперь сияло, как перламутр.

— Не ошибёшься, — Лисёнок, так Лина мысленно называла служанку, улыбнулась, обнажив мелкие острые зубы. — Ты же видела, как танцует господин Илверин? Это как... полёт совы.

Но Лина видела другое: когда зверолюд танцевал, его движения напоминали падение хищника на добычу. Изящные, утончённые, но резкие и наполненные боевым азартом.

Зал для тренировок был устлан шкурами, а стены украшали фрески с изображением зверолюдей, разрывающих добычу. Лина не понимала сюжетов — она видела лишь краски: алую, золотую, белую.

— Руки выше, — лисёнок мягко подняла её ладони. — Ты должна изображать затухающий огонёк.

Лина закружилась, но споткнулась о собственные ноги. Человеческое тело было слишком грубым для этих изящных движений.

— У зверолюдей кости гибкие, как лоза, — вздохнула служанка, показывая движение бедрами. Её хвост выписывал в воздухе восьмёрки.

— Но ты справишься. Господин велел.

Когда Лина наконец повторила па верно, лисёнок засмеялась — звонко, как колокольчик.

— Теперь ты почти похожа на нас!

После уроков лисёнок повела Лину по галерее рода Кошачьих Лун. На стенах висели полотна, сотканные из маны:

— Вот прабабушка господина, — указала она на женщину-рысь, держащую в когтях человеческий череп. — Она основала наш род, победив тысячу врагов в Битве Кровавых Цветов.

— А это что? — Лина остановилась у картины, где зверолюды в масках кружились вокруг костра, где горели... люди?

— Ритуал Благодарения, — служанка задумалась. — Предки благодарили грибницу кризалид за урожай.

Лина не поняла связи между костром и грибами, но кивнула:

— Красиво.

Вечером Лина заблудилась, ища кухню, и наткнулась на полуоткрытую дверь. Изнутри доносилось пение — низкое, рычащее, будто горловое бормотание снежного барса. Она заглянула: Илверин стоял у окна, держа в руках окровавленный кинжал. Его песня не имела слов, только звуки — вой, скрежет, хрип.

Похоже на молитву отца, — подумала Лина, хотя её тело покрылось мурашками. Девочка не понимала слов, но в зверином рычании, она улавливала чарующую мелодичность. Зверолюд пел о древнем, о проклятье - голоде, который даже роскошь усадьбы не могла утолить.

Она убежала, не дожидаясь конца.

— Ты слышала, как он поёт? — Лина обняла лисёнка, уткнувшись носом в её мягкую шею. Служанка пахла дымом и сушёными ягодами. — Это как... молитва отца!

Лисёнок замерла, её уши прижались к голове:

— Господин поёт только перед жертвоприношением.

— Жертвоприношением? — Лина отстранилась.

— Чтобы мана-растения дали урожай, — быстро сказала служанка. — Старая традиция.

Она достала из кармана леденец из сладкого сиропа и сунула девочке в рот. Отвлекая девочку от ненужного разговора.

— Ты счастлива здесь, да?

Лина кивнула, ощущая сладость на языке. Она не заметила, как лисёнка смахнула слезу.

— Тогда всё в порядке.

Через несколько дней, площадь перед усадьбой кипела, как котёл с бульоном. Зверолюди из рода Бронзовых Клыков возводили сцену из тёплого древа. Его переплетённые волокна светились изнутри, будто жилы самого леса. Слуги-волки таскали ковры из шкур, редких ледяных рысей. Лисицы же, расставляли вазы с ледяными цветами, которые распускались от прикосновения к мане. Лина стояла у окна, наблюдая, как гости прибывают на санях, запряжённых тенепсами, одетыми в упряжь. Их глаза светились на фоне абсолютно чёрного, огромного тела.

— Сегодня ты увидишь истинное величие нашего рода, — сказал Илверин, появляясь за её спиной. Его пальцы сжали её плечо, когти едва не впиваясь в кожу. — Твой танец станет ключом к утолению нашего голода.

Лина кивнула, не понимая. Она думала о том, как лисёнка учила её улыбаться, даже если сердце колотится от страха.

Илверин вышел на сцену, облачённый в плащ из шкуры минотавра, чей рёв, как говорили, заставлял дрожать горы. Его песня началась с низкого горлового гула, словно ветер в пещерах, а затем взметнулась ввысь, как клинок.

— Предки! Вы, что пили соки добычи, Вы что заключили контракт с грибницей кризалид! — его когти рассекли воздух, оставляя светящиеся шрамы. — Вы отдали им плоть врагов, а они — богатство нам! Так пусть же кровь добычи даст новых сил вашим детям!

Гости подхватили напев, их голоса слились в звериный хор. Лина видела, как их зрачки сузились в вертикальные щели, а пальцы непроизвольно сжимались, будто впиваясь в невидимую добычу.

— И сегодня, — Илверин повернулся к Лине, его улыбка обнажила клыки, — я приношу дар, достойный ваших алтарей!

Толпа взревела. Лина приняла это за одобрение её танца.

Она вышла на сцену босая, как учила лисёнка. Лёд под ногами резал кожу, но Лина улыбалась, повторяя про себя: «Руки — языки пламени, шаги — угасающий свет».

Музыка заиграла — арфы, чьи струны были сплетены из жил, в руках умелых мастеров, казалось играли сразу на нитях души. Лина закружилась, её лёгкое платье из паутины и маны мерцало, как северное сияние. Она не видела, как зверолюди облизывали губы, не слышала, как Илверин точил кинжал за кулисами. Она чувствовала как её руки оледеневают, как она перестаёт чувствовать пальцы.

— Прекрасно, — прошептала лисёнка, сжимая куклу Лины так, что треснула её тряпичная рука.

Она представляла себя угасающим огоньком пламени в душе её матери. Девочка, помнила последний удар её сердца, последний вздох её губ, последнее материнское тепло согревающее её. Лина ощущала как сама стала этим огоньком, как угасает, как руки перестают слушаться, а движения твердеют, как пламя её матери затухает. Вот-вот танец достигнет кульминации и былой огонь погаснет.

Мир перевернулся для девочки, а глаза залились кровью.

Удар был неуловим обычным глазом. Илверин появился за её спиной, как тень. Клинок из кости энернта рассёк шею Лины прежде, чем она успела закончить пируэт. Голова упала на лёд, её глаза ещё сияли восторгом, заливаясь кровью.

Лисёнка вскрикнула, но звук потонул в рёве толпы. Настоящий котёнок Илверина, белый комочек дрожи, забился у ног матери-рыси.

— Тише, глупыш, — рысь прижала его мордой к груди. — Они не чувствуют. Это всего лишь люди.

Котёнок взглянул на голову Лины и завыл.

— Люди же не зверды, чтобы что-то чувствовать.

Испуганный котёнок, смотрел на то как изумлённое выражение отрубленной головы ровесницы, сменяется на ужас, что вызывало всё больше криков и слёз. Напуганный котёнок навсегда застыла, без слёз и криков.

Буквально через несколько часов в особняке состоялось пиршество.

В зале запахло жареным мясом и манной глазурью. Лину подали на серебряном блюде, её тело украсили цветами, а в пустые глазницы вставили кристаллы маны из кризалид. Зверолюди, ещё минуту назад восхищавшиеся её грацией, рвали плоть когтями, смеясь над тем, как нежно тает на языке человеческий жир. Пиршество происходило в тусклом свете, за окном завывала метель. Зверды, не стесняясь обнажили клыки. Их улыбки, стали дьявольским оскалом, их руки обагрились кровью. Не былые аристократы и поэты, а плотоядные монстры, поедали ребёнка, причмокивая от удовольствия.

— Попробуй, — Илверин протянул лисёнке кусочек сердца. — Это очень вкусно.

— Я... соблюдаю пост, — служанка отшатнулась, пряча окровавленную куклу за спину.

Рысь-мать фыркнула:

— Ты всё ещё жалеешь мясо? Оно же не умело даже мяукать.

Гости загрохотали. Лисёнка убежала в свои палаты, прижимая к груди окровавленную куклу Лины, с которой больше никогда не расставалась.

С тех пор, в округе бродит маленькая скользящая небыть, танцующая как угасающее пламя.