Проект «Ева»

Глава 1: Предложение

Дождь стучал по жести карниза не в такт, а вразнобой — нервно и навязчиво. Анна прислушалась к этому стуку, пытаясь уловить ритм, но он ускользал, как всё в её жизни последние три года. Потом взгляд упал на трещину в потолке. Она тянулась от угла к центру, точно жилка на мраморе, и каждую неделю становилась чуть длиннее, чуть выразительнее. «Рост трещины, — подумала Анна с профессиональной, уже автоматической отстранённостью, — мог бы стать неплохой метафорой в моноспектакле о распаде. Если бы кто-то платил за моноспектакли».

Комната была крохотной, клетушкой в хрущёвской пятиэтажке на окраине Москвы, куда не доходил даже шум МКАДа — только гул далёкой ТЭЦ. На узкой кушетке лежал раскрытый чемодан, а на спинке стула — единственное приличное платье, чёрное, без фасона, универсальное для кастингов, похорон и свиданий, которые ни к чему не вели. Завтра предстояло прослушивание на эпизод в сериал «След» — «девушка в клубе, №2». Нужно было уметь красиво закатывать глаза и падать на камеру, не сломав каблук.

Звонок раздался так неожиданно, что Анна вздрогнула. Не телефон — домофон. Пронзительный, как удар ножа. Кто? Никто не навещал её здесь. Курьер? Она не заказывала еду — в холодильнике плесневел йогурт и лежала пачка дешёвого масла.

— Анна? Это Игорь. — Голос в трубке был знакомым, её агента, но интонация — чужой. Не привычная развязная бодрость, а сжатая, деловая серьёзность.

— Впустите, пожалуйста. Это важно.

Игорь вошёл, стряхивая с плаща капли. Он казался чужеродным телом в этой убогой обстановке — дорогие туфли, пахло парфюмом с нотой кожи, которого раньше на нём не водилось. Не поздоровался, не пошутил. Сел на единственный стул, отодвинув платье.

— Всё, что я сейчас скажу, звучит как бред, — начал он, не глядя ей в глаза, разглядывая трещину на потолке. — Но это не бред. Это шанс. Такой, что больше не повторится никогда. За одну роль ты заработаешь столько, сколько не заработала бы за всю жизнь, играя главные роли в Большом.

— В Большом театре? — машинально уточнила Анна.

— В любом, — отрезал Игорь. — Речь о контракте. Полная конфиденциальность. Неразглашение пожизненно. И сумма с шестью нулями. В долларах.

Он выложил на стол, заваленный сценариями с жёлтыми закладками, простой белый конверт. Внутри лежала одна-единственная визитка. «Марк Семёнович Волков. Управляющий партнёр, юридическая группа «Волков и Партнёры». Адрес офиса в «Москва-Сити». И время: завтра, 15:00.

— Зачем им я? — спросила Анна, и голос её прозвучал хрипло.

— Не знаю. Знаю, что искали актрису. С определёнными внешними данными. Твоё фото из анкеты в базе «Мосфильма» им чем-то приглянулось. Больше вопросов не задавай. Если согласна — приходи. Нет — порви визитку и забудь, что я приходил.

Он ушёл так же быстро, как появился, оставив после себя запах чужой, успешной жизни и тяжёлое, густое чувство нереальности. Анна взяла визитку. Бумага была плотной, с тиснением. Она провела пальцем по рельефным буквам. Шесть нулей. Сумма, которой хватило бы, чтобы купить квартиру в центре, отправить мать на лечение в Германию, перестать считать каждую копейку в магазине. Или… просто исчезнуть. Начать всё с чистого листа, но уже не с нуля, а с капитала.

Сомнение было тяжёлым и тёплым, как одеяло. Всё, что пахнет так сильно деньгами, пахнет и опасностью. Но разве её нынешняя жизнь не была медленной, тихой опасностью? Опасностью стать никем. Опасностью смотреть на эту трещину ещё тридцать лет, пока она не поглотит весь потолок.

На следующий день, отпросившись с прослушивания «девушки в клубе» под надуманным предлогом, она ехала в метро до «Делового центра». Своё чёрное платье казалось здесь убогим и кричащим. Люди в стеклянных башнях носили не одежду, а доспехи из итальянской шерсти и японского габардина. Её проводили в лифт, который взмыл на такой высоту, что на мгновение заложило уши.

Приёмная офиса была выдержана в стиле тотальной минималистичной роскоши: бетон, сталь, панорамное стекло с видом на изгиб Москвы-реки и низкое свинцовое небо. Никого. Тишина, нарушаемая только почти неслышным гудением вентиляции. Анну охватил первобытный страх — страх перед пустотой, обёрнутой в деньги.

— Анна Викторовна? Прошу.

Мужчина, появившийся из ниоткуда, был воплощением этой пустоты. Марк Семёнович Волков, лет пятидесяти, с лицом, на котором не читалось ничего, кроме профессиональной вежливости. Ни улыбки, ни оценки. Он был функцией в дорогом костюме.

В кабинете не было ни книг, ни безделушек. Только стол, два кресла и большой экран на стене, сейчас затемнённый.

— Благодарю, что пришли, — начал Волков. Его голос был ровным, как линия горизонта. — Время — самый ценный актив. Будем кратки. Наш клиент — частное лицо исключительного статуса и богатства. В силу неизлечимого заболевания его дни сочтены. Месяцы, возможно, год. Проблема в том, что его физический уход может вызвать… нестабильность. В очень крупных активах. Необходимо смягчить переходный период.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Для этого требуется артист. Не для публики в привычном смысле. Для очень узкого, но крайне важного круга лиц. Задача — освоить роль этого человека настолько глубоко, чтобы после его кончины можно было время от времени — в контролируемых ситуациях — появляться, демонстрируя, что «всё под контролем». Чтобы успокоить рынки, партнёров, определённые структуры.

Анна молчала. Мозг отказывался облекать абстракцию в плоть.

— Речь о… двойнике? — наконец выдавила она.

— Нет, — поправил Волков. — О биографическом дублёре. Двойник похож. Дублёр — живёт чужой жизнью. Вам предстоит выучить не просто мимику и походку. Вы должны будете знать всё. Каждое детское воспоминание, каждую причину принятого решения, каждый скрытый мотив, каждый вкус и каждую фобию. Вы станете ходячим архивом. Живым памятником.

— А потом? Когда… переходный период закончится?

— Потом вы исчезнете. С новым паспортом, новой биографией и финансовой независимостью на всю оставшуюся жизнь. Контракт рассчитан на пять лет активной работы после смерти принципала. Полная изоляция на время подготовки. Полный отказ от вашей текущей жизни. Связи, социальные сети, телефон — всё будет разорвано. Здесь и сейчас.

Он достал из стола тонкий планшет, провёл по экрану и развернул его к Анне.

— Это сумма гонорара. Половина — безотзывный аванс на специальный счёт, который вы получите после подписания и начала исполнения. Вторая половина — по окончании проекта.

Цифры на экране не укладывались в голове. Они были не просто большими. Они были сюрреалистичными. За них можно было купить не квартиру, а целый дом. Не лечение, а лучшую клинику в мире. Можно было перестать быть Анной — бедной, затёртой, вечно просящей актрисой.

— Кто… принципал? — спросила она, чувствуя, как холодеют кончики пальцев.

— Это вы узнаете, только если согласитесь. После — пути назад не будет. Отказ от проекта на любом этапе, нарушение конфиденциальности повлекут за собой колоссальные финансовые санкции и иные меры. Мы исключаем любой риск.

Он говорил не как угрожающий, а как констатирующий. Закон тяготения. Закон денег.

— Почему я? — прошептала Анна.

Волков впервые отвёл взгляд от неё к затемнённому экрану. Казалось, он что-то обдумывает.

— Соответствие параметрам. Пластичность. Отсутствие… привязанностей. И, как нам показалось, голод. Не просто амбиции. Голод. Он — лучший двигатель.

Анна посмотрела в окно. Москва лежала внизу, как чужой, холодный космос. Её жизнь там, в той клетушке с трещиной на потолке, вдруг показалась не реальностью, а плохой репетицией. А здесь, на высоте, предлагали главную роль. Чудовищную. Немыслимую. Но главную.

Она почувствовала, как внутри что-то переламывается — страх, мораль, осторожность. Оставался только этот голод. Тот самый, который они в ней разглядели.

— Я хочу увидеть аванс, — сказала она, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — На счёте. Без подписей, просто увидеть.

Волков кивнул, без тени удивления. Он снова провёл по планшету и передал его ей. На экране был интерфейс приватного банковского приложения. Имя владельца счёта уже было изменено. Номер счёта — длинная чуждая строка. И баланс.

Анна смотрела на цифры. Они мерцали, как маяк в кромешной тьме. Маяк, зовущий к скалам.

В голове поднялся хаос, внутренний голос рассыпался на десятки трезвых, циничных и отчаянных вопросов. «Это продажа души. В буквальном смысле. Ты станешь призраком, вещью. Голограммой. Ты соглашаешься стереть себя. Мама... а как же мама? Она будет думать, что ты пропала. Или с ней что-то «случится» для конспирации? Они же так могут. Они на всё способны. Это ведь преступление? Обман. Мошенничество в колоссальных масштабах. Тебя могут посадить. Или... исчезнуть ты можешь и раньше, как только станешь не нужна. А вдруг этот принципал — монстр? Ты будешь работать на монстра. Ты станешь его тенью. Ты примешь в себя его яд...»

Но тут же, как щёлочь, разъедающая эту паутину страха, поднимался другой голос. Холодный, наглый, выкованный за годы унижений на кастингах, в очередях за социальными пособиями, в взглядах «благодетелей», предлагавших «помочь с ролью». «Какую душу? Какое «я»? Того «я», которое ютятся в восемнадцати метрах с грибком на стенах? Которое трескается, как этот потолок? Тебе предлагают не стереть себя — тебе предлагают силу. Настоящую. Ты будешь не вещью. Ты будешь оружием. Дорогим и смертоносным. Мама... на эти деньги её можно вылечить. Посадить в самолёт завтра же. А не ждать очереди по квоте, которая всё равно сгорит. А мораль? Мораль — это роскошь сытых. Ты три дня ела дешёвую лапшу. У тебя нет морали. У тебя есть инстинкт выживания. И сейчас он кричит: ДА!»

Она вспомнила лицо режиссёра на последнем кастинге, который, не глядя на её анкету, сказал ассистенту: «Слишком... обычное. Ни то ни сё. Без изюма». Она вспомнила, как считала мелочь у метро, чтобы хватило на проезд, а не на хлеб. Вспомнила запах плесени в своей комнате — сладковатый, удушливый, запах тления.

Цифры на экране были антидотом. Они были чисты, конкретны, неоспоримы. Они не называли её «обычной». Они говорили: «Ты стоишь этого». Они покупали не её талант — его ставили под сомнение. Они покупали её отсутствие. Её готовность стать пустым местом, сосудом. И в этой чудовищной сделке было страшное, оскорбительное признание. Да, она была никем. Но её «ничто» оказалось дороже, чем «что-то» тысяч других.

Она представила, как вернётся в свою комнату после этого разговора. Откроет дверь. Услышит тот самый стук дождя по жести. Увидит трещину. И всё. Это будет её жизнь. До конца. Дрожащими от напряжения пальцами она почти физически ощутила шершавую поверхность визитки Игоря в кармане. Последнюю ниточку, связывающую её с миром, который считал её лишней.

А потом она представила другое. Тишину. Но не тревожную, а дорогую. Глухую, звуконепроницаемую. Вид не на соседскую стену, а на лес, на озеро, на что угодно. Полную безопасность. Возможность никогда больше не просить, не унижаться, не оправдываться. Цена — она сама. Её прошлое, её имя, её смех, её нелепые привычки. Всё, что делало её Анной. Это должно было умереть.

В груди что-то сжалось — последний спазм утопающего, хватающегося за соломинку собственной души. Это было прощание. Быстрое, без церемоний, как отрезание ненужной, отмирающей части.

Она подняла глаза на Волкова. Взгляд был уже не растерянным, а пустым. Как чистый холст. В нём не осталось ни вопросов, ни сомнений. Только готовность к принятию формы.

— Когда начинаем? — спросила она. Её голос звучал чужим — ровным, без вибраций. Голосом человека, который только что сделал выбор и шагнул за невидимую черту. Из мира «обычных» — в мир сделок, где цена человека измеряется не изюмом, а нулями.

Глава 2: Вход в Лабиринт

Два дня прошли в подвешенном состоянии, как тяжёлый, наркотический сон. Анна отправила матери длинное, сбивчивое сообщение о внезапном контракте на долгие съёмки за границей, с полным «информационным вакуумом». Мать ответила тревожным голосовым: «Дочка, это точно не секта?» Анна, сжимая телефон так, что пальцы побелели, ответила: «Нет, мам. Это работа. Большие деньги. Я позвоню, как смогу». Она слышала, как на том конце замолчали, пытаясь скрыть всхлип. Это был первый порез. Глубокий и чистый.

Вещи собирала механически. Брала только самое бесформенное, безликое: тёплый свитер, джинсы, бельё. Всё, что имело хоть каплю памяти — поношенную футболку с фестиваля, потрёпанную книгу стихов — она с какой-то яростью швыряла в мусорный пакет. Уничтожала улики. Стирала Анну. Когда приехали двое в чёрном, без опознавательных знаков внедорожнике, её чемодан был уже стоял у порога. Маленький и жалкий, как гроб для несостоявшейся жизни.

Ехали молча. Шофёр — каменное лицо, наушник в ухе. Второй — молодой, спортивного сложения, с внимательным, сканирующим взглядом — сидел рядом с ней, но смотрел в планшет. Ни вопросов, ни разговоров. Москва осталась позади, сменилась лесом, чахлым подмороженным ноябрем. Анна прижалась лбом к холодному стеклу. Она чувствовала себя не пассажиром, а грузом. Ценным, но обезличенным.

Имение возникло внезапно: высокий, чуть ли не кремлёвский забор из тёмного кирпича, ворота, бесшумно разъехавшиеся после сканирования номеров. Дом не был дворцом. Это была крепость, спроектированная параноидальным гением: бетон, стекло, сталь, резко вырывающиеся углы, плоские крыши. Всё низкое, приземистое, будто вросшее в землю, но от этого — ещё более подавляющее. Никакого намёка на уют, на жизнь. Технологический кокон.

Внутри пахло не деревом и не камином, а озоном от систем очистки воздуха и сладковатым запахом новой кожи. Свет был приглушённым, идеально ровным, без теней. Тишина — абсолютной, давящей на барабанные перепонки. Молодой человек проводил её в лифт, который плавно понёс вниз. Не вверх, а именно вниз. Анну пронзила мысль: «Это не дом. Это бункер. Или склеп. Мой склеп».

Её «комната» оказалась просторной капсулой без окон. Мебель — минималистичный диван, кровать, стол встроенного типа. На столе уже лежал тонкий серебристый планшет и комплект одежды: серые лёгкие брюки, белая футболка из высокотехнологичной ткани, тапочки. Всё одного размера, её. В углу — дверь в санузел с душем. Ни картин, ни книг, ни телевизора. Только одна стена была матовым экраном, сейчас затемнённым.

— Вас просят здесь подождать. Час, — сказал молодой человек и вышел. Дверь закрылась беззвучно, но Анна услышала щелчок магнитного замка. Сердце ёкнуло.

Она села на кровать, положив руки на колени, как послушная ученица. Тревога, заглушённая шоком и адреналином, начала медленно подниматься со дна, холодными пузырями. «Что я сделала? Куда я попала?» Она вглядывалась в тёмный экран, и ей почудилось, что за ним кто-то есть. Кто-то наблюдает. Прямо сейчас.

Ровно через час экран ожил. На нём возникло изображение такой чёткости, что казалось, будто в стене открылось окно. Окно в другую комнату. Библиотеку, или кабинет. Стены из тёмного дуба, полки до потолка, забитые книгами в старинных переплётах. И кресло. Высокое, кожаное. В нём — женщина.

Первое впечатление было не «умирающая старуха», а «высохшая хищная птица». Она была облачена в тёмно-бордовый халат из тяжёлого шёлка, и кости острыми углами проступали сквозь ткань. Волосы, густые, совершенно седые, были откинуты назад с высокого лба. Но главное — лицо. Измождённое, с глубокими складками-трещинами, как на старом фарфоре. И глаза. Тёмные, почти чёрные, невероятно живые и острые. Они смотрели прямо на Анну, сканируя, оценивая, препарируя. В них не было ни болезни, ни слабости. Была концентрированная, безжалостная сила.

— Подойди ближе к экрану, — сказала женщина. Голос. Вот что поразило Анну сразу. Он был низким, чуть хрипловатым, но не от возраста, а от привычки командовать. В нём была текстура — как у дорогого коньяка, выдержанного в дубе. В нём была власть. — Я не люблю, когда мой материал прячется в тени.

Анна, повинуясь, встала и сделала несколько шагов вперёд. Ей хотелось отвести взгляд, но она не могла. Эти глаза держали её, как булавка — бабочку.

— Меня зовут Ева Викторовна Орлова, — представилась женщина, не меняя интонации. — Вы теперь знаете то, чего не знают 99.9% людей на этой планете. Что я ещё жива. И что я умираю. Для остального мира Ева Орлова — призрак, полумиф, который изредка проявляется на совете директоров или благотворительном гала-ужине. Вы займёте место этого призрака. Вы станете моей тенью, которая переживёт оригинал.

Она сделала паузу, дав словам достичь цели.

— Вашего имени мне не нужно. Вашего прошлого — тоже. Оно кончилось в тот момент, как вы сели в тот автомобиль. Вы — глина. Податливая, бесформенная масса. Моя задача — вылепить из вас совершенную копию. Не восковую фигуру. Не куклу. А живое, дышащее воспоминание. Вы будете думать, как я. Дышать, как я. Ненавидеть и презирать — как я. Вам придётся заучить наизусть не просто факты моей биографии. Вам придётся пережить её заново. Каждую победу. Каждое предательство. Каждую потерю. Поняли?

Анна кивнула, не в силах вымолвить слово. Внутри всё сжалось в ледяной ком.

— Прекрасно, — Ева Орлова слегка склонила голову. — Первый урок начнётся завтра в шесть утра. Вы будете изучать моё детство. Сейчас вам загрузят первые материалы. Не пытайтесь анализировать. Не пытайтесь судить. Впитывайте. Как губка. Вы — сосуд. Ваша задача — стать пустым, чтобы наполниться мной до краёв.

На экране появилось меню. Папки с годами: «1949-1960. Детство. Ленинград».

— Один вопрос, — вдруг выдохнула Анна. Её собственный голос прозвучал тонко и жалко. — Зачем? Если вы… Если мир скоро будет думать, что вы умерли… зачем такая точность?

Ева Орлова медленно, с усилием подняла руку и поправила складку на халате. Её пальцы были длинными, сухими, с чёткими суставами.

— Потому что люди чуют фальшь, как шакалы — слабость. Самый маленький промах, крошечная деталь, которую вы не знаете, — и вся конструкция рухнет. Акции, которые нужно удержать, — это не цифры на экране. Это доверие. Доверие слепо и глупо, но оно требует абсолютной, почти религиозной веры в непрерывность. В бессмертие божества. Я — такое божество для своей империи. И вы должны будете на время стать этим божеством. Для этого нужно не играть. Нужно верить. В то, что вы — это я.

Она посмотрела на Анну в последний раз, и в её взгляде мелькнуло что-то странное. Не презрение, а… любопытство? Нетерпение алхимика, начинающего великий эксперимент?

— Сегодня вечером вам принесут ужин. И всё необходимое. Завтра начинается ваша новая жизнь. Или, точнее, продолжается моя. В вас.

Экран погас. Комната снова погрузилась в полумрак. Анна стояла неподвижно, глядя в чёрный прямоугольник, в котором только что было лицо её будущего.

Внутри не было больше хаоса. Была только ледяная, кристаллическая ясность. Она была больше не Анной. Она была «материалом». Глиной. Её вырвали с корнем из старой почвы и бросили на стол ваятеля, который собирался размять её, выбросить всё лишнее и придать новую, ужасающую форму.

Она подошла к столу, взяла планшет. Коснулась папки «1949-1960. Детство. Ленинград». Открыла. Первым файлом была оцифрованная чёрно-белая фотография. Девочка лет трёх, с серьёзным, не по-детскому сосредоточенным лицом, стоит у чугунной решётки Летнего сада. Широкополая шляпка, пальтишко с заплаткой на локте. Глаза — те же самые. Тёмные, испытующие. Глаза Евы Орловой.

Анна прикоснулась пальцем к экрану, к лицу девочки. «Это теперь ты, — прошептала она мысленно. — Твои воспоминания. Твои холодные зимы в коммуналке. Твой голод. Твой страх. Они станут моими».

В этот момент в дверь постучали. Тихо, но властно. Поставленный на стол ужин. Первая пища в её новой роли. Она была ещё собой, но процесс уже начался. Лабиринт принял её внутрь. И выход из него, она чувствовала, был только один — вперёд, к центру, навстречу той, в кого ей предстояло превратиться.

Она пролистала дальше. Десятки, сотни снимков. Девочка у школьной доски с мелом в руках. Юная студентка в очереди за книгами в Ленинской библиотеке, лицо озарено внутренней уверенностью. Молодая женщина в дешёвом костюме на фоне первых кооперативных ларьков — взгляд уже жёсткий, оценивающий.

Анна погружалась в этот поток, пытаясь уловить суть. И вдруг — резкий, почти физический щелчок перехода. Фотографии сменились видео. Но это были не домашние записи. Это был медиа-контент. Снято профессионально, в студийном свете.

На экране была Ева Орлова. Но не та, которую она только что видела. Не иссохшая хищная птица в халате.

Эта женщина сидела в кресло в просторном, минималистичном кабинете. Волосы её — всё те же густые, седые — были уложены в идеальную, строгую волну. Лицо. Вот что заставило Анну замереть. На лице были морщины — у глаз, у рта. Но они выглядели не как следы упадка, а как знаки опыта, высеченные на камне. Кожа была подтянутой, сияющей в мягком свете софитов. Ей можно было дать пятьдесят, от силы пятьдесят пять. Она излучала не здоровье, а непоколебимую силу. Это был образ. Отточенный, выверенный до мельчайшей детали. Икона.

Голос с видео был тем же — низким, властным, — но звучал ровнее, без той подспудной хрипотцы усталости.

«... а потому эффективность — это не производная от ресурсов, а производная от воли. Вы либо имеете волю к победе, либо становитесь ресурсом для тех, у кого она есть...»

Анна откинулась назад, охваченная внезапным озарением. Она щёлкнула назад, сравнивая. Реальная Ева в кресле. Идеальная Ева на экране. Разница была не в возрасте, даже не в здоровье. Разница была между плотью и легендой. Между человеком и брендом.

Её задача обрела чудовищно ясные очертания. Ей не нужно было становиться дряхлой, умирающей старухой. Ей предстояло воплотить в жизнь миф. Ту самую «Еву Орлову», которую боялись и уважали в деловых сводках, которую вспоминали журналисты, которую боготворили аналитики. Ту, что застыла во времени в зените своей власти и влияния. Эту версию можно было сконструировать. С помощью грима, света, манеры носить костюм, взгляда. Но для этого нужно было понять саму суть этой легенды. Что за сила заставляла людей верить, что эта женщина не стареет? Что она — сила природы?

В этот момент в дверь постучали. Тихо, но властно. На пороге стоял тот же молодой человек с подносом. На нём — крышка, салфетка, стакан воды. Всегда одна и та же еда? Часть режима?

Но Анна почти не заметила его. Её взгляд был прикован к планшету, где замерла в паузе та самая, идеальная Ева. Она уже знала ответ на свой вопрос «как?». Путём тотальной, фанатичной работы. Она должна была выучить не просто биографию. Она должна была выучить этот взгляд. Этот свет на коже. Эту ауру непобедимости.

Молодой человек вышел. Щелчок замка прозвучал уже не как приговор, а как стартовый пистолет. Она взяла ложку, не отрывая глаз от экрана, и начала есть безвкусную, полезную пищу. Её мысли работали с холодной, новой скоростью. «Они купили не меня. Они купили мои двадцать восемь лет, мою пластичность. Чтобы я сыграла пятьдесят. Чтобы я стала призраком, который страшнее живого человека. Чтобы я продолжила легенду».

И впервые за весь день, нет — за много месяцев, в глубине души, под всеми слоями страха и отчаяния, что-то шевельнулось. Не радость. Нет. Вызов. Чудовищный, немыслимый. Но вызов. Она, Анна-никто, должна была стать этим. Искрой в её взгляде, отражённой от экрана, было уже не отчаяние. Это была первая, едва уловимая искра азарта.

Лабиринт был не просто местом заточения. Он был сценой. И ей только что показали образ той, кого ей предстояло сыграть. Игра началась.

Глава 3: Урок первый: Голос Власти

В шесть утра в комнате мягко, но неотвратимо зажегся свет, имитирующий рассвет. Ни звонка, ни голоса. Просто свет, от которого было невозможно спать дальше. Режим.

За завтраком — овсянка без соли, яичный белок, половинка грейпфрута — к Анне пришла первая «наставница». Представилась просто: Галина Сергеевна. Женщина лет шестидесяти, с идеальной осанкой и глазами цвета стального свинца. Бывшая диктор центрального телевидения, как позже выяснилось. Голос у неё был бархатным, но в нём чувствовалась сталь арматуры.

— Сегодня мы начинаем с фундамента, — объявила она, усадив Анну перед большим экраном в новой, похожей на студию комнате. — С того, что идентифицирует человека быстрее, чем лицо. С голоса. Ваша задача — не подражать. Ваша задача — присвоить.

На экране запустили запись. Ева Орлова на совете директоров холдинга «Орловский концерн». Не публичное выступление, а внутреннее, жёсткое совещание. Анна замерла.

Это был другой голос. Не тот, что звучал в медиа-роликах. Здесь не было намёка на телевизионную благозвучность. Он был сухим, как щебень, низким, с лёгкой, едва уловимой хрипотцой, которую Анна теперь понимала — след болезни, но здесь она звучала как признак предельной усталости от чужой глупости. Орлова говорила негромко, почти монотонно, но каждое слово било, как молоток по гвоздю.

— ...вы предоставили не отчёт, а литературное эссе о своих сомнениях. Меня не интересуют ваши сомнения. Меня интересуют цифры и алгоритмы их исправления. Следующий «шедевр» будет основанием для вашего увольнения. Без выходного пособия. Вопросы?

В кадре мужчина лет пятидесяти, вице-президент, побледнел и беззвучно качнул головой.

— Этот голос, — сказала Галина Сергеевна, ставя запись на паузу, — строится на трёх китах. Изнанка воздушности. Прессинг паузами. Абсолютная конечность интонации. Сейчас объясню.

Урок оказался пыткой. Сначала — физиология. Дыхание. «Голос рождается не в горле, а в диафрагме. Вы дышите как испуганная птичка. Дышите животом. Ощутите, как воздух наполняет вас, как шар». Анна лежала на полу, а Галина Сергеевна клала ей на живот увесистый том энциклопедии. «Поднимите его звуком. Не криком. Звуком».

Потом — артикуляция. Скороговорки, но не быстрые, а нарочито медленные, где нужно было чётко, без единой хрипотцы, выстукать каждый согласный, будто отчеканивая монету. «Не «про-с-то», а «про-ссс-то». Кончик языка к альвеолам. Создавайте сопротивление. Звук должен быть плотным, весомым».

И, наконец, самое сложное — интонационный рисунок. Они разбирали фразы по секундам.

— Слушайте, — говорила Галина Сергеевна. — «Меня не интересуют ваши сомнения». Обратите внимание: тон на слове «меня» чуть ниже среднего. Это — позиция силы. Она уже занята. Дальше — небольшой подъём на «не интересуют», но это не вопрос, это констатация. И финал — «ваши сомнения» — произносится с лёгким, презрительным снижением. Как будто вы ставите точку на чём-то ничтожном. Попробуйте.

Анна пыталась. Сначала выходило карикатурно. Злобная старуха из сказки.

— Вы играете злость, — холодно констатировала Галина Сергеевна. — Ева Викторовна не злится. Она констатирует несоответствие стандарту. В её тоне нет эмоции. Есть оценка. И эта оценка — приговор. Ещё раз.

Час за часом. Горло саднило, диафрагма болела от непривычного напряжения. Они отрабатывали одну только эту фразу. Сто раз. Двести. Анна ловила себя на том, что начинает ненавидеть этот голос. Ненавидеть его безапелляционность, его способность уничтожать на расстоянии.

После пяти часов работы Галина Сергеевна объявила:

— Теперь — проверка. Включим запись для принципала.

В углу комнаты зажёгся небольшой индикатор. Значит, Ева наблюдает в реальном времени. Ледяной комок снова сжался под рёбрами у Анны.

— Начинайте, — приказала Галина Сергеевна.

Анна сделала глубокий, диафрагменный вдох, как её учили. Представила не злость, а… холодную, кристаллическую ясность. Ощутила себя не в студии, а во главе стола, за которым сидят вице-президенты, от которых зависит судьба тысяч людей. Она открыла рот.

— Меня не интересуют ваши сомнения.

Звук вышел лучше. Тверже. Но в нём всё ещё была театральность. Отзвук попытки «сыграть».

Наступила пауза. Потом из динамика раздался тот самый, живой, хрипловатый голос. Голос оригинала.

— Вы звучите как горничная, — сказала Ева Орлова без всякой злобы, с отстранённым интересом патологоанатома, — которая изображает королеву. В вашем тоне — вопрос. Скрытый, но он есть. «Правда ли я так думаю? Достойна ли я так говорить?» Это слабость. Королева не изображает. Она — есть. Её слова — это и есть реальность. Вы утверждаете не факт. Вы создаёте его. Попробуйте снова. И выбросьте из головы «горничную».

Связь прервалась. Анна стояла, чувствуя жгучий стыд, смешанный с яростью. Её сравнили с горничной. Унизили тоньше и болезненнее, чем любым криком.

Галина Сергеевна молча смотрела на неё.

— Что я делаю не так? — с вызовом спросила Анна, и её собственный, жалкий голос прозвучал для неё самой предательски.

— Вы не верите, — просто ответила наставница. — Вы пытаетесь технически воспроизвести звук. Но голос Евы Викторовны — это не звук. Это проявление воли. Вы должны не воспроизвести, а излучать. Излучать уверенность, которая не допускает даже мысли о возражении. Завтра начнём с медитаций. Вам нужно найти внутри ту точку, из которой рождается такая правота. Точку абсолютного нуля, где нет страха.

Весь остаток дня Анна была в отключке. Она повторяла фразу про себя, шёпотом, пытаясь поймать это ощущение «излучения». Не получалось. В голове звучало: «горничная, горничная, горничная».

Перед сном, уже в своей капсуле, она встала перед затемнённым экраном, который превратился в зеркало в темноте. Видела своё бледное, уставшее лицо. И сказала в пустоту, глядя себе в глаза, пытаясь выжать из себя хоть каплю той силы:

— Меня... не интересуют ваши сомнения.

Звук упал на пол, разбился о тишину. Фальшиво. Слабо.

Она сжала кулаки. Не отчаяние подступало теперь. Злость. Чистая, концентрированная. Злость на себя, на эту систему, на старуху, которая смела её назвать горничной. И в этой злости, внезапно, родился новый оттенок. Почти что-то знакомое.

Она снова посмотрела в своё отражение. И сказала, уже не пытаясь «сделать» голос Орловой. Она просто выпустила наружу эту злость, облекла её в холод, в безапелляционность:

— Меня. Не интересуют. Ваши сомнения.

На этот раз звук лёг в комнату иначе. Тяжелее. Твёрже. Без вопросительной задней мысли. Он всё ещё не был голосом Евы. Но он уже не был голосом Анны-горничной. Это был голос кого-то другого. Кого-то, кто только что решил, что с него хватит.

Индикатор наблюдения в углу не горел. Но Анна вдруг почувствовала — а что, если наблюдают всегда? Что, если это и был тест? Не на подражание, а на способность найти внутри себя эту тёмную, упругую силу?

Она ложилась спать с новым, тревожным ощущением. Урок сегодня был не про голос. Он был про насилие. Насилие над её природой, над её мягкостью, над её сомнениями. И она, к своему ужасу, поняла, что первая схватка с этим насилием... доставила ей странное, извращённое удовлетворение. Как будто она прикоснулась к источнику той чёрной энергии, что питала легенду об Орловой. И источник этот обжёг её, но и притягивал.

Глава 4: Физическое соответствие

Сон, когда он наконец пришёл, был беспокойным и наполненным звуками: стук метронома сливался со скрипом её собственных суставов и эхом голоса Евы: «…горничная… горничная…». Анна проснулась за минуту до имитации рассвета, в холодном поту, с ощущением, что её тело больше ей не принадлежит. Оно было инструментом, который плохо настроен, и за настройку теперь брались другие.

После завтрака её не повели в студию к Галине Сергеевне. Вместо этого появился Марк Волков, бесстрастный, как всегда.

— Сегодня начинается программа физической коррекции, — объявил он, не глядя ей в глаза, изучая планшет. — Вы прошли первичный цифровой анализ соответствия. Расхождения минимальны, но критичны для подсознательного восприятия. Сначала — консультация и подготовка. За вами придут.

Её провели в другую часть подземного комплекса, похожую на клинику премиум-класса: белые стены, матовый свет, бесшумные двери. В кабинете ждал человек, представившийся доктором Артуром. Лет сорока пяти, с мягкими, почти женственными руками и внимательным, лишённым всякой эмпатии взглядом хирурга-вивисектора.

— Присаживайтесь, пожалуйста, — сказал он, и его голос был таким же стерильным, как окружающая обстановка. — Мы не будем менять вас. Мы будем… корректировать акценты. Для камеры, для определённого ракурса. Для узнаваемости.

На экране возникло 3D-изображение её лица. Рядом — лицо Евы Орловой с того самого «канонического» фотосеанса. Линии, сетки, стрелки. Доктор Артур щёлкнул указкой.

— Основные точки. Скуловая дуга. У вас она немного мягче, округлее. У Евы Викторовны — острее, выступает сильнее. Это создаёт характерную игру света и тени, «строгость» профиля. Мы добавим объём с помощью инъекций стабильного филлера на основе поликапролактона. Он создаст каркас. Процедура малоинвазивна, реабилитация — несколько дней лёгкого отёка.

— А это… навсегда? — Анна с трудом выдавила вопрос.

— Эффект держится от года до полутора. Этого достаточно, — ответил он, не уточняя, «достаточно» для чего. Для проекта? Для её жизни после?

— Далее — глазная щель. У вас разрез чуть более округлый. У Евы Викторовны — миндалевидный, с лёгким, едва уловимым наклоном внешнего уголка вниз. Это не «опущенные веки», это — взгляд исподлобья, даже когда она смотрит прямо. Достигается минимальной кантопексией. Процедура занимает около часа под местной анестезией. Реабилитация — две недели. Первые дни — отёк, синяки, нельзя напрягать глаза, наклоняться, подвергать зону воздействия высоким температурам или механическому воздействию. Категорически исключена любая физическая активность, ведущая к потоотделению и повышению давления. Понятно?

Он посмотрел на неё поверх очков. Анна кивнула. Мысль о двух неделях в бездействии, с лицом, которое будет меняться без её участия, пугала почти так же, как сама операция.

— План таков: сегодня — коррекция скул. Через неделю, когда первичный отёк спадёт, — работа с глазами. В период восстановления — теория, аудио-уроки, изучение архива. После полного заживления — интенсивный физический и пластический тренинг. Вы по-прежнему будете собой. Просто… оптимизированной версией.

«Оптимизированной версией». Словно она — устаревшее программное обеспечение. Её не спрашивали согласия. Её вели.

В процедурной пахло антисептиком и страхом. Когда игла с гелем вошла под кожу скулы, Анна не почувствовала сильной боли, только давление, тупое и глубокое. Но слёзы выступили на глазах сами собой. Это были не слёзы от боли, а от абсолютной беспомощности. От ощущения, что её лепят, как глину. Доктор Артур работал молча, изредка отдавая тихие указания ассистентке. Его пальцы на её лице были тёплыми, но безжизненными.

После процедуры её отвели не в спортзал, а в небольшой класс. Там за столом сидела новая женщина — Катерина, историк-архивист, как она представилась. Хрупкая, с умными глазами за толстыми стёклами.

— Пока ваше тело адаптируется, мы займёмся памятью, — сказала она. — Не вашей. Её.

На экране пошли фотографии, документы, выписки. Но не сухие факты. Катерина оживляла их. «Видите эту дачу на Карельском перешейке? Ей было семь. Там она впервые поняла, что такое собственность. Соседский мальчик сломал её самодельный лук. Она не плакала. Она просчитала, из чего был сделан лук (ветка яблони, бечёвка от сахарного кулёчка), нашла стоимость замены и вручила его родителям счёт, приложив обломки. Детская жестокость? Нет. Раннее проявление системного мышления».

Анна слушала, и история Евы переставала быть набором дат. Она становилась логической цепочкой, где каждое событие — причина следующего. Голодное студенчество — причина безжалостности в бизнесе. Предательство первого партнёра — причина тотального недоверия. Это было страшнее, чем просто заучивать факты. Это было понимать мотивацию. Видеть мир её глазами. И с каждым часом эти глаза — эти будущие, миндалевидные глаза — казались всё менее чужими.

Через три дня, когда отёк на скулах немного спал, её всё же привели в спортзал. Но не для динамики. Иван, тренер с телом гимнаста, заявил:

— Сегодня — статика. Основа. Вы не будете двигаться. Вы будете держать.

Он заставлял её часами стоять у стены, касаясь её затылком, лопатками, ягодицами и пятками. «Позвоночник — стальной прут. Лёгкие раскрыты. Шея — продолжение позвоночника, макушка тянется к потолку». Потом — сидеть на стуле с прямой спиной, положив на голову лёгкую пластиковую чашу, которую нельзя было уронить. Упражнения были изматывающими своей монотонностью и необходимостью постоянного контроля. Мышцы горели от неподвижного напряжения.

— Ева Викторовна никогда не занималась «спортом», — пояснял Иван. — Но её осанка была безупречна. Это вопрос не мышц, а воли. Вы должны подчинить тело разуму. Заставить его забыть о привычной, ссутуленной позе выживальщицы.

Анна ловила себя на том, что даже в своей капсуле, читая досье, она теперь автоматически выпрямляла спину. Тело начинало запоминать.

Наконец настал день операции на глазах. Это было утром. Перед процедурой доктор Артур ещё раз холодно и чётко перечислил все ограничения. «Сон на спине. Холодные компрессы. Никаких наклонов. Никаких нагрузок. Абсолютный покой для лица».

Процедура под местной анестезией была самой страшной. Она была в сознании. Слышала тихий разговор врачей, щелчки инструментов. Видела, как над её лицом склоняются тени. Ощущала прикосновения, натяжение кожи, но не боль. Абсолютная потеря контроля. Она думала о том, что эти руки меняют не просто разрез глаз. Они меняют её взгляд на мир. Буквально.

После операции первые сутки были туманом. Лёгкая болезненность, отёк, ощущение тяжести век. Ей приносили еду, которую не нужно было жевать интенсивно. Всё остальное время она лежала в полумраке, слушая через наушники записи голоса Евы — не её гневные тирады, а спокойные, аналитические интервью. Голос тек в её сознание, заполняя пустоту страха и беспомощности.

Через два дня, когда синяки пожелтели, а отёк стал спадать, к ней пришёл Лев, гримёр. Он принёс с собой огромный кейс.

— Я не буду вас трогать, — сказал он. — Но вы должны видеть вектор.

Он установил перед ней зеркало и начал работать… на специальном манекене-голове, чьи черты он предварительно подкорректировал пластилином, чтобы они напоминали её новые, не отёкшие контуры. Анна, соблюдая покой, наблюдала, как на нейтральном лице возникают те самые тени, те самые стрелки, те самые «мимические» морщины. Он объяснял каждое движение: «Эта складка — не от возраста. Она от привычки слегка сводить брови, концентрируясь. Её нужно не нарисовать, а предположить светом. Вот так».

Это был гипнотический процесс. Видеть, как из ничего рождается характер, сила, история. Её собственное опухшее, сине-жёлтое лицо в зеркале казалось теперь не уродливым, а заготовкой. Сырым мрамором, в котором уже угадывался контур будущей скульптуры.

Через десять дней, когда швы сняли, а отёк почти сошёл, она впервые полноценно взглянула на себя. И замерла.

В зеркале смотрели её глаза. Зелёные, как и раньше. Но их форма… Она изменилась кардинально. Внешние уголки были чуть опущены, создавая то самое выражение усталой, вечной оценки. «Взгляд исподлобья». Даже когда она смотрела прямо. Это придавало лицу незнакомое, холодное выражение. Скулы, теперь чёткие и высокие, завершали образ. Это было лицо другой женщины. Более строгой. Более уставшей от мира. Более… значительной.

Она медленно, будто боясь спугнуть, попыталась улыбнуться. Улыбка получилась странной, искажённой новой геометрией глаз — не открытой, а чуть кривой, скептической. Улыбка, которая ставит под сомнение то, чему улыбается.

В этот момент без предупреждения зажёгся индикатор наблюдения. В зеркале, в собственном отражении, она увидела в углу комнаты крошечную красную точку. Камера. За ней наблюдали.

— Подойдите ближе к зеркалу, — раздался из динамика голос Евы. Он звучал слабее, чем в прошлый раз, но от этого не менее властно.

Анна повиновалась. Она смотрела в глаза своему новому отражению и в то же время — в объектив камеры, чувствуя, как две реальности накладываются друг на друга.

Долгая пауза. Она слышала на том конце ровное, чуть хриплое дыхание.

— Лучше, — наконец произнесла Ева. — Теперь в них есть вопрос. Но не ваш. Мой. Продолжайте.

Связь прервалась. Анна осталась стоять перед зеркалом. Она поняла, что «лучше» — это не комплимент. Это констатация прогресса материала. Но в её новых, чужих глазах, действительно, теперь жил чужой вопрос. Вопрос той, чью роль ей предстояло играть. И первый, самый страшный шаг был сделан: её собственное лицо перестало быть ей опорой. Оно стало первой успешно сыгранной ролью. Ролью новой, оптимизированной Анны, готовой исчезнуть окончательно.

Глава 5: Прошлое как роль

Мир Анны теперь был поделён на «до» и «после». «До» — это её собственная биография, скудная и плоская, как степной пейзаж: школа, институт, бесконечные кастинги, съёмные углы. «После» — это сложный, многослойный рельеф чужой жизни, который она должна была не просто выучить, а освоить, как альпинист — горный хребет.

Катерина, архивистка, стала её проводником в этот лабиринт прошлого. Их занятия теперь проходили в специальной «библиотеке» — комнате с панорамными экранами, где можно было вызывать любой документ, фото или видео одним касанием.

— Сегодня 1974 год, — объявила Катерина. На экранах всплыли пожелтевшие фотографии Ленинграда, пахнущие, как казалось Анне, пылью книг и дефицитным кофе. — Еве Викторовне двадцать пять. Она — младший научный сотрудник в НИИ материаловедения. Зарплата — 120 рублей. Живёт в коммуналке на Петроградской, в комнате 14 метров, которую получила после смерти родителей.

На экране появилась чёрно-белая фотография: молодая Ева в очках с толстыми линзами, в простеньком платье, стоит у микроскопа. Её лицо сосредоточено, но в уголках губ — не улыбка, а что-то вроде лёгкого, скептического изгиба. Она не просто смотрела в окуляр. Она что-то высчитывала.

— Что она исследует? — спросила Анна.

— Свойства тонкоплёночных покрытий для военной электроники, — ответила Катерина. — Скучно? Для большинства — да. Для неё — нет. Это был идеальный полигон. Мир, подчинённый строгим законам, где результат зависел не от блата или связей, а от точности ума и чистоты эксперимента. Это сформировало её мышление. Мир — это система. Люди — элементы системы со своими коэффициентами полезного действия и трения.

Анна смотрела на ту девушку. Она сама в двадцать пять бегала по кастингам с фотографиями, полная наивных надежд. А эта — уже выстраивала в голове модели вселенной. Имён у неё не было. Только «Ева Викторовна». Обращение на «вы». Она перестала быть человеком для Анны. Она стала кейсом.

Но Катерина не давала ей оставаться в холодной аналитике.

— Теперь включите воображение, — сказала она, переключая экран. Появился план коммунальной квартиры. — Вот её комната. Холодно. Из окна дует. Соседка тётка Маша, вечно пьяная, включает на полную громкость «Голубой огонёк». Ева Викторовна пытается читать научный журнал на английском, который достала через знакомого библиографа. Она слышит каждый смех за стеной, каждый звон рюмок. Что она чувствует?

Анна замолчала. Она вспомнила свою комнату, стук дождя по жести, трещину на потолке. Стыдливую бедность. Но в её случае было отчаяние. А тут...

— Злость, — предположила она. — Беспомощность.

— Нет, — поправила Катерина. — Презрение. Не к тётке Маше. К системе, которая позволяет таланту гнить в четырнадцати метрах под аккомпанемент похабных анекдотов. И решимость. Это ключевое. Каждая такая ночь оттачивала её решимость выбраться. Любой ценой. Запомните это ощущение. Запах старого паркета, махорки и зависти. Оно — фундамент.

Они перематывали годы. 1980-е. Перестройка. На экране — Ева в первой кооперативной пекарне, потом — в цехе, где шьют джинсы. Её лицо теряет научную отрешённость, в глазах появляется азарт охотника. Катерина комментировала:

— Она увидела трещину в системе. И полезла в неё не за деньгами сначала. За возможностью. Возможностью принимать решения. Влиять. Создавать. Ей было неважно, что создавать: микрочипы или булочки. Важен был процесс контроля. Поездка в Швецию в 1988-м… найдите отчёт.

Анна пальцем нашла файл в воздушном интерфейсе. Это были не официальные отчёты, а её личные заметки, отсканированные каракули в блокноте: «КПД шведского менеджмента на 40% выше при равных мощностях. Почему? Не техника. Доверие. Снижение транзакционных издержек. У них это в культуре. У нас культура доносительства. Значит, нужно систему строить на страхе. Страх — менее эффективный мотиватор, чем доверие, но более предсказуемый и быстрый в построении».

Анна прочитала это и почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Это была не просто констатация. Это был выбор. Осознанный, расчётливый выбор в пользу жестокости как инструмента. В этот момент «кейс» снова стал человеком. Пугающим, безнравственным, но человеком, сделавшим свою чёрную черту на песке.

— 1991-й год. Август. Где она была? — спросила Катерина, как на экзамене.

Анна закрыла глаза, вызывая в памяти хронологию. — В своём первом офисе на Садовой. Не пошла ни на митинги, ни баррикады. Диктовала контракты. Говорила: «Политика — шум. Экономика — сигнал. Нужно слушать сигнал».

— Правильно. Пока страна сходила с ума, она покупала за бесценок первые активы. Не из жадности. Из понимания, что старые структуры рухнут, и на их месте будет пустота. А природа не терпит пустоты. Она решила стать этой природой.

Потом были лихие 90-е. Взлёты, падения, стремительное обогащение, покушения (одно пулевое ранение в плечо, о котором никогда не упоминалось в прессе), предательства соратников. Катерина подавала это не как голливудский боевик, а как серию управленческих кейсов. «Ситуация: партнёр пытается отжать долю. Реакция Евы Викторовны: не эмоции, а сбор компромата и вывод активов в офшор за неделю до рейдерского захвата. Результат: партнёр разорён, она получает его долю за долги».

Анна заучивала не только факты, но и паттерны реагирования. Как шахматист изучает партии гроссмейстера. Удар всегда на опережение. Никакой мести на эмоциях — только холодный, точечный ответ, максимально болезненный для противника. Эмоции были только в одном: в отношении к качеству. Рассказ о том, как она лично, уже будучи миллиардершей, заставила переделывать партию мрамора для холла своей штаб-квартиры трижды, потому что прожилки ложились «негармонично», заставил Анну вздрогнуть. Это была не прихоть. Это была требовательность как принцип бытия. Мир должен подстраиваться под её стандарты. Иначе он не имеет права на существование.

Однажды вечером, после особенно плотного дня, посвящённого одному из самых громких скандалов с поглощением конкурента, Анна осталась в библиотеке одна. Она вызвала на экран не хронологию, а коллаж. Рядом — фотография девочки у решётки Летнего сада, молодой учёной у микроскопа, бизнес-леди на фоне строящегося небоскрёба и, наконец, той самой, канонической Евы с пронзительным взглядом.

Она смотрела на эту эволюцию и вдруг поняла. Она заучивала не разрозненные факты. Она собирала пазл. И картина, которая складывалась, была монолитной, цельной и пугающе логичной. Каждое событие вытекало из предыдущего. Каждая черствость находила объяснение в прошлой боли. Каждая победа была следствием расчёта.

Это прошлое не было мёртвым грузом. Оно было живым существом, скелетом, костяком той личности, которую ей предстояло оживить. И с ужасом Анна осознала, что начинает не просто понимать мотивы Евы. Она начинает предсказывать её реакции. На гипотетическую ситуацию в бизнесе, на фразу незнакомца, на просчёт подчинённого. Её собственный ум, тренированный этим погружением, начинал работать в этих чёрных, безжалостных категориях.

Она выключила экран и в тишине библиотеки произнесла вслух, пробуя на вкус слова:

— Система эффективна только тогда, когда каждый элемент боится заменяемости. Доверие — это риск. Риск — это не оптимально.

Фраза вышла чужой, заимствованной. Но прозвучала она уже не как цитата, а как убеждение. Собственное, только что сформированное.

В этот момент она почувствовала не страх, а что-то иное. Причастность. Она стояла не снаружи, оценивая чужую жизнь. Она была внутри неё. В лабиринте, где каждый поворот, каждая тень была ей теперь знакома. И самый страшный секрет лабиринта заключался в том, что, изучив его план, ты уже не мог смотреть на мир снаружи прежними глазами. Ты всегда будешь видеть структуру, слабые точки, линии управления и потенциальные угрозы.

Прошлое Евы Орловой перестало быть ролью. Оно становилось новой оптикой, через которую Анна смотрела на всё. И эта оптика, она понимала, стирала границу между ученицей и оригиналом. Она не играла Еву. Она училась думать, как она. А это, как знала любая актриса, был самый опасный и необратимый метод.

Глава 6: Боль как точка доступа

Физическая боль от процедур утихла, оставив после себя лишь лёгкое онемение в местах инъекций и странное ощущение натянутости кожи у глаз. Боль от голосовых тренировок стала привычным фоном — саднящее горло по утрам было таким же обыденным, как чистка зубов. Но новая боль, к которой Анна оказалась совершенно не готова, была болью экзистенциальной. Она была болью от погружения в пустоты чужой души.

Уроки с Катериной стали похожи на психоанализ наоборот: архивистка не пыталась исцелить травмы, а вскрывала их, демонстрируя Анне, как из этих шрамов выковался характер Евы. И с каждым днём Анна чувствовала себя всё более опустошённой. Она была сосудом, который наполняли чёрной, тяжёлой водой отчаяния, расчёта и одиночества. И эта вода начинала просачиваться наружу.

Однажды ночью её разбудил не свет, а тихий, но настойчивый сигнал на планшете. Сообщение от Марка Волкова, лаконичное, как выстрел: «Ева Викторовна просит вас в свои апартаменты. Сейчас».

Сердце ёкнуло. Вне расписания. Ночью. Это было либо что-то очень важное, либо что-то очень плохое. Надев тот самый серый комплект, она вышла в коридор, где её уже ждал тот же молодой охранник. На этот раз лифт понёс их не вниз, к учебным зонам, а вверх. В самые сердцевинные покои.

Апартаменты поразили её не роскошью, а аскетичностью, граничащей с суровостью. Большая комната с панорамным, сейчас затемнённым, окном во всю стену. Минималистичная кровать-платформа. Кресло у камина, в котором никто, очевидно, никогда не разжигал огонь. И запах. Слабый, но въедливый — запах лекарств, антисептика и… увядания. Запах смертельной болезни.

Ева Орлова сидела не в кресле, а в сложном медицинском кресле-качалке, укутанная в тот же тёмно-бордовый халат. Она казалась ещё меньше, ещё хрупче, чем на экране. Но глаза в полумраке горели тем же неукротимым огнём.

— Садитесь, — сказала она, кивнув на стул напротив. Голос её был тише, с заметной одышкой, но интонация не допускала возражений.

Анна села, скрестив руки на коленях, стараясь держать спину прямо, как учил Иван. Молчание затягивалось. Ева изучала её, и Анна чувствовала этот взгляд физически — будто тончайшие иглы впивались в её кожу, считывая каждый микродвижение.

— Расскажите мне о своей боли, — неожиданно произнесла Ева.

Вопрос повис в воздухе, абсурдный и пугающий.

— Я… не понимаю, — честно выдавила Анна.

— Боль. Что болит у вас внутри. Не тело. То, что заставляет просыпаться в три ночи и смотреть в потолок. Унижения. Потери. Страх. Расскажите.

Это был не приказ. Это было… приглашение. Опасное, как пропасть. Анна отстранилась.

— Зачем?

— Потому что вы пытаетесь играть меня снаружи. Осанка, голос, факты. Это скорлупа. Чтобы понять ядро, нужно найти точки совпадения. А они всегда — в боли. Моя боль — мой фундамент. Найдите свою. И найдите, где они соприкасаются.

Анна молчала, сжимая пальцы. Говорить об этом с этой женщиной? Это казалось самым страшным предательством себя.

— Боязно? — в голосе Евы послышалась едва уловимая, кривая усмешка. — Не бойтесь. Здесь нет судьи. Только… коллеги по несчастью.

И Анна, сама не понимая, почему, начала говорить. Сначала сбивчиво, потом, прорвав плотину молчания, — потоком. Она рассказывала о бесконечных унижениях на кастингах, когда её оценивали как товар. О том, как режиссёр провёл рукой по её щеке и сказал: «Без изюма». О страхе перед нищетой, который был её постоянным спутником. О больной матери, которой она не могла помочь. О любви, которая разбилась о быт и её же собственную неустроенность. О том леденящем чувстве, что жизнь проходит мимо, а ты остаёшься на обочине, и с каждым годом шанс свернуть на главную дорогу тает.

Она не плакала. Говорила ровно, почти так же монотонно, как учили имитировать Еву. Но в каждой фразе была соль прожитых лет отчаяния.

Ева слушала, не перебивая. Её лицо оставалось непроницаемым. Когда Анна замолчала, выдохшись, в комнате снова воцарилась тишина, теперь наполненная чем-то тяжёлым и общим.

— Хорошо, — наконец сказала Ева. — Теперь вы открыли дверь. Теперь — моя очередь.

Она откинула голову на подголовник, глядя в тёмное окно, за которым ничего не было видно.

— Вы говорили о страхе нищеты. Я его не знала. Я знала нищету как данность. Холод в комнате, который пробирал до костей. Запах дешёвой тушёнки, который стоит в коридоре коммуналки три дня. Унижение — не когда тебя оценивают. Унижение — когда ты невидима. Когда твой ум, твои идеи ничего не стоят, потому что у тебя нет блата. Моя боль началась не со страха потерять. Она началась с осознания, что мне нечего терять. И это — самая взрывоопасная сила в мире. Из неё либо делают бомбу, либо саму себя съедают. Я выбрала первое.

Она перевела дух, и Анна услышала лёгкий хрип в её груди.

— Любовь… Вы говорили о любви. Я её знала. Одну. Его звали Лев. Он был таким же голодным, таким же умным. Мы могли бы… — она махнула рукой, слабым, но отмахивающимся жестом. — Но любовь — это диверсия против разума. Она вносит хаос в расчёты. Заставляет выбирать сердцем, а не головой. В тот момент, когда мне предложили сделку, которая могла рухнуть, если бы он, со своим «моральным компасом», узнал о её деталях… я выбрала сделку. Я предала его. Заранее. Чтобы не дать ему возможности предать меня потом. Это не боль от потери. Это боль от выбора. От осознания, что твоя природа — не любить, а побеждать. И что любая привязанность в этом — слабость.

Анна сидела, ошеломлённая. Это была не исповедь кающейся грешницы. Это был отчёт стратега. И в этом отчёте была страшная, искренняя правда. Ева не оправдывалась. Она констатировала. «Я так устроена».

— Одиночество… — продолжила Ева, и её взгляд вернулся к Анне. — Вы боитесь его. Я построила в нём крепость. На вершине всегда одиноко. Потому что рядом нет равных. Есть слуги, конкуренты, враги, инструменты. Но нет… собеседников. И ты понимаешь, что заплатил за этот вид с высоты всем, что могло бы составить компанию. И иногда, вот в такие ночи, ты задаёшься вопросом: а оно того стоило? — Она замолчала, и впервые Анна увидела в её глазах не силу, а ту самую, знакомую по своим ночам, пустоту. — Ответ всегда «да». Потому что альтернатива — быть тем, кем я была. Невидимой. И это невыносимее.

Она закрыла глаза, будто эта речь отняла последние силы.

— Ваша боль — это боль жертвы. Моя боль — это боль хищника, который загнал себя в клетку собственного выбора. Но боль — она одна. Она роднит. Вы ненавидите меня? Боитесь?

— Да, — честно выдохнула Анна.

— И правильно. Но вы и восхищаетесь. Хотя бы чуть.

Анна не ответила. Она не могла ответить.

— Это и есть точка доступа, — прошептала Ева. — Там, где ненависть встречается с завистью, а страх — с восхищением. Вот оттуда и начинается понимание. Теперь, когда вы будете играть мою холодность, вы будете знать, что под ней. Не просто злоба. Пустота, которую пришлось заполнить властью, потому что больше нечем. Запомните эту пустоту. Она — ключ.

Она сделала знак рукой, слабый, но не допускающий возражений. Встреча окончена.

Анна вышла в коридор, и её трясло. Не от страха. От катарсиса. Ей только что показали ад, в котором живёт её «оригинал». И этот ад оказался до жути узнаваемым. Тот же холод, та же пустота, та же ярость от несправедливости мира. Разница была лишь в масштабе реакции. Анна сжималась и пыталась выжить. Ева — сожгла всё вокруг, чтобы согреться, и построила трон на пепелище.

Возвращаясь в свою капсулу, Анна понимала, что перешла Рубикон. Раньше Ева Орлова была для неё монстром, абстракцией, функцией. Теперь она стала… человеком. Ужасным, сломанным, опасным, но — человеком. Со своей болью, своей трагедией, своей чёрной, искажённой правдой.

И эта правда была заразной. Ложась в постель, Анна уже не думала о своей жалости к себе. Она думала о выборе Евы. О том, что в подобной ситуации, возможно, и она… Нет. Она отогнала мысль. Но семя было посажено.

Боль перестала быть просто темой для изучения. Она стала общим языком. И говоря на этом языке, Анна с ужасом понимала, что всё меньше хочет возвращаться к своему старому, жалкому наречию. Язык власти, даже отлитый из боли, был громче, убедительнее, соблазнительнее. Он обещал, что тебя, наконец, услышат.

Глава 7: Испытание огнём

Метроном в голове Анны отсчитывал уже не секунды, а недели. Шесть недель в подземном лабиринте. Её тело стало чужим послушным инструментом — оно держало осанку, двигалось экономично, не выдавая внутренней дрожи. Голос приобрёл новую тембровую окраску — бархатисто-хрипловатую, почти как у оригинала, хотя искры истинной, не наигранной власти в нём ещё не было. Она знала о детстве Евы больше, чем о своём собственном, могла часами говорить о колебаниях валютных рынков конца девяностых и цитировать наизусть ключевые пункты устава её холдинга.

Но всё это оставалось теорией. Блестящей, отполированной, но теорией. Пока однажды утром Марк Волков не вошёл в её комнату без стука, с двумя ассистентами, несущими на вешалках под защитными чехлами одежду.

— Сегодня испытание, — сказал он без предисловий. — Выездное. Вы посетите закрытый вечер в галерее «Белая сова» на Патриарших. Ваша задача: прибыть, провести на мероприятии ровно двадцать семь минут, обменяться репликами с тремя заранее определёнными людьми, и уехать. Никаких автографов, никаких фото, никаких длительных бесед. Вы — Ева Орлова, которая заглянула на минутку из вежливости к старому знакомому. Вас там никто не ждёт и не ожидает увидеть. Это проверка на узнаваемость и на способность держаться в слабо контролируемой среде.

Сердце Анны ушло в пятки, а потом резко подкатило к самому горлу. Сейчас? Сегодня? Она чувствовала себя студентом, которого после зубрёжки билетов внезапно вытаскивают к доске на итоговый экзамен.

— Что если… меня раскроют? — едва слышно спросила она.

— Тогда проект будет свёрнут, — холодно констатировал Волков. — А вы вернётесь к своей прежней жизни, с вычетом всех понесённых нами издержек и с судебным иском о нарушении NDA. Альтернативы нет.

Угроза, как всегда, была произнесена ровным, деловым тоном. И от этого она звучала ещё неумолимее. Альтернативы действительно не было.

Дальше началась спецоперация. Её повели не в гримёрную, а в некое подобие операционной, где Лев и его команда работали над ней с сосредоточенностью нейрохирургов. Очищение кожи, специальные сыворотки, тонирование. Грим наносился не кистями, а аэрографом, создавая иллюзию безупречной, естественной кожи пятидесятилетней женщины, за которой ухаживает лучший в мире косметолог, но которая при этом не скрывает пары «деловых» морщин. Глазам придали ту самую «усталую прозорливость». Волосы уложили в ту самую строгую, но безупречную седую волну. На неё надели костюм — тёмно-синий, почти чёрный, из невесомой шерсти, с идеальным, почти архитектурным кроем. Туфли на низком, но безукоризненном каблуке. Никаких украшений, кроме дорогих, но почти невидимых часов и обручального кольца на правой руке (Ева никогда не была замужем, но кольцо носила — «чтобы отваживать сентиментальных глупцов», как говорила Катерина).

Когда она взглянула в зеркало, то увидела не себя. Увидела отражение из того первого медиа-файла. Холодную, собранную, неприступную икону. Но внутри этой иконы билось паническое сердце Анны.

— Дышите, — сказал Лев, заметив её бледность. — Не думайте, что вы обманщица. Думайте, что вы делаете им одолжение, снизойдя до их присутствия. Они — фон.

Её провели в подземный гараж, где ждал чёрный, без опознавательных знаков Maybach с тонированными стёклами. В салоне уже сидел Волков.

— Три цели, — он протянул ей тонкий планшет. — Алексей Боровицкий, галерист, организатор. Вы знаете его: он выставлял вашу коллекцию современного искусства в 2012-м. Поздороваетесь, скажете: «Алексей, спасибо за приглашение. Интересная подборка у Игната». И отойдёте. Вторая — Софья Львовна Михеева, искусствовед, пишущий критик. Она подойдёт сама. Спросит ваше мнение об инсталляции в центре зала. Вы ответите: «Напоминает мне раннего Кабакова, но без метафизической тоски. Более… рыночно». Третья — молодой человек в очках, Артур. Наш человек. Он «случайно» обольёт вам бокал водой. Вы отреагируете минимально: взгляд, лёгкий кивок, отойдёте. Всё. После этого — сигнал мне, и мы вас выведем.

Дорога промелькнула в нервном молчании. Анна повторяла в уме фразы, дышала, как учили, пытаясь заглушить панику. «Я — Ева Орлова. Я здесь главная. Они пыль. Они пыль».

Машина бесшумно подкатила к чёрному входу галереи. Шофёр открыл дверь. Холодный ночной воздух ударил в лицо. И тут же — вспышки. Папарацци? Нет, всего пара человек. Но их было достаточно. Анна, следуя инструкции, даже не повернула голову в их сторону. Она вышла из машины, поправила прядь волос (жест, отрепетированный перед зеркалом сто раз), и неспешной, уверенной походкой направилась ко входу, где уже замер в почтительном поклоне Боровицкий.

— Ева Викторовна! Какая честь! — его голос прозвучал неестественно громко.

Анна остановилась перед ним. Подняла взгляд (исподлобья, чуть опустив веки). Улыбнулась той самой, кривой, скептической улыбкой, которая не достигала глаз.

— Алексей, — произнесла она. Голос вышел тише, чем она ожидала, но именно это придало ему весомости. — Спасибо за приглашение. Интересная подборка у Игната.

Она видела, как у галериста дрогнуло веко. Удивление? Радость, что она помнит имя молодого художника? Неважно. Она уже двинулась мимо него, в зал, чувствуя, как на неё обрушивается волна внимания. Шёпот, затихающий по мере её продвижения. Десятки глаз. Она не смотрела по сторонам. Она шла, глядя чуть поверх голов, как будто разглядывая экспонаты на стенах, но на самом деле — удерживаясь в образе из последних сил. Внутри всё кричало и цепенело.

К ней, как и предсказывали, подплыла Софья Львовна, искусствовед с птичьим лицом.

— Ева Викторовна, ваше мнение? — она кивнула на гигантскую, аляповатую инсталляцию из ржавого металла и неоновых трубок.

Анна медленно повернула голову, оценивая взглядом. Пауза. Длиннее, чем надо. Но в этой паузе родилась нужная интонация — не интерес, а снисходительная экспертиза.

— Напоминает мне раннего Кабакова… но без метафизической тоски. Более… рыночно.

Искусствовед замерла, потом её лицо озарилось восторгом, как будто она только что получила откровение свыше. «Рыночно» — это было то самое, убийственное слово, которое могла бросить только Орлова, для которой искусство было ещё одним активом.

— Точно! Блестяще! — зашептала Софья Львовна, но Анна уже отворачивалась, делая вид, что её внимание привлёк что-то в другом конце зала.

И тут — инцидент. Молодой человек в очках (Артур), делая вид, что потянулся за канапе, задел её локоть. Пол бокала ледяной сельтерской выплеснулось на рукав её пиджака. Всё внутри Анны сжалось в ледяной ком. Инстинктивно она хотела вскрикнуть, отпрыгнуть, извиниться.

Но тело, выдрессированное Иваном, не дрогнуло. Только голова повернулась. Медленно. Взгляд упал на мокрое пятно, потом на виновато-перепуганное лицо молодого человека. В её новых, миндалевидных глазах не вспыхнул гнев. Там возникло то, что было страшнее: ледяное, безразличное презрение. Оценка предмета, который оказался не на своём месте и проявил неаккуратность. Она не сказала ни слова. Чуть заметно кивнула — не в знак прощения, а в знак того, что инцидент исчерпан, потому что виновник не стоит даже слов. И плавно, не ускоряясь, двинулась прочь, к выходу.

По пути она услышала за спиной сдавленный шёпот: «Боже, это же Орлова… Я слышал, она вообще не появляется… Какая харизма… Смотреть страшно…».

Она вышла на улицу, где уже ждала машина с открытой дверью. Села. Дверь закрылась. Машина тронулась. Только когда галерея скрылась из виду, и Волков, сидевший напротив, кивнул, сказав: «Принято», — в ней что-то оборвалось.

Она стала дрожать. Мелкой, неконтролируемой дрожью. Руки тряслись так, что она не могла их сцепить. Дыхание сбилось. Это была не паника. Это был откат адреналина. Дикий, животный страх, который она сдерживала силой воли, теперь вырвался наружу.

— Нормальная реакция, — равнодушно констатировал Волков, глядя в планшет. — Вы справились. Боровицкий и Михеева подтвердили: это была она. Никаких сомнений. Молодой человек Артур сообщил: реакция на инцидент — стопроцентное попадание в характер.

Анна не слышала его. Она смотрела в тёмное стекло, на котором отражалось её лицо — бледное, но всё ещё то самое, строгое, чужое лицо. И вдруг сквозь дрожь и страх пробилось новое чувство. Оно было тёплым, опьяняющим, опасным.

Триумф.

Они её узнали. Они боялись её. Вернее, того, кого она изображала. Её слово — пустяковая, заученная фраза — было воспринято как откровение. Её молчаливый взгляд заставил человека съёжиться от ужаса. Она вошла в комнату, и комната замерла.

Это была власть. Настоящая, осязаемая. Не из учебников, не из воспоминаний Евы. Это была её власть, пусть и одолженная, пусть и в маске. Но в тот момент, в том зале, маска и лицо слились воедино. Она была Евой Орловой. И это чувство — быть божеством, пусть и на двадцать семь минут — было самым сильным наркотиком, который она когда-либо пробовала.

Дрожь постепенно стихла. На смену ей пришла странная, ледяная ясность. Она выпрямилась в сиденье, снова обретая ту самую осанку. Смотрела на своё отражение. И улыбка, которая медленно тронула её губы, была уже не скептической улыбкой Евы. Это была её собственная улыбка. Улыбка того, кто только что узнал вкус настоящей силы и понял, что назад пути нет. И, возможно, не хочет.

Глава 8: Зелёный глаз монстра

Триумф, как и предсказывал Волков, оказался короткоживущим. Эйфория длилась ровно до утра следующего дня, когда на экране в её комнате по умолчанию загрузились новости. И там, в разделе «Экономика», мелькнул заголовок: ««Орловский концерн» закрывает завод «Прогресс» в Выборге. 2000 человек останутся без работы».

Анна замерла. «Завод «Прогресс»». Она знала этот актив. Изучала его неделю назад. Нерентабельное, устаревшее производство бытовой электроники, доставшееся Орловой в ходе одного из поглощений в начале нулевых. В досье было холодное, аналитическое заключение: «Стратегическая бесперспективность. Рекомендация: ликвидация, распродажа активов, земля под логистический парк. Социальные издержки: высокие. Медиариски: управляемые. Чистая приведённая стоимость позитивная».

«Социальные издержки: высокие». Это означало — две тысячи человек. Семьи, ипотеки, надежды. «Медиариски: управляемые». Значит, можно замять, раздать отступные по минимуму, дать пару гневных комментариев о «рыночной эффективности».

Но это были цифры. А теперь это были новости. И репортаж. Корреспондент стоял у ворот завода, за его спиной — мрачные, обветшалые корпуса и толпа людей с потерянными, злыми лицами. Камера выхватывала детали: морщинистые руки, сжимающие трудовые книжки, детские коляски рядом с плакатами «Не бросайте нас!», слёзы на щеках женщины лет пятидесяти, которая, как пояснил голос за кадром, проработала здесь тридцать лет.

Анна смотрела, и её собственное лицо в отражении экрана казалось ей вдруг уродливой маской. Маской того, кто принял это решение. Потому что, хоть она и не подписывала приказ, она знала, что сделала бы Ева. Более того, изучая логику, она понимала это решение. Оно было экономически безупречным. Холодная арифметика капитала.

Но теперь это была не арифметика. Это были глаза. Глаза этих людей. Полные той самой боли — страха, унижения, безысходности, — о которой ей говорила Ева. Той боли, что роднила. Только на этот раз боль причиняла не система, а конкретная воля. Воля женщины, чью роль она играла с таким отвратительным, пьянящим успехом.

Её вырвало. Она едва добежала до санузла. Тело отвергало то, во что превращался её разум. Когда спазмы прошли, она сидела на холодном кафеле, обхватив колени, и тряслась. Не от страха. От стыда. И от ненависти.

Она ненавидела Еву Орлову в этот момент так яростно и чисто, как никогда раньше. Ненавидела её расчётливую жестокость, её способность видеть в людях только «социальные издержки». Но больше всего она ненавидела себя. Потому что часть её — та самая, что испытала вчера триумф, — понимала железную логику этого поступка. И в этом понимании было соучастие.

Всё, что происходило дальше в этот день, стало казаться ей гротескным и отвратительным. Утренняя тренировка с Иваном, где он заставлял её «чувствовать центр тяжести, как центр власти». Отработка нового голосового модуля — как произносить отказ так, чтобы у просителя даже мысли о возражении не возникло. Даже обед — идеально сбалансированный, безвкусный — казался пиром во время чумы.

А потом было «практическое занятие». К ней привели нового человека — психолога-профайлера по имени Дмитрий. Его задача была научить её считывать слабости.

— Люди — открытые книги, — говорил он, показывая ей скрытые кадры с разных встреч Евы. — Вот этот вице-президент. Видите, как он трогает манжету, когда лжёт о квартальных цифрах? Вот этот министр. Его левая бровь чуть приподнимается, когда он слышит сумму взятки, которую считает недостаточной. Ева Викторовна замечала это мгновенно. И использовала. Вы должны развить в себе холодное, хищное любопытство. Не к людям. К их дыркам. К их страхам и жадности. Это — ваше оружие.

Анна слушала, и ей хотелось закричать. Вчера она видела дырки в жизни двух тысяч людей. И знала, что тот, чью роль она играет, не просто заметила их — она прогнала сквозь них лезвие экономического решения.

Вечером, когда она пыталась уйти в изучение биографии (очередной скандал, очередное поглощение), её взгляд упал на руки обслуживающего персонала. Молодая девушка, прибиравшая в её комнате, ловко и молча переставляла предметы. Анна вдруг поймала себя на мысли: а какая у неё история? Боится ли она потерять эту работу? Что она почувствует, если ей холодно скажут, что её услуги более не требуются? И тут же, словно ядовитый двойник, в голове возник другой, заученный голос: «Эмоциональная вовлечённость в проблемы персонала снижает эффективность управления. Это не ваша семья. Это человеческие ресурсы».

Она встала и подошла к зеркалу. Смотрела на своё лицо — на новые скулы, новый разрез глаз. В нём читалась сила. Но какая? Сила того, кто может поставить подпись и сломать две тысячи жизней? Сила того, кто прошёл через боль и теперь транслирует её вовне, умножив на масштаб?

«Зелёный глаз монстра» — это не зависть. Это взгляд изнутри чудовища. И Анна поняла, что она уже не снаружи, смотрящая с ужасом и восхищением. Она внутри. Она изучает механизмы его челюстей, напряжение его мускулов. И её собственное отражение начинает приобретать его черты.

Она отвернулась от зеркала. Ей нужно было зафиксировать это чувство — этот стыд, эту ненависть, это отвращение. Пока она ещё была её. Пока её не съела эта чуждая, железная логика. Она потянулась к планшету, чтобы сделать запись в своём тайном цифровом дневнике (простейшая программа, замаскированная под систему заметок о тренировках, её единственная форма бунта).

Но пальцы замерли над экраном. А что, если всё мониторят? Что, если эта запись станет очередным «кейсом» для анализа её слабостей? Что, если её покажут Еве со словами: «Смотрите, материал всё ещё проявляет неуместную эмпатию. Требует дополнительной обработки».

Она убрала руку. Дневник был слишком рискованным. Ей оставалось только помнить. Помнить глаза тех людей у ворот завода. Помнить свой собственный стыд. Использовать эту ненависть к Еве как якорь, чтобы не уплыть окончательно в её ледяное, бездушное море.

Но якорь был тяжёл. И море — безбрежно. И оно уже качало её изнутри, подчиняя своим течениям. Она ненавидела монстра. Но всё больше боялась дня, когда посмотрит в зеркало и не найдёт в его отражении ничего, кроме холодного, зелёного огня расчёта. И самое ужасное — часть её уже смирялась с этой мыслью. Потому что в мире монстра есть одно неоспоримое преимущество: монстр не страдает. Монстр — причиняет страдание. И в этой дихотомии, как понимала Анна, скрывалась вся бездна того морального падения, к которому её вели.

Глава 9: Тени

Следующие дни прошли в тягучей, почти механической отработке навыков. Анна функционировала как автомат: дыхание, осанка, голос, факты. Но внутри продолжал тлеть холодный огонь отчуждения и стыда. Новости о закрытии завода больше не появлялись — «медиариски», как и предсказывалось, «управлялись». Мир проглотил историю о двух тысячах судеб без особого шума. Этот факт причинял Анне почти физическую боль. Её собственная боль от осознания казалась теперь абсурдной, наивной — детской истерикой в мире взрослых, где решения принимаются в тишине кабинетов на основе электронных таблиц.

Именно в этом состоянии внутреннего разлада она совершила ошибку. Или, как она позже думала, инстинктивный шаг к самосохранению.

Ей предоставили доступ к расширенному внутреннему архиву — облачному хранилищу с тысячами файлов: сканы документов, фотографии, видео, личные заметки Евы, оцифрованные от руки. Интерфейс был сложным, ветвящимся, с системой тегов и перекрёстных ссылок. Её задачей было найти и выучить историю отношений Орловой с одним японским банкиром в 2005 году. Архив был идеально структурирован. Или почти идеально.

Пролистывая связанные документы, она наткнулась на папку с нестандартным названием: «КГ-01». Не «Контрагент-01», а именно «КГ». Папка была пуста. Вернее, в ней лежал один-единственный файл с расширением .enc и названием «LOG_ARCHIVE». Файл был зашифрован, и система, при попытке его открыть, запрашивала трёхуровневый пароль, доступ к которому был только у Марка Волкова и, вероятно, самой Евы.

Любопытство, холодное и острое, укололо её. Это не было обычным деловым документом. Это было что-то спрятанное. С глаз долой. Что-то, что не вписывалось в официальную, вылизанную биографию.

«КГ». «Контроль группы»? «Кандидаты на...»? Её пальцы замерли над сенсорным столом. Разум, уже привыкший искать паттерны и слабые места, включился автоматически. Она отвлеклась от японского банкира и начала исследовать систему. Архив был защищён от копирования и взлома, но у него была одна особенность — журнал действий. И он был виден пользователю. Анна открыла его. Видела свои последние запросы. И — чужие. За несколько месяцев до её появления здесь с файлом «LOG_ARCHIVE» работал пользователь «V_M» (Волков Марк?). А ещё раньше, около года назад, тот же файл открывался с дескриптором «EV_TERM» — терминал Евы. И каждый раз после этого создавалась резервная копия в другом месте хранилища.

Анна нашла эту копию. Она была зашифрована тем же ключом. Но система, по какой-то ошибке или из-за старой версии протокола, отобразила часть метаданных. И там, среди служебной информации, Анна увидела не названия, а имена файлов внутри архива. Они промелькнули строчками, прежде чем интерфейс догрузился и скрыл их.

Она успела прочитать:

Лёд пробежал по спине. Кандидат. Протокол прекращения. Швейцарская клиника.

Слово «termination» в бизнес-среде могло означать увольнение. Но в контексте секретного проекта, медицинских файлов и клиники в Швейцарии оно обретало зловещий, двойной смысл.

Анна откинулась в кресле, чувствуя, как комната начинает медленно вращаться. Она была не первой. Были другие «кандидаты». Ветрова. Иванова. Что с ними случилось? «Протокол прекращения» для Кандидатки А. И «Швейцарская клиника» для Кандидатки Б.

Мысли неслись, складываясь в чудовищную мозаику. Женщина в психушке в Швейцарии. Другая… «прекращённая». Что это значило? Убита? Стирание личности прошло не так гладко? Они сошли с ума? Не выдержали давления? Или их… ликвидировали, как нерентабельный актив, когда поняли, что они не подходят?

Внезапно вся её относительно безопасная, хоть и жуткая реальность — комната, тренировки, уроки — раскололась, обнажив пропасть под ней. Она была не ученицей на уникальном проекте. Она была испытуемой в рядовом эксперименте. Очередной в цепочке. И судьба предыдущих подопытных была, мягко говоря, неутешительной.

Паника, острая и дикая, сдавила горло. Она хотела вскочить, бежать, стучать в дверь, кричать. Но тело, выдрессированное неделями контроля, не двинулось с места. Оно сидело, сохраняя идеальную осанку, пока ум метался в клетке.

«Успокойся. Дыши. Думай». Голос в голове звучал уже не её собственными интонациями. В нём были обертоны Галины Сергеевны, холодная логика Катерины. Это был голос выживания.

Она сделала несколько глубоких, диафрагменных вдохов, как перед выходом в галерею. Паника отступила, сменившись леденящим, кристальным страхом. Страхом, который уже не парализовал, а затачивал чувства.

Теперь она понимала истинные правила игры. Контракт, NDA, угрозы Волкова — это был лишь фасад. Настоящая цена провала была не в судебных исках. Она была в «протоколе прекращения» или в частной клинике где-нибудь в Альпах, где тебя навсегда заставят забыть, кем ты была, и кто ты есть.

Значит, отступать нельзя. Ни на шаг. Единственный путь — вперёд. Стать настолько безупречной, настолько идеальной копией, чтобы «прекращение» стало невыгодным. Чтобы она стала не расходным материалом, а готовым продуктом. Единственным, кто выжил в этом жестоком отборе.

Она медленно закрыла вкладку с архивом, стёрла историю поиска (научили же) и вернулась к документу про японского банкира. Руки не дрожали. Дыхание было ровным. Но внутри всё перевернулось.

Её страх перед Евой, её ненависть к системе — всё это теперь отступило перед более примитивным, более мощным инстинктом: страхом смерти. Или судьбы, хуже смерти. Этот страх не разделял её личность на Анну и роль. Он сплавлял их в единый, хрупкий, но невероятно прочный сплав воли к жизни.

Когда позже в тот день пришла Катерина, чтобы проверить знание материала, Анна отвечала безупречно. Её голос звучал чуть твёрже, взгляд — чуть острее. Она не просто заучивала факты. Она впитывала их как доспехи. Каждое выученное слово, каждый освоенный жест были теперь кирпичиком в стене, которая должна была защитить её от участи Ветровой и Ивановой.

Вечером, глядя в зеркало на своё чужое лицо, она уже не видела в нём только маску монстра. Она видела щит. И оружие. Ей предстояло стать Евой Орловой не по прихоти, не за деньги, не из любопытства. Ей предстояло стать ею, чтобы выжить.

И в этой новой, чудовищной ясности была странная, горькая свобода. Выбора больше не существовало. Был только один путь — вперёд, к центру лабиринта. К той, чьё прошлое она изучала, чьи черты носила на лице, и чья тень, как она теперь понимала, могла стать для неё либо могилой, либо единственным спасением. Лабиринт оказался не учебным полигоном. Он был ловушкой. И чтобы выбраться живой, ей нужно было перестать быть мышью. Нужно было научиться думать, как Минотавр.

Глава 10: Игра в кошки-мышки

Страх, превращённый в топливо, сделал Анну невероятно эффективной. Она больше не сопротивлялась урокам — она впитывала их с жадностью голодного зверя. Каждое движение, каждая интонация, каждый исторический нюанс перестали быть игрой. Они стали доспехами, которые она на себя натягивала, звено за звеном. Она видела восхищение в глазах Галины Сергеевны и одобрительный кивок Ивана. Даже Лев-гримёр однажды заметил: «Скулы начали работать на вас. Видно кость».

Но её главным наблюдателем, она знала, была Ева. И наблюдательница, казалось, почуяла перемену. Чутье старого, больного хищника уловило новый запах — не страха, а ожесточённой, сфокусированной воли. И игра изменилась.

Первый вызов пришёл в три ночи. Резкий, негромкий, но настойчивый сигнал на планшете разорвал сон. Сообщение от «EV_TERM»: «Аудиториум. Сейчас. Имитация пресс-конференции. Тема: утечка данных о здоровье председателя совета директоров. Вы — Ева Орлова. Вас застали врасплох».

Анна вскочила, сердце колотилось где-то в горле. Не время на грим, на подготовку. Только три минуты, чтобы надеть тренировочный костюм и добежать до «аудиториума» — симуляционной студии, имитирующей разные пространства. Сегодня она превратилась в зал для пресс-конференций: кафедра, ряды пустых кресел, несколько манекенов с фотографиями лиц известных журналистов, приколотыми к груди.

На большом экране позади кафедры был включён прямой эфир — пульсирующая заставка новостного канала с бегущей строкой: «СЕНСАЦИЯ! Состояние здоровья Орловой: правда или паника?»

В углу комнаты горел красный индикатор. За ней наблюдали.

Анна подошла к кафедре. Ладони вспотели. Она сжала пальцы в кулаки, спрятав их ниже столешницы. «Врасплох. Значит, нельзя казаться подготовленной. Но и паниковать нельзя. Нужна реакция… какая?» Мысли метались. А потом включился новый, натренированный механизм. Она не стала вспоминать, как бы отреагировала она, Анна. Она спросила себя: «Как отреагировала бы Орлова?»

И ответ пришёл не как заученная фраза, а как инстинкт. Орлова не терпела слабости, даже имитируемой. Её первой реакцией на атаку была не оборона, а контратака. Нужно перехватить повестку.

Анна подняла голову. Посмотрела прямо в камеру (она знала, где объектив, её учили). Её лицо было без грима, молодым, но новая геометрия глаз и скул уже делала его строже. Она сделала паузу — не слишком долгую, чтобы не выглядеть растерянной, но достаточно, чтобы подчеркнуть значимость момента.

— Прежде всего, — её голос прозвучал чуть тише обычного, но за счёт этого — весомее, — меня удивляет, что серьёзные СМИ поднимают шум на основании анонимных сплетен из интернет-помойки. — Лёгкое, едва уловимое снисхождение в интонации. Не гнев. Разочарование в уровне оппонентов. — Мое здоровье — это моя личная медицинская тайна. И пока я стою здесь и говорю с вами, — она слегка оперлась на кафедру, демонстрируя устойчивость, — думаю, это лучший ответ на все вопросы. Вместо того чтобы копаться в чужих историях болезней, вашим коллегам стоило бы уделить больше внимания качеству своего контента. У меня всё. Вопросы?

Она произнесла последнее слово не как приглашение, а как риторический выстрел, не ожидающий ответа. И тут же, резко, с той самой «экономной» грацией, которую вбил в неё Иван, развернулась и пошла прочь от кафедры, оставляя за спиной «зал» и воображаемые вспышки камер.

Индикатор погас. Через десять секунд на планшет пришло сообщение: «Адекватно. Но слишком гладко для «врасплох». Слишком много контроля. В следующий раз введите элемент раздражения. Не снисхождения — раздражения. Как на назойливую муху».

Это было началом. Вызовы стали приходить в любое время: во время еды, в душе, посреди ночи. «Симуляция: допрос следователем по делу о неуплате налогов. Вы в частном кабинете. У вас нет адвоката. Цель: не дать показаний, не вляпаться в ловушку, сохранить лицо». «Симуляция: разговор с дочерью бывшего партнёра, которая шантажирует вас старыми письмами. Цель: нейтрализовать угрозу без прямых угроз».

Анна проваливалась. Часто. На допросе она переиграла, пытаясь быть слишком умной, и «следователь» (его роль читал голосовой синтезатор с искусственным интеллектом, задававший каверзные вопросы) уличил её в нестыковке. На шантаже — не дожала, проявила проблеск жалости, и «дочь» заявила, что пойдёт в прессу. После каждого провала следовал разбор: сухой, безэмоциональный анализ ошибок, часто — с цитатами из реальных ситуаций Евы. «Здесь вы пытались солгать. Ева Викторовна никогда не лгала напрямую в такой ситуации. Она изменяла контекст, подменяла понятия. Ложь — это слабость. Манипуляция — искусство».

Самым изматывающим было то, что Ева, казалось, получала от этого perverse удовольствие. Иногда после особенно жёсткого сеанса, когда Анна, потная и опустошённая, уже собиралась уходить, из динамика раздавался её живой, хриплый голос.

— Устали? — спрашивала она без сочувствия.

— Да, — честно отвечала Анна, уже не имея сил на ложь.

— Хорошо. Усталость стирает шелуху. Оставляет суть. Вам нужно добраться до сути. До того места, где решения принимаются без мысли, на чистом рефлексе. Как у зверя. Повторим сцену с дочерью. Но теперь представьте, что эта девчонка угрожает не вам. Она угрожает вашему ребёнку. Вы ведь теперь знаете, что у меня был ребёнок, да? Которого я отдала. Представьте, что вы его не отдали. Что он есть. И его хотят забрать. Что вы сделаете?

И Анна, сквозь усталость и отчаяние, вдруг находила внутри себя новый, чёрный, бездонный резервуар. Не праведный гнев, а материнскую ярость хищницы. И её ответы становились другими. Не расчётливыми, а мгновенными, смертоносными. Она не угрожала — она предрекала. Голос её становился тише, а слова — острее. «Если вы опубликуете хоть строчку, ваш отец не просто станет банкротом. Он станет никем. Вы понимаете разницу? Банкрот — это статус. Быть никем — это приговор. И я вынесу его ему. Через вас».

После таких сеансов её трясло уже не от страха, а от осознания той тьмы, которую она в себе открыла. Ева, наблюдая за этим, обычно молчала. Но однажды, после особенно жестокой импровизации, где Анна мысленно «стерла с лица земли» воображаемого конкурента, она сказала:

— Лучше. Теперь вы не играете в мою безжалостность. Вы примеряете её. Как платье. Оно ещё сидит кое-где мешковато, но силуэт уже угадывается.

«Примеряете». Это слово врезалось в память. Это была не игра. Это была примерка чужой кожи. И кожа эта, к ужасу Анны, начинала прикипать.

Пиком этой изнурительной игры стал внезапный вызов в апартаменты Евы снова глубокой ночью. На этот раз старуха была в ещё худшем состоянии. Рядом стояла капельница. Воздух пах лекарствами и смертью. Но глаза горели всё тем же неукротимым огнём.

Она не дала Анне сесть.

— Подойди к окну, — прошептала она.

Анна подошла. За тёмным стеклом был только чёрный квадрат сада, подсвеченный тусклыми фонарями.

— Видишь тени? — спросила Ева. — Всё, что ты видишь — это тени. Дом, деревья, дорожки. Сама суть вещей скрыта. Ты всё это время думала, что я играю в тебя. Как в куклу. Заставляю двигаться, говорить.

Она замолчала, переведя дух.

— Но ты ошибаешься. Это ты… играешь в самую глубокую игру. Игру в то, чтобы найти в себе ту тень, которая совпадёт с моей. И когда ты её найдёшь… — она кашлянула, сухо, болезненно, — …тогда уже не будет ни тебя, ни меня. Будет одна тень. И она будет сильнее нас обеих. Понимаешь?

Анна смотрела в чёрное стекло, на своё отражение, наложенное на тени сада. Она видела контуры своего лица — уже не своего. Видела позади себя в отражении тёмный силуэт Евы в кресле. Две тени накладывались друг на друга, сливаясь в одно пятно.

— Я не хочу быть тенью, — тихо, но чётко сказала Анна.

— А кто тебя спрашивает? — усмехнулась Ева. И в её усмешке не было злорадства. Была усталая правда. — Выбора нет, девочка. Либо ты станешь ею, либо… твоя тень просто растворится в темноте. Как те предыдущие. Игра идёт не на жизнь, а на существование. И я поставила на тебя. Не подведи.

Это был не урок. Это было посвящение. Или приговор. Выйдя от Евы, Анна понимала: граница между «кошкой» и «мышью» в их игре окончательно стёрлась. Она была и тем, и другим одновременно. И чтобы выжить, ей предстояло окончательно проглотить кошку, растворив в себе её когти, её зрение, её холодную, хищную душу. Игра в кошки-мышки закончилась. Начиналось слияние.

Глава 11: Интеллектуальное наследие

Внезапные ночные вызовы прекратились. Теперь, когда Анна приходила к Еве, это было по расписанию, запланированному, казалось, с учётом её последних сил. Но суть встреч изменилась кардинально. Это уже не были проверки или исповеди. Это были трансляции.

Ева, угасающая с каждым днём, но цепкая, как коршун, взялась за финальную, самую важную часть обучения: передачу методологии. Не знаний — их было в архивах на века. А способа мышления.

Они сидели в её апартаментах, и на большом экране шли не видео из прошлого, а текущие сводки, отчёты холдинга, аналитика рынков. Ева, откинувшись на подушки, с закрытыми глазами, диктовала.

— Открой отчёт по третьему кварталу дочерней компании «Сибирь-Лес». Строка 45, примечание мелким шрифтом. Что ты видишь?

Анна листала документ на своём планшете. Сухие цифры: выручка, EBITDA, капитальные затраты.

— Вижу рост операционных расходов на 7% при стабильной выручке. В примечании сказано, что это связано с переоборудованием цеха.

— Глупость, — отрезала Ева, не открывая глаз. — Цех переоборудовали в прошлом квартале, затраты уже списали. Смотри отчёт за прошлый период. Сравни. Видишь нестыковку?

Анна сравнила. Да, было. Небольшое расхождение.

— Значит, они скрывают реальные расходы? — предположила она.

— Не «скрывают». Тестируют границы. Гендиректор «Сибирь-Леса», Петров, хочет посмотреть, заметит ли головной офис лишние три миллиона, раскиданные по разным статьям. Он готовит почву для более крупной махинации в следующем квартале. Или просто ворует по мелочи, думая, что на такую мелочь старая, умирающая Орлова не обратит внимания. Что ты сделаешь?

Старая Анна задумалась бы о проверке, аудите, вызове «на ковёр». Но новая Анна, чей мозг уже несколько месяцев питался логикой Евы, ответила мгновенно, следуя паттерну:

— Создам ему проблему в другом месте. Например, инициирую внеплановую проверку по экологии на его самом прибыльном участке. Официально — из-за жалобы (которую мы сами и сочиним). Проверка парализует работу на неделю, убытки будут в десятки раз больше тех трёх миллионов. После этого ему будет не до мелкого воровства. Он будет думать, как спасти основное.

В комнате повисла тишина. Потом Ева медленно открыла глаза. В них не было одобрения. Было что-то вроде удовлетворения мастера, чей ученик наконец уловил суть.

— Хорошо. Но медленно. Ты потратила три секунды на размышление. В реальности эти три секунды могут стоить денег. Должно быть рефлекторно. Как удар по колену. Видишь аномалию — сразу знаешь тип угрозы и тип ответа. Повторим на другом.

Они разбирали кейсы: как читать между строк в письмах партнёров, как по тону голоса на совещании определить, кто уже сдал позиции, а кто готовится к бою, как различать искреннюю лояльность и лояльность из страха (вторая, по мнению Евы, была надёжнее). Она учила Анну не доверять никому, включая саму себя — в смысле своих сиюминутных эмоций.

— Эмоция — это шум в эфире, — говорила Ева, её голос становился всё более хриплым, но не терял чёткости. — Мешает слышать сигнал. Сигнал — это выгода, страх, амбиция. Ищи всегда один из этих трёх. В себе — в первую очередь. Ты сейчас испытываешь ко мне благодарность за науку? Не благодарность. Это — выгода. Ты получаешь инструменты для выживания. Я испытываю к тебе материнские чувства? Нет. Это — амбиция. Желание продолжиться. Видишь? Всё просто и цинично. И поэтому — надёжно.

Однажды они разбирали потенциальный кризис: крупный западный фонд начал скупку акций холдинга на бирже. Марк Волков предоставил анализ: это враждебное поглощение.

— Твой ход? — спросила Ева, наблюдая, как Анна изучает графики и отчёты.

Анна чувствовала давление. Это была не учебная задача. Это была реальная угроза империи, которую ей предстояло возглавить. Старая Анна запаниковала бы. Новая — анализировала. Она видела слабое место: фонд агрессивно закредитован. Его сила — в скорости и напоре. Его слабость — в хрупкости финансовой конструкции.

— Нужно замедлить их, — наконец сказала она. — Запустить в СМИ (через подконтрольные издания) серию статей о… экологических рисках нашего нового месторождения в Арктике. Ничего конкретного, только намёки, экспертные мнения «за скромные гонорары». Курс акций просядет на 5-7%. Для них это будет удар по залоговой стоимости. Они будут вынуждены остановиться или искать дополнительные гарантии. Это даст нам время для консолидации контрольного пакета через дружественные структуры.

Она замолчала, ожидая критики. Снова «слишком сложно», «слишком медленно».

Но Ева молчала долго. Потом кивнула.

— Интересно, — произнесла она. — Не мой стиль. Я бы нанесла удар по репутации самого фонда, слил бы компромат на его управляющих. Но твой вариант… он тоньше. Он не делает из них мучеников. Он делает их неудачниками. И он работает на опережение не силой, а предвидением. Ты не ждёшь их удара. Ты создаёшь им проблему, которая заставит их отвлечься. Это… изящно.

В её голосе прозвучало то, чего Анна ещё не слышала: уважение. Не к удачной имитации, а к самостоятельной мысли. К интеллектуальному наследству, которое начинало прорастать собственными, пусть и выкормленными на её соках, побегами.

Этот момент стал переломным. Ева начала делиться не просто кейсами, а своими философскими, если их можно так назвать, максимами. «Власть — это не возможность приказывать. Это возможность не объяснять». «Одиночество на вершине — это не недостаток системы. Это её атрибут. Как тень от пирамиды». «Жалость — это роскошь, которую могут позволить себе те, кто ни за что не отвечает».

Анна слушала, запоминала, но больше не просто заучивала. Она осмысливала. И иногда — спорила. Осторожно, но спорила.

— Вы говорите, доверие — слабость. Но разве эффективная система не строится на доверии? — рискнула она как-то.

Ева усмехнулась.

— Эффективная система строится на предсказуемости. Доверие — это надежда на предсказуемость из лучших побуждений. Страх — это уверенность в предсказуемости из худших. Что надёжнее? Страх ты можешь контролировать. Доверие — нет. Оно в другом человеке. А я не люблю оставлять контрольные точки в чужих руках.

И Анна понимала, что с циничной, чёрной логикой Евы не поспоришь. Она была безупречна в своей замкнутости. Как чёрная дыра, которая засасывает всё, даже свет.

В день, когда Анна, разобрав очередной сложный кризисный сценарий, предложила нестандартное, элегантное решение, основанное не на грубой силе, а на использовании противоречий внутри лагеря противника, Ева долго смотрела на неё. Потом произнесла, глядя куда-то поверх её головы, будто разговаривая с призраком своего прошлого:

— Возможно, я ошиблась в одном, — прошептала она. — Я думала, что воссоздам себя. Такую же. Жесткую, прямолинейную, ломающую сопротивление в лоб. Но ты… ты другая. У тебя есть… извилистость. Гибкость. Ты не ломаешь лабиринт. Ты находишь в нём потайные ходы, о которых даже строитель не знал.

Она перевела на Анну свой тлеющий взгляд.

— Это хорошо. Мир изменился. Чтобы управлять им теперь, грубой силы уже недостаточно. Нужен… ум. Более тонкий. Может, в тебе я создаю не копию. А апгрейд.

Анна застыла. «Апгрейд». Улучшенную версию. Это звучало уже не как угроза растворения, а как странное, пугающее признание. Ева не просто лепила из неё статую по своему образу. Она передавала ей свой меч, признавая, что та, возможно, сможет фехтовать им изящнее.

В ту ночь Анна не могла уснуть. В голове крутились схемы, максимы, алгоритмы принятия решений. Она чувствовала, как в её сознании вырастает нечто огромное и сложное — каркас чужого интеллекта, на который уже начинала нарастать её собственная плоть, её собственные нейронные связи. Она не просто училась думать, как Ева. Она училась думать поверх неё, используя её методологию как трамплин. И в этом была новая, головокружительная опасность. Потому что, овладев этим оружием, она уже не могла бы снова стать той простой, наивной Анной. Даже если бы очень захотела. Интеллектуальное наследство было самым прочным из всех оков. И самым соблазнительным.

Глава 12: Лицом к лицу с миром

На этот раз подготовка была иной. Не было лихорадочной спешки, как перед галереей. Был холодный, выверенный до секунд план. Анну готовили не к случайной вечеринке, а к настоящему совещанию совета директоров «Орловского концерна». Правда, не к полноценному, а к узкому, оперативному, с участием десяти ключевых топ-менеджеров. Цель: утвердить уже готовое решение о продаже непрофильного актива — сети элитных спа-отелей в Европе. Задача Анны была проста: войти, занять место во главе стола, зачитать подготовленный Марком Волковым текст, кивнуть после формального обсуждения и дать добро. Роль статиста. Функция печати.

— Никаких импровизаций, — в десятый раз повторял Волков, когда Лев наносил завершающие штрихи грима. — Вы — символ. Ваше присутствие — сигнал о стабильности. Выслушаете доклад финансового директора, посмотрите презентацию, скажете: «Протокол утверждаю. К следующему пункту». Всё.

Анна кивала, глядя в зеркало. В нём отражалась не просто женщина пятидесяти с лишним. Отражался председатель. Костюм — тёмно-серый, почти монашеский по строгости, но безупречного кроя. Волосы — седая волна, собранная в тугой, но не тяжёлый узел. Лицо — маска спокойной, усталой власти. Ни намёка на сомнение. В глазах, благодаря искусству Льва и новой их форме, стояло то самое выражение: не скука, а предельная концентрация на сути, отсекающая всё лишнее. Она была готова быть печатью.

Её привезли в штаб-квартиру через подземный паркинг и приватный лифт, выходивший прямо в предбанник зала заседаний. Воздух здесь пах дорогим деревом, кожей и деньгами. Тихий гул голосов доносился из-за дубовых дверей. Анна сделала последний, глубокий вдох. «Я — символ. Я — функция. Ничего больше».

Двери открылись. Она вошла.

Разговор в зале стих мгновенно, как если бы выключили звук. Десять пар глаз уставились на неё. Мужчины в дорогих костюмах, один или две женщины с безупречно холодными лицами. Она видела в этих взглядах привычный набор: страх, подобострастие, скрытую оценку, усталую покорность. Ничего нового.

Не глядя по сторонам, не улыбаясь, она прошла к своему креслу во главе стола. Движения были отрепетированы до автоматизма: отодвинуть стул, сесть, положить руки на стол, сцепить пальцы. Она ощутила тяжесть кресла, его монументальность. Оно было троном.

— Начинаем, — произнесла она тем самым, низким, лишённым эмоций голосом. Звук лёг в мёртвую тишину идеально.

Финансовый директор, немолодой, лысеющий мужчина с умными, бегающими глазами, начал доклад. Цифры, графики, тенденции рынка. Всё говорило об одном: актив давно стал обузой, продажа — оптимальное решение. Анна слушала, кивала в нужных местах, поддерживая иллюзию вовлечённости. Всё шло по плану.

Потом началась презентация от вице-президента по развитию, того самого, что вёл сделку. Молодой, амбициозный, с гладкими, отполированными жестами. Он говорил о покупателе — сингапурском фонде, о выгодных условиях, о потоке свободных средств, которые можно будет направить на перспективные направления. Но что-то в его интонации, в слишком гладком скольжении по слайдам, зацепило Анну. Не сознание. Инстинкт. Тот самый, что Ева пыталась в ней выработать.

Она позволила взгляду скользнуть по лицам остальных директоров. У некоторых в глазах мелькнуло то же, что почувствовала она: лёгкое недоумение. Слишком гладко. Слишком… упаковано.

И тут её взгляд упал на слайд с финансовой моделью сделки. Строка «Комиссия за содействие». Цифра была указана, но расчёт, как она была выведена, отсутствовал. Обычно такая деталь не привлекла бы внимания. Но Анна за последние недели пролистала сотни отчётов. И её мозг, настроенный на поиск аномалий, сработал как детектор. «Завышена на 15-20% относительно рыночной для сделок такого объема. Почему?»

Вице-президент закончил, сияя уверенностью. «Вопросы?» — спросил он риторически, уже готовясь к триумфу.

Марк Волков, сидевший чуть позади и сбоку от Анны, сделал едва заметный жест: «Утверждайте и заканчивайте».

Анна должна была просто кивнуть. Сказать заготовленную фразу. Быть печатью.

Но что-то внутри — не Анны, не испуганной девушки, а того нового существа, что росло в ней, — взбунтовалось. Быть печатью — значит быть слепым орудием. А её учили видеть. Учили, что слепота в их мире равносильна смерти. Её учили Еве Орловой, а не бездушной кукле. И Ева никогда, никогда не проглотила бы такую нестыковку, даже самую мелкую, не копнув.

Тишина в зале стала звенящей. Все ждали её вердикта.

Анна медленно разжала сцепленные пальцы. Положила одну руку на стол, другой поднесла к губам, как бы размышляя. Это был жест Евы. Заученный, но сейчас он вышел естественно.

— Объясните, — её голос прозвучал тише, но от этого стал только весомее, — откуда взялась цифра в комиссионных. В разбивке. По пунктам.

В зале повисло недоумённое молчание. Вице-президент побледнел.

— Ева Викторовна, это… стандартная рыночная…

— Я не спрашиваю про рынок, — перебила она его. Не повышая голоса. Но её интонация — ледяная, режущая — заставила его замолчать. — Я спрашиваю про расчёт. Кто его делал? На каком основании заложен такой процент? Почему в презентации нет сравнительной таблицы с аналогами? Вы хотите, чтобы я утвердила сделку, в которой один из ключевых параметров выглядит как произвольное число?

Она не знала, права ли. Она играла ва-банк. Но её тон, её манера, её абсолютная, непоколебимая уверенность в своей правоте делали своё дело. Вице-президент заерзал. Финансовый директор опустил глаза в свои бумаги. Другие члены совета застыли, понимая, что происходит что-то выходящее за рамки сценария.

— Я… могу предоставить расчёт, конечно, — забормотал вице-президент. — Это техническая деталь…

— В бизнесе нет «технических деталей», — отрезала Анна. Она встала. Плавно, как учил Иван. И этот подъём с места во время обсуждения был жестом такой немыслимой для них дерзости, что все ахнули. — Есть цифры. И есть те, кто за ними прячется. Сделка откладывается. До предоставления полной, прозрачной калькуляции. И внутреннего аудита вашего отдела на предмет соответствия стандартам компании. Следующее.

Она села. В зале стояла гробовая тишина. Потом финансовый директор, кашлянув, робко начал говорить о следующем пункте повестки. Его голос дрожал.

Остаток совещания прошёл в каком-то сюрреалистичном трансе. Анна утверждала или отклоняла пункты, основываясь уже не на подсказках Волкова (он сидел, окаменев), а на своей собственной, быстрой оценке. Её решения были резки, безапелляционны, иногда казались нелогичными. Но в каждом чувствовалась воля. Та самая, которой так не хватало её голосу на первых уроках.

Когда она покинула зал, за её спиной осталась не просто тишина. Остался шок. И страх. Но не прежний, привычный страх перед капризом босса. А новый, животный страх перед чем-то непонятным и могущественным. Перед тем, кого они знали, но кто вдруг проявил себя с новой, пугающей стороны.

В лифте Марк Волков молчал. Его лицо было пепельно-серым. Он смотрел на Анну не как на актив, а как на непредвиденную, потенциально катастрофическую переменную.

В машине он наконец выдохнул:

— Вы… отклонились от сценария. Это был огромный риск.

— Риск — это утвердить сделку с дырой, — парировала Анна, глядя в окно. Её собственный голос звучал для неё чужим, но знакомым. Это был голос того, кто только что правил комнатой. — Он ворует. Или готовится к чему-то большему. Вы сами учили меня видеть такие вещи.

— Но ваша задача была…

— Моя задача — быть Евой Орловой, — холодно закончила она за него. — А она бы не пропустила такого. Я сделала то, что сделала бы она. Только, возможно, быстрее.

Она не увидела, как в штаб-квартире, в её личном кабинете, на экране, подключённом к камере в зале заседаний, сидела настоящая Ева. Слабая, прикованная к креслу, с капельницей в руке. Она смотрела запись. И когда Анна, импровизируя, разнесла вице-президента, на иссохшем лице Евы медленно, мучительно, расплылась улыбка. Не кривая, скептическая. А настоящая, широкая, почти торжествующая. В её глазах, помимо одобрения, горело нечто иное: триумф.

Она прошептала в пустоту, глядя на замерший кадр с Анной, стоящей во главе стола:

— Наконец-то.

Глава 13: Разрыв и слияние

Триумф от совещания оказался хрупким и горьким. Да, она вошла в роль. Да, она приняла решение, которое, как она чувствовала, было правильным. Но цена этого прорыва стала ясна почти сразу. Марк Волков после возвращения в особняк был мрачен и молчалив. Никаких разборов полётов, никаких комментариев от Евы. Было ощущение, что её выпустили на арену, она проявила неожиданную прыть, и теперь решали, что с этим делать дальше: приручить или изолировать.

Но главный удар пришёл оттуда, откуда она уже почти перестала ждать. Вечером того же дня, когда она пыталась анализировать своё состояние (гордость? страх? опустошение?), на её планшет пришло сообщение из внешнего мира. От старого друга её матери, тёти Люды. Короткое, обрывистое, с грамматическими ошибками: «Ань, ты где? Маму твою в больницу забрали. Сердце. В реанимации. Врачи говорят, плохо. Отзовись».

Мир, который Анна тщательно отгородила от себя толстыми стенами денег, секретности и самообмана, вломился внутрь одним этим сообщением. Всё — скулы, голос, корпоративные войны — рассыпалось в прах. Перед ней снова была она — маленькая, испуганная девочка, которая боится потерять единственного близкого человека. Мама. Которая звонила с тревогой в голосе: «Дочка, это точно не секта?»

Она действовала на чистом инстинкте. Схватила планшет, выскочила в коридор. У караульного поста, где всегда дежурил охранник, она, задыхаясь, почти крикнула:

— Мне нужен Марк! Срочно! Мама… мама в больнице! Мне нужно к ней!

Охранник, молодой парень с каменным лицом, кивнул и что-то сказал в рацию. Через пять минут появился Волков. Его лицо не выражало ничего, кроме усталой готовности к проблеме.

— Я получила сообщение, мама в реанимации, — выпалила Анна, суя ему планшет под нос. — Мне нужно к ней. Сейчас же. Договоритесь о машине, о сопровождении, о чём угодно. Но мне нужно быть там!

Волков медленно взял планшет, прочитал сообщение. Потом поднял на неё глаза.

— Невозможно.

— Что?! — её голос сорвался на крик. — Она умирает!

— Именно поэтому. Любая ваша внешняя активность сейчас — колоссальный риск. Вы только что публично проявили себя. За вами могут следить. Больница — публичное место. Один неверный шаг, одна случайная встреча — и проект рухнет. Контракт…

— К чёрту ваш контракт! — закричала она, и в её голосе прорвалась вся накопленная боль, страх, унижение. — Это моя мать! Я должна быть с ней! Вы не можете меня удерживать!

— Можем, — спокойно, ледяным тоном произнёс Волков. — И будем. Пункт 4.7 контракта: «На время действия соглашения Исполнитель обязуется прекратить все внешние контакты, могущие повлечь риск раскрытия проекта». Ваша поездка — неприемлемый риск. Мы организуем лучших врачей. Дистанционно. Мы гарантируем оплату всего лечения. Но вы не поедете. — Анна Викторовна, не заставляйте нас применять меры, — сказал Волков уже без всякой вежливости. В его голосе зазвучала сталь. — Вернитесь в свою комнату. Мы решим вопрос с врачами. Уже сейчас связываюсь с частной клиникой «Медведев». У них лучший в стране кардиоцентр. Они направят свою реанимационную бригаду, возьмут все анализы дистанционно, организуют консилиум. Ваша мать получит помощь, которую не смогли бы ей обеспечить ни в одной государственной больнице, даже если бы вы там стояли в коридоре. Но вы — не поедете.

Анна смотрела на него, и её охватила такая ярость, что мир покраснел. Она бросилась к двери, ведущей наверх, в гараж. Охранник мягко, но неотвратимо перегородил ей путь.

— Отойдите! — прошипела она.

— Анна Викторовна, не заставляйте нас применять меры, — сказал Волков уже без всякой вежливости. В его голосе зазвучала сталь. — Вернитесь в свою комнату. Мы решим вопрос с врачами.

В этот момент зазвонил планшет Волкова. Он взглянул на экран, и его лицо на мгновение исказилось. Он поднёс трубку к уху. «Да… Понял». Он посмотрел на Анну. — Ева Викторовна желает вас видеть. Сейчас.

Анна, всё ещё трясясь от ярости и отчаяния, позволила себя проводить в апартаменты. Ева выглядела хуже некуда. Казалось, жизнь держится в ней на одной лишь воле. Но глаза горели прежним огнём.

— Мать? — хрипло спросила она.

— В реанимации. Мне нужно к ней, — выдохнула Анна, уже не прося, а требуя.

— Нет, — так же просто ответила Ева.

— Вы… вы не можете! — Голос Анны снова сорвался. — Это бесчеловечно!

— Человечность — роскошь, которую я давно не могу себе позволить. И вы — тоже. Вы принадлежите проекту. Ваши чувства, ваши привязанности — уязвимости. Ими можно воспользоваться. Представьте, что к вашей матери в палату войдёт «журналист». Или «родственник». И узнает то, что не должен. Цена этого — не ваш гонорар. Цена — крах всего, что я строила. И ваша собственная безопасность. Вы думаете, конкуренты, узнав о двойнике, просто пожмут плечами?

Анна молчала, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Лучшие врачи. Всё, что нужно. Но вы остаётесь здесь.

— Я ненавижу вас, — прошептала Анна, и в этих словах не было пафоса. Была простая, чистая правда.

— Знаю, — кивнула Ева. — И это правильно. Ненависть — хорошее топливо. Лучше, чем любовь. Менее опасно.

Анна не помнила, как вышла. Она вернулась в свою комнату и впервые за всё время устроила истерику. Молча. Она била кулаками в подушки, рвала на себе одежду, пока не выдохлась и не рухнула на пол, беззвучно рыдая. Она была в золотой клетке, и решётка этой клетки только что прошлась по её самому больному месту.

На следующий день тётя Люда прислала новое сообщение: «Стабилизировали. Спасибо тем врачам, что вы прислали. Выглядели как из кино. Говорят, есть шанс. Где ты?» Анна не ответила. Не могла. Но в её ледяной пустоте мелькнула слабая искра: они сделали это. Сдержали слово. Мама получала лучшую помощь. Значит, в этой чудовищной системе была своя, извращённая логика заботы. Это не облегчало боль, но добавляло ей сложности. Она сидела, уставившись в стену, и чувствовала, как внутри что-то окончательно рвётся. Связь с миром. Связь с тем, кем она была. Мама, её последний якорь, уплывала в туман болезни, а ей не разрешали даже попрощаться.

Через два дня пришло известие. «Мамы не стало. Сегодня утром».

Сообщение было сухим, как медицинское заключение. Анна прочитала его. Потом перечитала. Потом положила планшет на стол. Ни крика, ни слёз. Внутри была пустота. Глубокая, чёрная, бездонная. Пустота, о которой говорила Ева. Пустота, в которой тонули все чувства.

В этот момент зашёл Волков. Он выглядел усталым, но решительным.

— Соболезную, — сказал он без интонации. — Бригада из «Медведева» была с ней до конца. Они подтверждают: это была неизбежность. Организм не выдержал. Мы организуем достойные похороны. Анонимно. За счёт проекта.

— Я пойду, — заявила Анна. Её голос звучал ровно, безжизненно.

— Невозможно. Риск…

— Я пойду, — повторила она, поднимая на него глаза. И в этих глазах не было ни просьбы, ни истерики. Была та самая сталь, которую они в неё вкладывали. Была воля. — Или вы примените свои «меры». И тогда вы получите не дублёра, а овощ. Или труп. Выбор за вами.

Волков изучил её. Он видел не бунт, а холодное, расчётливое решение. Видел, что грань, за которой можно угрожать, пройдена. Угрожать теперь было нечем.

— Под нашим контролем. Полная изоляция. Грим. Десять минут у гроба. Никаких контактов.

— Договорились.

Похороны состоялись на маленьком кладбище на окраине Москвы, под мелким, противным дождём. Анна стояла у свежей могилы в чёрном, под зонтом, который держал охранник. На её лице — полный, безупречный грим Евы Орловой. Тётю Люду и ещё трёх старых подруг матери держали на почтительном расстоянии. Они смотрели на эту незнакомую, строгую, невероятно богатую женщину (им сказали, что это «работодатель Анны, которая была в долгой командировке») с испугом и недоумением. Анна видела их взгляды. Видела, как тётя Люда пытается уловить в её чертах что-то знакомое и не может.

Она стояла неподвижно, глядя на гроб. Внутри не было горя. Была только та самая пустота. И странное, отстранённое наблюдение. Она наблюдала за собой: за своей идеальной осанкой, за тем, как капли дождя стекают по тёмной ткани её пальто, не оставляя следа. Она была здесь, и её не было. Она прощалась с матерью в образе другой женщины. И этот образ, эта маска, вдруг стала единственной реальностью. Потому что та, кем она была для матери — та Анна — умерла вместе с ней. Здесь, у могилы, стояла Ева Орлова. Холодная, одинокая, непроницаемая. И невыносимо сильная.

Когда десять минут истекли, Волков тихо сказал: «Пора». Она кивнула, бросила последний, ничего не выражающий взгляд на холмик земли, развернулась и пошла к машине, не оглядываясь. Она не видела, как тётя Люда закрыла лицо руками и заплакала — не только от горя, но и от ужаса перед тем, во что превратилась дочь её подруги.

В машине Анна молча смотрела в окно. Волков что-то говорил о новых расписаниях, но она не слышала. Она чувствовала, как пустота внутри начинает заполняться. Не чувствами. Чем-то другим. Твёрдым, холодным, как гранит надгробия. Решимостью.

Вернувшись в особняк, она не пошла в свою комнату. Она прошла прямо в апартаменты Евы. Без стука. Охранники, увидев её лицо, расступились.

Ева лежала с закрытыми глазами. Анна подошла к кровати.

— Я вернулась, — сказала она.

Ева медленно открыла глаза. Увидела её лицо — не размазанное слезами, а застывшее, как маска. Увидела что-то в её взгляде, что заставило её замереть.

— И? — прошептала она.

— И я остаюсь, — прозвучал ответ. Голос был ровным, без тени колебаний. — Но не за деньги. Не из-за контракта. Я остаюсь, потому что там, — она кивнула в сторону, за стены, — мне больше нечего терять. И некуда возвращаться. Теперь я ваша. Полностью. Делайте из меня того, кто вам нужен. Но знайте: когда вы умрёте, это будете не вы. Это буду я. И я буду сильнее. Я буду беспощаднее. Потому что у меня, в отличие от вас, не осталось ничего, что могло бы меня остановить.

Она не ждала ответа. Развернулась и вышла. В ту ночь она не плакала. Она составляла в уме план. Не план побега. План завоевания. Пустота, оставленная смертью матери, стала котлованом. И в этот котлован она решила залить бетон воли, стали расчёта и холодного пламени власти. Ева получила то, чего хотела: идеальный материал, очищенный огнём потери от последних следов слабости. Но материал этот приобрёл собственный, неучтённый вес. И свою, чёрную, непредсказуемую тягу.

Глава 14: Последние исповеди

После похорон между Анной и миром легла незримая, но непреодолимая стена. Вернее, мир остался прежним — с его болью, связями, уязвимостью. А она перешла по ту сторону. Туда, где есть только воля, расчёт и пустота, которую нужно чем-то заполнить. Она стала постоянным гостем в апартаментах Евы. Теперь это называлось не «уроками», а «сессиями». И длились они часами.

Ева угасала с пугающей скоростью. Теперь она почти не вставала с кровати. Но её сознание, её воля оставались острыми, как бритва. Капельницы, мониторы, тихие шаги сиделки — всё это стало фоном их странных диалогов.

— Расскажи мне о своём страхе, — как-то вечером попросила Ева. Её голос был шепотом, который Анна ловила, наклоняясь.

— Каком? — спросила Анна. Она сидела у кровати, прямая и неподвижная, как статуя.

— О том, что ты не справишься. Что они увидят в тебе подделку. Что тебя раздавят.

Анна задумалась. Страх был. Но он был не таким, каким был раньше. Он был холодным, как сталь клинка. Не парализующим, а затачивающим.

— Я боюсь не быть раздавленной. Я боюсь быть недостаточно жёсткой. Недостаточно… чужой. Что они увидят во мне не Орлову, а актрису, играющую в жестокость. И что тогда они придут не для того, чтобы раздавить, а чтобы использовать. И тогда всё это — все эти месяцы, все эти потери — будут напрасны.

Ева медленно кивнула, и тень улыбки тронула её пересохшие губы.

— Хороший страх. Полезный. Он заставляет точить когти. Помнишь, я говорила, что любовь — диверсия против разума?

— Помню.

— Я соврала. Или… не договорила. — Ева закрыла глаза, собираясь с силами. — Была одна. Одна любовь. Его звали Лев. Не ирония судьбы, а настоящее имя. Он был таким же голодным, как я. Таким же умным. Мы встречались в читальном зале Публички, спорили о диалектике, мечтали перевернуть мир. Он был во мне, как я в нём. Единственный человек, перед которым я не чувствовала себя одинокой.

Она замолчала, и Анна увидела, как по её щеке скатывается единственная, прозрачная слеза. Она не стирала её.

— И что случилось? — тихо спросила Анна.

— Случилась жизнь. Начались девяностые. Мне предложили сделку. Грязную. Очень. Но прибыльную. Такую, что можно было стартовать по-настоящему. Лев узнал. Он был… принципиальным. Чистым. Он сказал: «Или она, или я». Он думал, что я выберу его. — Ева открыла глаза. В них не было сожалений. Была старая, выжженная боль. — А я выбрала сделку. Я предала его. Заранее. Осознанно. Потому что поняла: он — моя слабость. Любовь к нему делает меня уязвимой. Заставляет колебаться. А в нашем мире колебание — смерть. Я не просто выбрала деньги. Я выбрала не-слабость. И заплатила за это… вот этим. — Она слабо махнула рукой, указывая на роскошную, стерильную пустоту комнаты и на своё умирающее тело. — Одиночеством. Таким полным, что иногда ночью кажется, будто я уже давно не живу, а просто догораю, как свеча в пустом зале.

Анна молчала. Эта исповедь была страшнее любой истории о корпоративных войнах. Это было признание в самоубийстве души.

— Вы жалеете?

— Нет, — быстро ответила Ева, и в её голосе снова зазвучала сталь. — Жалость — тоже слабость. Я констатирую факт. Я сделала выбор. И этот выбор сделал меня той, кто я есть. Но… есть ещё кое-что.

Она посмотрела на Анну так пристально, что той стало не по себе.

— У нас был ребёнок. От него. Я забеременела в тот последний год. Не сказала ему. Потому что знала — он воспользуется этим. Или я воспользуюсь этим против него. Ребёнок стал бы оружием в наших войнах. Или — его заложником. Я не могла допустить ни того, ни другого. Я родила. Девочку. И отдала. В хорошую семью, за границу. Через надёжных людей. Чтобы у неё была нормальная жизнь. Без этой… — она снова махнула рукой, — …без этой проклятой тяжести выбора, власти и одиночества. Чтобы она могла любить и быть любимой. Чтобы у неё было то, от чего я отказалась.

Анна слушала, и её охватило странное чувство. Не жалость. Понимание. Даже… родство. Ева, оказывается, знала ту самую боль, от которой Анна только что избавилась ценой потери матери. И Ева, в своём чудовищном величии, попыталась эту боль предотвратить для другого. Это был не добрый поступок. Это был ещё один, изощрённый акт контроля — контроля над судьбой. Но в нём была своя, извращённая материнская логика.

— Вы знаете, где она сейчас? — спросила Анна.

— Нет. И не хочу знать. Потому что если узнаю, то начну следить. А если начну следить, то захочу вмешаться. И тогда её нормальная жизнь кончится. Она должна остаться моей единственной чистой, неиспорченной… ошибкой. Или — инвестицией в другую реальность.

Она перевела дух, и её дыхание стало хриплым, прерывистым. Сиделка, сидевшая в углу, сделала движение, но Ева отмахнулась.

— Зачем вы мне это рассказываете? — спросила Анна. — Это же слабость. Уязвимость.

— Потому что ты — моё продолжение, — прошептала Ева. — И ты должна знать всю цену. Не только власть, но и то, что за неё платят. Чтобы твой выбор был осознанным. Чтобы, когда ты окажешься одна в таком же зале, ты не удивлялась. Ты знала.

Она снова замолчала, и, казалось, силы окончательно покинули её. Но через минуту она снова заговорила, уже почти неслышно:

— В архиве… есть файл. «КГ-03». Это не о предыдущих кандидатах. Это… кое-что другое. Ключ от одной двери. Марк тебе его не даст. Он боится. Найди сама. Когда придёт время. Может, пригодится. Или… нет. Решай сама.

Это было похоже на бред. Но Анна знала — Ева не бредила. Она передавала последние, самые важные активы.

— Почему вы делаете это для меня? — выдохнула Анна. — Я же всего лишь… материал.

Ева с трудом повернула голову. В её глазах вспыхнул последний, яростный огонь.

— Потому что ты — не материал. Ты — мой ответ. Миру, который думает, что таких, как я, больше не будет. Что сила и одиночество — это тупик. Я показываю им, что это — эволюция. И ты продолжишь это. Но по-своему. И в этом… — её голос окончательно перешёл на шёпот, — …в этом есть своя, чёрная красота. Моя жизнь не будет напрасной. Она будет… продолжена. В более совершенном виде.

Она закрыла глаза. Разговор был окончен. Анна сидела ещё долго, наблюдая, как грудь старухи едва заметно поднимается под одеялом. В её словах не было любви. Не было даже привязанности. Было холодное, стратегическое признание: ты — лучшее, что я смогла создать. Мой главный проект.

Возвращаясь в свою комнату, Анна чувствовала, как границы внутри неё окончательно стираются. Боль Евы, её потери, её чудовищный выбор — всё это становилось частью её собственной биографии. Она больше не заимствовала прошлое. Она его наследовала. Со всеми его травмами, пустотами и той страшной свободой, которая рождалась из отказа от всего человеческого.

Она подошла к зеркалу. Смотрела на своё лицо — лицо женщины, которая знает цену всему и готова платить её снова и снова. В её глазах больше не было вопроса. Был ответ. Тот самый, который завещала ей Ева.

Теперь она знала последний секрет. Знала, что одиночество — не побочный эффект власти. Это её суть. И это знание больше не пугало. Оно давало силу. Потому что, если ты одинок по определению, то и терять тебе нечего. А значит, можно идти до конца.

Она ложилась спать, и её последней мыслью перед сном был не образ матери, а образ той самой, неизвестной дочери Евы. Девочки с нормальной жизнью. И Анна вдруг поймала себя на мысли, что завидует ей. Не той жизни, а самому факту неведения. А потом эта зависть превратилась в нечто иное — в понимание, что теперь она сама стала и матерью, и ребёнком в этой чудовищной цепи преемственности. И её долг — не повторить ошибку Евы. Её долг — превзойти её. Даже в жестокости. Особенно в жестокости.

Стена сомнений рухнула. Впереди была только прямая, тёмная дорога к трону. И Анна была готова идти по ней, не оглядываясь.

Глава 15: Финал и начало

День начался с тишины. Не той привычной, технологичной тишины бункера, а тяжёлой, густой, давящей. Воздух словно выкачали из коридоров. Когда за Анной пришли, это были не обычные охранники, а сам Марк Волков и двое мужчин в тёмных костюмах, чьи лица ничего не выражали. Ни слова. Лишь кивок: «За вами».

Анна поняла. У неё не спросили, готова ли она. Готовность была единственной валютой, которую она имела здесь право иметь.

Она надела тот самый серый тренировочный костюм — не парадное облачение, а свою вторую кожу за эти месяцы. Не стала поправлять волосы. Пошла за ними, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в висках тяжёлым, ровным стуком. Это был не страх. Это была собранность. Все детали, все знания, вся боль — всё спрессовалось внутри в плотный, холодный шар.

В апартаментах пахло не только лекарствами, но и чем-то новым — запахом тления, сладковатым и неумолимым. Ева лежала на кровати, и казалось, что жизнь уже почти покинула это иссохшее тело. Но глаза — тёмные, выгоревшие угли — были открыты. Они встретили Анну и приковали её к месту.

Сиделка и доктор молча вышли. Остались они вдвоём. И Волков, замерший у стены, как тень.

— Подойди, — прошептала Ева. Голос был едва слышен, обрывок звука.

Анна подошла. Встала у изголовья. Смотрела на лицо, которое было теперь и чужим, и до боли знакомым. На морщины-трещины, на запавшие виски, на тонкие, бескровные губы. Это была карта страны, которую ей предстояло завоевать.

— Посмотри в зеркало, — сказала Ева, и её взгляд скользнул к большой, затемнённой панели на стене, которая могла стать зеркалом. — Кого ты видишь?

Анна медленно повернула голову. Панель ожила, отразив её. Она видела не своё лицо. Видела маску, созданную Львом, кость, подправленную доктором Артуром, взгляд, выкованный страхом и болью. Видела Еву Орлову в зените её публичной силы. И в глубине этих чужих глаз видела тень — свою собственную, Анну, которая сжималась, тая, как последний кусочек льда на горячей сковороде.

Она не ответила.

— Теперь это твоё лицо, — продолжила Ева, и в её голосе внезапно прорвалась странная, хриплая сила. — Моя работа закончена. Я вылепила тебя из глины отчаяния и амбиции. Я вдохнула в тебя свой яд и свою мудрость. Я отдала тебе свою боль, чтобы твоя стала острее. — Она перевела дух, и это было похоже на скрип ржавых петель. — Твоя… начинается. Не будь дублёром. Дублёр боится тени оригинала. Не будь наследницей по бумаге. Наследница — это пассив. Будь преемницей. Той, кто берёт жезл не потому, что его передали, а потому что он её. Её по праву силы. По праву понимания. По праву… одиночества.

Она замолчала, и казалось, вот-вот погаснет. Но нет. Она собрала последние крохи энергии.

— Будь лучше. Будь сильнее. Не повторяй моих ошибок… совершай свои. Более изящные. Более беспощадные. Пусть они боятся тебя больше, чем боялись меня. Пусть твоё имя будет не тенью моего, а новой тенью, которая накроет всё.

Её рука, страшная, костлявая, с синими прожилками, дрожа поднялась с одеяла. Она не потянулась к Анне. Она просто указала на неё. Палец-кость, обтянутый пергаментной кожей.

— Помни. Сила — в отсутствии. В пустоте. Но пустота… она съедает изнутри. Ты поймёшь. Потом. Когда останешься одна в этой комнате, только… в другой. И тогда… вспомнишь меня. И простишь. Или нет. Неважно.

Рука упала. Глаза Евы оставались открытыми, но взгляд их ушёл куда-то внутрь, в прошлое, к тому самому Льву, к той девочке, отданной на чужую сторону света, к первым миллионам, пахнущим не деньгами, а свободой.

Анна стояла. Не шелохнувшись. Она ждала последнего вздоха, последнего хрипа. Но смерть пришла тихо. Просто свет в этих невероятных, выгоревших глазах медленно погас. Как будто кто-то выключил последнюю лампочку в огромном, пустом доме. И осталась только оболочка. Важная, страшная, но пустая.

Наступила тишина. Глубокая, абсолютная. Даже мониторы, казалось, затаили свои писки.

Анна не плакала. Не чувствовала ни облегчения, ни горя. Она чувствовала тяжесть. Как будто на её плечи с тихим стуком опустилась невидимая мантия. Не корона. Мантия. Тяжёлая, ледяная, сотканная из ответственности, одиночества и той самой пустоты, о которой говорила Ева.

Она медленно выдохнула. И этот выдох был первым действием новой эпохи.

Она повернулась к Марку Волкову. Он стоял, опустив глаза, в позе слуги, ожидающего распоряжений от нового господина.

— Ева Викторовна Орлова скончалась, — произнесла Анна. Её голос звучал в гробовой тишине чётко, ровно, без тени дрожи. Он был чужим. Он был её.

Волков поднял на неё взгляд. В нём мелькнула тень старой привычки — оценить, проанализировать. Но он быстро погасил её, опустив голову в почтительном кивке.

— Да, — просто сказал он. — Что прикажете?

«Что прикажете?» Не «что будем делать?». Не «как вам?». Прикажете.

Анна окинула взглядом комнату: тело на кровати, Волкова, тёмное зеркало, в котором отражалась она — строгая, бледная, незнакомая. Она сделала шаг от кровати. Её движения были плавными, выверенными. Она больше не думала о походке. Она просто шла.

— Проинформируйте совет директоров и ключевых акционеров по заранее согласованному протоколу, — сказала она, проходя мимо Волкова к выходу. — Организуйте медицинское освидетельствование и подготовьте всё для закрытой церемонии. Никакой публичности. Никакой прессы. Я появлюсь на первом официальном совещании через семьдесят два часа. До того времени я не доступна. Все текущие вопросы — решайте на своём уровне. Доклады — в письменном виде. Всё.

Она вышла в коридор, не оглянувшись на тело. Охранники у двери, видевшие, как она вошла Анной (пусть и переделанной), а выходит… кем-то другим, инстинктивно выпрямились, отведя взгляд.

Анна шла по коридору к лифту. Стены, давившие на неё все эти месяцы, теперь казались просто стенами. Она была не пленницей в лабиринте. Она была его хозяйкой. Минотавр мёртв. Теперь лабиринт принадлежал ей.

В лифте она снова встретила своё отражение в полированной стали дверей. Женщина с холодным, нечитаемым лицом. В её глазах не было победы. Была принятая судьба. Тяжёлая, невероятно тяжёлая. Но её.

Лифт доставил её не в её старую капсулу, а на уровень выше — в личные покои Евы, которые отныне были её покоями. Комната была больше, с настоящим окном (затемнённым), с камином (в котором никогда не горел огонь), с просторным кабинетом.

Она подошла к окну, дала команду системе. Затемнение медленно исчезло. За стеклом был ночной сад, подсвеченный фонарями. Тени. Те самые, о которых говорила Ева.

Она стояла, глядя в эту тьму. Сзади, у двери, замер в почтительной позе Волков, ожидая дальнейших указаний.

Анна не оборачивалась. Она смотрела на свои отражение, наложенное на тени деревьев. Одна тень. Одна.

Пустота, предсказанная Евой, уже начинала заполнять её изнутри. Но это была не пассивная пустота утраты. Это была активная, волевая пустота власти. Место, откуда будут исходить приказы. Место, где живёт холодный, беспристрастный расчёт.

Она медленно повернулась. Взгляд её упал на Волкова.

— Марк Семёнович. — Она сделала паузу. — Приготовьте всё по «протоколу перехода». Завтра начинаем работу. Настоящую.

Он поклонился, глубже, чем когда-либо, и бесшумно вышел.

Дверь закрылась. Анна осталась одна. В комнате, которая теперь была её. В жизни, которая теперь была её. С лицом, которое теперь было её.

Она подошла к большому, пустующему столу и положила на него ладони. Просто стояла так, чувствуя холод полированного дерева. Ева была права. Работа была закончена. Теперь начиналась её работа. Работа по удержанию всего, что ей завещали. И по превращению этого наследства во что-то новое. Во что-то своё. Пусть даже для этого придётся стать холоднее, беспощаднее и одинокее, чем та, что лежала теперь внизу, на постели, окончательно уйдя в свою, последнюю тень.

Учитель умер. Ученица стала мастером. А мастер знает: самое сложное — не научиться ремеслу. Самое сложное — нести его бремя. И теперь это бремя лежало на её плечах. И она, в первый раз за долгие месяцы, почувствовала не его тяжесть, а его… форму. Форму, которая наконец-то подошла ей идеально.

Глава 16: Первая команда

Семьдесят два часа оказались не отдыхом, а тонкой, напряжённой работой по переключению передач. Мир за стенами особняка, не зная о смерти божества, продолжал вращаться по инерции. Но внутри кокона уже шли тектонические сдвиги.

Марк Волков, из служителя тайны, превратился в первого министра новой власти. Он появлялся у Анны в кабинете трижды в день с папками, планшетами и тем же бесстрастным лицом, в котором теперь, однако, читалась оттенок новой, осторожной почтительности. Он докладывал, а она слушала. И задавала вопросы. Не те, что задавала бы Анна, актриса, входящая в роль. Те, что задавала бы Ева, хозяин, оценивающий состояние своих владений.

— Состояние совета директоров, — докладывал Волков, глядя в свой планшет. — Все официальные коммуникации, как и предписано протоколом, ведутся от лица Евы Викторовны через доверенных лиц. Формально — она продолжает лечение в условиях строгой конфиденциальности. Неформально — паника, слухи и активный зондаж достигли пика. Отсутствие любых признаков жизни, даже в цифровом пространстве, их пугает.

Он сделал паузу, пролистывая информацию.

— Ключевая фигура — Семён Игнатьевич Лопатин, председатель совета. Он не верит в «лечение». Он подозревает худшее. И пытается этим воспользоваться. На ближайшем внеочередном заседании через три дня стоит вопрос о расширении угольного департамента и инвестициях в новое месторождение в Кузбассе. Проект инициирован им. Ева Викторовна до последнего откладывала решение, изучая риски. Лопатин теперь требует экстренного созыва совета под предлогом «оперативного управления в период временной нетрудоспособности основного акционера». Его цель — провести голосование в её отсутствие и закрепить за советом право принимать ключевые решения. Фактически, он готовится к мягкому перевороту, создавая прецедент.

Волков поднял глаза на Анну.

— Его последний запрос ко мне звучал так: «Марк Семёнович, мы все понимаем, что ситуация критическая. Ева Викторовна не появлялась и не выходила на связь два месяца. Мы не можем парализовать работу холдинга. Если она не может или не хочет дать указания, совет должен взять на себя ответственность. Кто будет представлять её интересы на голосовании? Вы? Или мы действуем по уставу?». Он намекает, что если «интересы» не будут представлены, он объявит о её фактической недееспособности и возьмёт бразды правления в свои руки. Он проверяет, жива ли она вообще, и если нет — кто скрывает её смерть и почему.

Анна слушала, и теперь картина обрела истинную остроту. Это была не просто борьба за проект. Это была проверка на прочность всей их аферы. Лопатин учуял кровь. Если он усомнится в том, что Ева жива, он начнёт расследование. И тогда всё — проект, её новая личность, всё — рухнет. Её появление через семьдесят два часа должно было не просто утвердить её власть. Оно должно было развеять любые сомнения в том, что Ева Орлова жива и полностью контролирует ситуацию. И её реакция сейчас должна была быть не ответом подчинённого, а реакцией самой Евы.

— Его позиция по углю принципиальна? — уточнила Анна, её голос был ледяным.

— И то, и другое, — ответил Волков. — Лопатин имеет долю в углепромышленном холдинге-партнёре. Для него лично проект выгоден. Но для него, как для политика, это идеальный предлог, чтобы раскачать лодку. Если он протолкнёт это решение против воли «молчащей» Евы, он покажет всему совету, что у руля никого нет. Его авторитет взлетит до небес. Следующим шагом будет требование медицинского освидетельствования Евы Викторовны или официального объявления о передаче полномочий. Мы окажемся в глухой обороне.

Анна медленно кивнула. Шахматная партия стала смертельной. Лопатин подошёл к самой границе тайны и тыкал в неё палкой. Её ход должен был быть не просто сильным. Он должен был быть сокрушающе уверенным, таким, чтобы отбросить Лопатина и всех его сторонников назад, в тень, заставив их усомниться в своих подозрениях.

— Досье на Лопатина. Личное. Всё, — приказала она. — не только слабости. Его финансовые потоки, связанные с этим угольным холдингом. Любые нарушения, даже мелкие, в отчётности его дочерних предприятий. Его союзники в совете и их уязвимости. И подготовьте проект письма. От имени Евы Викторовны. Лопатину лично.

— Содержание? — спросил Волков, его пальцы уже парили над планшетом.

— Кратко. Сухо. «Семён Игнатьевич. Вашу озабоченность делами холдинга разделяю. Вопрос по Кузбассу будет рассмотрен мной лично на совете. Ваше рвение, граничащее с нетерпением, замечено. Рекомендую направить энергию на аудит расходов вашего департамента за последний квартал. Предоставьте отчёт мне до заседания. Для ясности». — Анна сделала паузу. — И добавьте внизу её личную, цифровую подпись. Ту, что используется для внутренних, самых важных распоряжений.

Волков чуть не выронил планшет. Личная подпись Евы, которую она применяла раз в году, была неприкосновенным символом её живой воли. Её использование сейчас — это была не коммуникация. Это был выстрел. Он означал: я не только жива, я слежу за каждым вашим шагом, и я уже вижу грязь на ваших ботинках. И прошу вас отчитаться за неё прежде, чем лезть в мои дела.

— Это… очень сильный ход, — осторожно заметил он.

— Это единственный ход, — поправила Анна. — Он должен понять, что за его попыткой раскачать лодку последует не туманная угроза, а конкретный, болезненный удар по его самому больному месту — его кошельку и репутации. Он отступит, чтобы перегруппироваться. А у нас будет три дня, чтобы подготовить его полный разгром на самом совете.

Она чувствовала, как азарт холодной волной поднимается внутри. Это была её первая настоящая битва. И она должна была выиграть её не силой крика, а силой безмолвной, абсолютной уверенности. Силой, которую излучала только одна женщина в этом мире. И теперь эта сила была её.

Следующий вопрос был неприятнее.

— Семьи, — сказал Волков, понизив голос. — Те, что были у предыдущих… кандидатов. Ветрова. Иванова. Одна требует разъяснений, другая — денег. Угрожают обратиться в прессу.

— Иванова в клинике в Швейцарии. Каков её статус? — спросила Анна, и её собственный спокойный тон удивил её саму.

— Стабилен. Неизлечим. Амнезия полная. Контакт невозможен.

— Значит, у семьи нет доказательств, кроме исчезновения. С ними можно договориться. Предложить единовременную выплату. В размере… — она быстро прикинула в уме цифры из досье о доходах семьи, — в размере, который в пять раз превышает их совокупный годовой доход. С условием пожизненного молчания и отъезда из страны. Жесткий NDA. Если откажутся… — она посмотрела на Волкова. Он встретил её взгляд и медленно кивнул. Обоим было ясно, что стоит за этим «если».

— С Ветровой проще, — продолжил Волков. — «Несчастный случай» был оформлен безупречно. Но есть брат. Алкоголик. Шантажирует. Просит не деньги, а место смотрителя на одном из наших удалённых объектов.

— Предложить деньги, — отрезала Анна. — Как и первой семье. И наблюдайте. Если откажется от денег и будет настаивать на должности — значит, им кто-то управляет. Кто-то, кто хочет внедрить своего человека. Нейтрализуйте. Аккуратно.

Она отдавала эти приказы, и внутри не было ни содрогания, ни сомнения. Была холодная ясность. Эти люди были угрозами системе. Систему нужно было защищать. Она и была теперь системой.

Потом был корпоративный конфликт. Два вице-президента, Петров и Соколов, устроили войну за контроль над новым IT-департаментом. Информация, добытая Дмитрием-профайлером, показывала: Петров подставляет Соколова, сливая данные конкурентам. Соколов в ответ готовит компромат о любовнице Петрова, которая оказалась связана с кибермошенниками.

— Глупо, — сказала Анна, выслушав. — Они тратят ресурсы на внутреннюю войну, ослабляя общую структуру.

— Классическая ситуация, — заметил Волков. — Ева Викторовна обычно давала им сожрать друг друга и забирала остатки.

— Неэффективно, — возразила Анна. — Мы теряем время и таланты. Нужно перенаправить агрессию. Петров амбициозен, но слеп в оценке людей. Дайте ему «случайно» узнать, что его любовница — двойной агент, работающий на Соколова. Он в ярости обрушится на него с такой силой, что Соколов не устоит. А когда Петров, окрылённый победой, придёт ко мне за похвалой… мы предъявим ему доказательства его собственных сливов. И предложим тихо уйти с почётной отставкой. Департамент возглавит нейтральный технократ, которого я выберу сама.

Волков снова посмотрел на неё с тем же смешанным чувством — уважения и лёгкой тревоги.

— Это… нестандартно.

— Это эффективно, — поправила она. — Мы получаем лояльного технократа, избавляемся от двух склочных интриганов и отправляем сигнал остальным: внутренние войны будут караться не победой одной из сторон, а стиранием обеих. Это дисциплинирует лучше.

Он молча записывал. Она чувствовала, как её слова, её решения обретают плоть, становятся реальностью, которая изменит жизни десятков, сотен людей. И эта мысль не пугала. Она опьяняла своей ответственностью.

Вечером, оставшись одна, она подошла к зеркалу в своей новой спальне. Глядела на отражение. Искала в нём Анну. Ту, что боялась, что скучала по матери, что ненавидела Еву. Её не было. Была женщина с холодными глазами и сжатыми губами. Женщина, которая только что приказала, по сути, разрушить жизнь двум людям и купить молчание других. Женщина, в чьих руках теперь была судьба империи.

«Сила — в отсутствии», — прошептала она слова Евы. Отсутствии чего? Сострадания? Сомнений? Или просто отсутствии себя, той старой себя?

Она повернулась от зеркала. Ей не нужно было себя искать. Себя больше не существовало. Существовала функция. Воля. Преемница.

Она села за стол и открыла планшет. Первым делом нашла тот самый файл, на который намекала Ева. «КГ-03». Он был не в основном архиве, а в личной, зашифрованной папке Евы, доступ к которой Волков, видимо, ещё не перенёс. Анна ввела пароль — дату рождения той самой, отданной дочери. Папка открылась.

Внутри не было компромата или финансовых схем. Там был один-единственный файл. Видеозапись. Ева, ещё более молодая, чем на всех известных кадрах, лет сорока, сидела в кабинете, похожем на этот. Она смотрела прямо в камеру.

«Если ты смотришь это, значит, я мертва, а ты — та, кто занял моё место. Значит, мой выбор был верен. Этот файл — мой последний подарок. Не деньги. Не власть. Свободу выбора. Внутри этой папки — цифровые ключи. От всего. От офшоров, о которых не знает даже Марк. От аварийных протоколов, которые могут стереть все данные проекта. И… координаты. Той самой, единственной чистой точки в моей жизни. Моей дочери. Я никогда не искала её. Но я оставила тебе возможность это сделать. Или нет. Решай сама. Это — твоё право. Право не быть моей тенью до конца. Хотя… кто знает».

Запись оборвалась. Анна сидела неподвижно, глядя на тёмный экран. Свобода выбора. Последняя, изощрённая ловушка или последний акт искупления? Дочь Евы. Живой человек, не знающий о своём прошлом. Ключи от офшоров. Аварийный стоп-кран.

Она закрыла папку. Не стала ничего копировать, ничего проверять. Не сейчас. Сейчас была Первая Команда. Были решения, которые нельзя было откладывать. Была империя, которую нужно было вести вперёд.

Но в глубине души, в той самой пустоте, которую она начала заполнять, теперь зияла новая, странная трещина. Не слабость. Нет. Возможность. Которая была, пожалуй, страшнее любой угрозы. Потому что она напоминала, что у неё, у этого нового холодного существа, всё ещё может быть выбор. И это было самым пугающим наследием из всех, что оставила ей умирающая миллиардерша.

Глава 17: Наследница

Письмо с личной подписью Евы Орловой сработало как удар электрошокера. Как доложил Волков, Лопатин, получив его, отменил все свои встречи и на сутки замолчал. В совете поползли слухи: «Орлова выходит на связь. Она в ярости. Лопатин попал под раздачу». Атмосфера сменилась с панически-агрессивной на напряжённо-выжидательную. Теперь все ждали заседания.

День Икс. Подготовка Анны была тотальной. Лев работал над её гримом с особым тщанием — сегодня нельзя было допустить ни малейшей погрешности, ни намёка на «недомогание». Костюм — тёмно-синий, почти чёрный костюм-фрак с острыми плечами, создающий архитектурный, почти готический силуэт. Причёска — та самая, безупречная седая волна. Никаких украшений, кроме часов. Её лицо в зеркале было маской абсолютной, ледяной невозмутимости. Но внутри клокотала не энергия, а тихая, холодная ярость. Ярость хищницы, чью территорию посмели оспорить.

Её привезли в штаб-квартиру тем же путём, но на этот раз провели не в зал заседаний, а в личный кабинет Евы на верхнем этаже — то самое святилище, куда не ступала нога постороннего годами. Здесь она должна была провести двадцать минут, «просматривая документы», перед тем как спуститься в зал. Это была часть спектакля: она не приезжала на совещание. Она снисходила к нему из своих покоев.

Кабинет был огромным, с панорамным видом на Москву. Всё здесь, от массивного стола из чёрного дерева до абстрактной скульптуры в углу, кричало о безраздельной власти. Анна прошла к столу, но не села. Она подошла к окну, положила ладони на холодное стекло и смотрела на город, лежащий у её ног. В этом жесте была не созерцательность, а присвоение. «Это всё теперь моё. И я пришла это забрать».

Ровно в назначенное время она вышла из кабинета. Её шаги по коридору к лифту, а потом по мраморному холлу перед залом заседаний были отмерены, полны нечеловеческого спокойствия. Охранники у дверей застыли по струнке. Секретарь, увидев её, побледнел и чуть не выронил папку.

Дверь в зал открылась. И снова — мгновенная, гробовая тишина. Но на этот раз она была иной. Не тишиной шока от неожиданного появления. Это была тишина страха. Страха перед живой легендой, которая вопреки всем слухам была здесь, во плоти, и её взгляд, скользнувший по лицам собравшихся, был острее лезвия.

Анна прошла к своему креслу во главе стола. Не садясь, она обвела зал тем самым, миндалевидным взглядом, останавливаясь на каждом чуть дольше, чем было удобно. На Лопатине, который сидел справа от её места. Он старался не смотреть, изучая бумаги, но его скула нервно дёргалась.

— Начинаем, — произнесла она. Голос был низким, ровным, без намёка на хрипоту или слабость. Это был голос полного, безраздельного контроля. — Пункт первый. Отчёт председателя совета, Семёна Игнатьевича Лопатина, о текущем положении дел. Кратко.

Лопатин вздрогнул, будто его ударили током. Он поднял голову, попытался собраться.

— Ева Викторовна… мы рады вас видеть. Надеемся, ваше здоровье…

— Мое здоровье не является предметом обсуждения совета, — холодно перебила она. — Отчёт. У вас есть три минуты.

Это был публичный хлыст. Лопатин, покраснев, начал что-то бормотать о стабильных показателях, о сложностях на азиатских рынках. Он путался, сбивался. Анна слушала, не меняя выражения лица. Когда три минуты истекли, она без церемоний перевела взгляд на финансового директора.

— Цифры по кварталу. Исключив манипуляции с валютными курсами в департаменте Лопатина. — Она сделала акцент на его фамилии, и в зале кто-то тихо ахнул.

Финансовый директор, получив заранее подготовленные Волковым данные, зачитал скорректированные, менее радужные цифры. Разница была очевидна. Лопатин побледнел.

— Объясните расхождение, Семён Игнатьевич, — сказала Анна, поворачиваясь к нему. Её тон был не обвиняющим, а интересующимся, как учёный рассматривает странный, нежизнеспособный образец под микроскопом.

— Это… техническая погрешность, временные факторы… — залепетал он.

— Временные факторы в размере трёх процентов прибыли вашего департамента, — уточнила она. — Которые странным образом совпадают с периодом вашей повышенной активности по лоббированию угольного проекта. Интересное совпадение. Не находите?

Она не ждала ответа. Она уже переключилась на повестку.

— Пункт второй. Проект «Кузбасс-2». — Она открыла перед собой папку. — Я изучила расчёты. Они основаны на устаревших данных о себестоимости и игнорируют вступающие в силу с нового года экологические штрафы Евросоюза на импорт угля. Более того, — она подняла глаза на Лопатина, — в финансовой модели заложена комиссия посреднической фирмы «Сибинтер», которая, как показывают данные нашего юридического отдела, на 40% принадлежит офшору, связанному с вашим зятем. Вы предлагали совету инвестировать в проект, который не только убыточен, но и, по сути, является схемой по выводу средств?

В зале повисла тишина, которую можно было резать. Лопатин пытался что-то сказать, но из его горла вырывались только хриплые звуки. Он был разоблачён публично, с леденящей, убийственной точностью.

— Советую вам сосредоточиться на аудите собственного департамента, как я и просила в своём письме, — продолжила Анна, закрывая папку. Её голос снова стал ровным, деловым. — До предоставления вами полного, чистого отчёта и отстранения всех причастных от оперативной работы, я снимаю вопрос «Кузбасс-2» с повестки. Навсегда. Голосование не требуется. Следующий пункт.

Она продолжила вести совещание: утвердила одно, отклонила другое, задавала точные, неудобные вопросы другим директорам, показывая, что ни одна деталь не ускользнула от её внимания. Она была не председательствующим. Она была владыкой, вернувшимся, чтобы навести порядок в своих владениях. И её методы были безжалостны: не крик, не угрозы, а холодное, публичное уничтожение авторитета самого влиятельного из сомневающихся.

Когда заседание закончилось, Лопатин выбежал из зала первым, не глядя ни на кого. Остальные расходились молча, потрясённые, бросая на Анну украдкой взгляды, полные животного страха. Не перед её гневом — перед её всевидящим холодом. Она доказала им, что Ева Орлова не только жива. Она стала ещё более опасной, более проницательной, более беспощадной.

Анна последней покинула зал. В лифте, глядя на своё отражение в полированных стенках, она не чувствовала триумфа. Чувствовала утверждение. Как будто невидимая корона, которую она носила все эти недели, наконец обрела вес и села на голову как влитая. Её власть перестала быть теоретической. Она прошла первое, самое страшное испытание на прочность и не треснула. Она выдержала.

Вернувшись в особняк, она прошла прямо в кабинет. Волков ждал её с докладом.

— Потрясающе, — сказал он, и в его голосе впервые зазвучало нечто, кроме служебного тона. Не восхищение даже. Признание. — Лопатин сломлен. Он уже подал заявление об отпуске по состоянию здоровья. Остальные в шоке. Никто не сомневается. Это была… чистая работа Евы Викторовны. Только, возможно, более виртуозная.

Анна кивнула, подходя к окну. Она смотрела уже не на город, а на тёмный сад.

— Она учила меня, что сила — в отсутствии привязанностей. В пустоте. Сегодня я поняла, — сказала она тихо, больше себе, чем Волкову, — что сила — ещё и в присутствии. В твоём абсолютном, неоспоримом присутствии в комнате. В том, что ты заполняешь собой всё пространство, не оставляя места ни для чьих сомнений, амбиций или страха. Кроме страха перед тобой.

Она повернулась к Волкову.

— Распустите слух. Что Ева Викторовна вернулась к работе. Что она провела чистку. И что это только начало. Пусть боятся. Пусть гадают. Пусть готовятся.

Волков поклонился и вышел. Анна осталась одна. Она подошла к портрету Евы, висевшему на стене — тому самому, каноническому. Смотрела на эти пронзительные глаза, на эту скептическую улыбку. И впервые не чувствовала к женщине на портрете ни ненависти, ни зависти. Только странную, ледяную благодарность.

Учитель умер. Ученица стала мастером. И мастер понял, что главное оружие — не копия оригинала. Главное оружие — это эволюция. Стать не тенью, а новой, более совершенной формой хищника. И сегодня она сделала первый шаг в этом новом качестве. Не как дублёр. Не как наследница по бумаге. Как Преемница. Та, кто взял жезл и показал всем, что умеет им пользоваться лучше прежней владелицы.

Она потянулась к планшету, на котором лежала та самая, засекреченная папка «КГ-03» с ключами и координатами. Ещё нет, подумала она. Сейчас не время для личных тайн или сантиментов. Сейчас время укреплять власть. А тайны… тайны могут подождать. Они никуда не денутся. Как и та самая, единственная чистая точка в наследстве Евы. Возможно, когда-нибудь она к ней вернётся. А возможно, и нет. Ведь у неё, у новой хозяйки лабиринта, теперь были свои, чёрные, безупречные правила игры.

Глава 18: Цена короны

Власть, как выяснила Анна, была не статичным состоянием, а процессом. Бесконечным, изматывающим процессом подавления мелких восстаний, латания прорех, перенаправления агрессии и холодного, методичного укрепления своей позиции. Лопатин был нейтрализован, но его место тут же стало вакансией, на которое претендовали другие. Она проводила долгие часы в кабинете, просматривая отчёты, встречаясь с Волковым, отдавая распоряжения. Грим стал её второй кожей, костюмы — доспехами. Она почти перестала видеть своё настоящее лицо.

Но иногда, поздно ночью, когда особняк затихал, а тени в саду за окном становились особенно густыми, призрак старой жизни тихо стучался в дверь. Не в виде слёз или тоски. В виде простой, человеческой потребности в прикосновении. Не в сексе — тело было слишком усталым и слишком отчуждённым от себя для этого. А в простом, тёплом контакте. В разговоре, где не нужно было взвешивать каждое слово. В смехе, который не был бы кривой, скептической усмешкой.

Именно тогда она решилась на риск. Через сложную цепочку подставных номеров и анонимных аккаунтов, используя методы, которым научил её Дмитрий-профайлер для слежки за другими, она вышла на связь с ним. С Николаем. Её бывшим. Тот самым, с которым она рассталась незадолго до предложения Волкова, потому что их отношения разбивались о её безнадёжность и его здоровый, простой прагматизм. Он был архитектором, жил обычной жизнью: проекты, друзья, походы в горы по выходным. Мир, который казался теперь невероятно далёким, как сон.

Она написала ему с фейкового аккаунта, представившись старой знакомой по институту, которая хотела бы встретиться. Он, удивлённый, но не заподозрив подвоха (кто станет подделываться под Анну?), согласился.

Встречу она назначила в маленьком, неприметном кафе на другом конце города, в рабочем районе, где её никто не мог узнать. Она приехала на такси, в простой одежде и в больших темных очках, грим был минимальным, лишь слегка сглаживающим новые черты. Она была похожа на строгую, уставшую бизнес-леди, но не на икону.

Николай ждал её у столика. Увидев её, он широко улыбнулся той самой, открытой, незамысловатой улыбкой, которую она забыла. Но улыбка замерла, не достигнув глаз. Он смотрел на неё, и в его взгляде промелькнуло замешательство.

— Ань? Боже, это правда ты? Ты так… изменилась.

Они сели. Заказали кофе. Первые минуты были неловкими. Он рассказывал о своей работе, о том, что женился (сердце Анны, к её удивлению, не дрогнуло), что ждёт ребёнка. Она слушала, кивала, задавала вопросы. Играла роль старой подруги, которой просто интересно. Но внутри её душило отчаяние. Она смотрела на его руки — знакомые, с мозолями от карандаша и мышки, на его лицо — немного полнее, с новыми морщинками у глаз от смеха. Это была жизнь. Настоящая, простая, неидеальная. Та самая, от которой она сбежала, продавшись за иллюзию могущества.

— А ты? — наконец спросил он, отпивая кофе. — Где пропадала? Пропала как сквозь землю. Мама твоя… я слышал, что… прости.

— Да, — коротко ответила она. — Она умерла.

— Мне жаль. А ты… ты выглядишь… я не знаю. Успешной? Но какой-то… другой. Что случилось, Ань?

В его голосе звучала искренняя тревога. Не деловая оценка, не подсчёт рисков. Простая человеческая забота. От этого ком подкатил к горлу.

— Я нашла работу. Очень особенную, — сказала она, глядя в чашку. — Требует полной отдачи. И… полного перевоплощения.

— Это про то, что ты актриса? — он попытался пошутить, но шутка не удалась.

— В каком-то смысле, — она подняла на него глаза. И увидела, как он всматривается в её лицо, в новый разрез глаз, в высокие скулы. — Ник, скажи честно. Я… я очень изменилась?

Он помолчал, изучая её.

— Да. Очень. Ты будто… закаменела. Раньше в тебе была какая-то… нервность, понял? Ты вся была как натянутая струна. А теперь… ты как будто из мрамора. Красиво, страшно и… холодно. Что они с тобой сделали?

«Они»? Он уловил. Уловил, что это не её выбор, а что-то с ней сделали. Его проницательность обожгла её.

— Ничего, — она отвела взгляд. — Я сама. Это был мой выбор.

— Выбор стать такой? — его голос стал тише. — Ань, я помню тебя. Ты могла злиться, могла быть циничной, но в тебе всегда было… тепло. Оно куда делось?

Куда делось? Оно было сожжено в топке амбиций, растворено в ледяной воле Евы, похоронено вместе с матерью. Его не было. Осталась только пустота, которую она теперь называла силой.

— Оно… не нужно, — выдохнула она. — В моём новом мире оно только мешает.

Он откинулся на спинку стула, и в его глазах появилось нечто, от чего ей стало физически больно. Сожаление. Не о том, что они расстались. О ней. О том, что стало с той девушкой, которую он когда-то любил.

— И что, этот новый мир тебе нравится больше? Ты счастлива там?

Вопрос повис в воздухе. Счастлива? Она управляла империей. Её боялись. Её уважали. Она могла одним словом изменить судьбы тысяч. Но счастлива?

— Счастье — это для детей и дураков, Ник. Есть эффективность. Есть контроль. Есть власть.

— И одиночество, — тихо добавил он. — Вижу это по тебе. Ты одна. Даже сидя здесь со мной, ты одна. Ты отгородилась таким толстым стеклом, что тебя даже не разглядеть.

Он попал в самую точку. И от этой точности ей захотелось либо закричать, либо разбить эту чашку с кофе. Но она не сделала ни того, ни другого. Она просто сидела, сохраняя на лице то самое, мраморное выражение.

— Мне пора, — сказала она, поднимаясь. — Было приятно повидаться.

Он встал вместе с ней. Смотрел на неё, и в его взгляде уже не было сожаления. Была ясность. Грустная, но ясная.

— Ань… что бы там ни было… береги себя. Хотя бы ту часть, которую ещё можно сберечь. Если она ещё есть.

Он не пытался обнять её. Просто кивнул и остался стоять у стола, пока она, не оглядываясь, выходила из кафе. Она знала, что видит его в последний раз. И он это знал.

В машине, по пути назад в свою золотую клетку-крепость, она смотрела на вечерний город, на огни в окнах обычных квартир, где люди жили, любили, ссорились, радовались мелочам. Она больше не принадлежала этому миру. Она была изгнана в своё королевство холода. Добровольно.

Возвращение в особняк было возвращением в свою истинную кожу. Она сняла простую одежду, приняла душ, смывая с себя запах кафе и призрак нормальности. Потом села перед зеркалом и стала наносить вечерний крем на лицо, которое всё меньше напоминало ей что-то родное.

Она думала о словах Николая. «Что они с тобой сделали?» Они ничего не сделали. Они только показали дверь. А она вошла в неё сама. Они дали ей инструменты, а она выстроила из себя эту ледяную крепость. И теперь, глядя на своё отражение, она понимала, что обратного пути нет. Даже если бы она захотела, она не смогла бы снова стать той Аней. Та Анна умерла. Вместе с матерью, вместе с надеждами, вместе со способностью доверять и быть уязвимой.

Цена короны оказалась выше, чем она думала. Это была не сумма денег, не годы изоляции. Это была она сама. Вся. Её прошлое, её настоящее, её будущее как человека. Всё было обменено на право сидеть во главе стола, отдавать приказы и смотреть, как другие боятся тебя.

И самое страшное было в том, что, сидя одна в своей огромной, тихой спальне, она осознавала: даже если бы ей предложили вернуть всё назад прямо сейчас… она, возможно, отказалась бы. Потому что сила, даже такая одинокая и холодная, была наркотиком, от которого уже не могла отказаться. Пустота, о которой говорила Ева, уже не пугала. Она стала домом.

Учитель был прав. Она поняла. И в этом понимании не было трагедии. Было горькое, окончательное принятие. Она заплатила по счёту. И теперь корона, хоть и была ледяной, сидела на её голове идеально. Потому что под ней уже не было живого, тёплого тела. Была только высеченная из гранита воля новой хозяйки лабиринта. И лабиринт этот был бесконечен.

Глава 19: Ева 2.0

Прошёл год. Год, измерявшийся не сменами сезонов за затемнёнными окнами, а квартальными отчётами, поглощениями конкурентов, тихими отставками и громкими назначениями. Анна — нет, уже не Анна, а Ева Викторовна для всех, кроме неё самой в самые редкие мгновения рефлексии, — больше не просто поддерживала иллюзию. Она активно перестраивала империю под себя.

Первым делом она провела ребрендинг. Логотип холдинга, громоздкий и пафосный, сменился на строгий, почти минималистичный знак — два переплетённых серебристых кольца, символизирующих преемственность и бесконечность. Слоган «Надёжность и традиции» уступил место холодному и амбициозному «Эволюция эффективности». Это был не косметический ремонт. Это была декларация о намерениях.

Затем она затеяла то, от чего всегда воздерживалась сама Ева: рискованный, инновационный проект. Не в традиционных для холдинга отраслях вроде сырья или недвижимости, а в области квантовых вычислений и искусственного интеллекта для моделирования финансовых рынков. Она выкупила за бесценок полуразорённый стартап, наняла талантливых, голодных учёных, которых игнорировали гиганты, и вложила в них колоссальные, ничем не гарантированные ресурсы. Совет директоров был в ужасе. Волков представлял ей отчёты о «запредельных рисках». Но она настаивала.

— Ева Викторовна никогда не пошла бы на такой риск, — как-то осторожно заметил Волков, представляя очередной прогноз убытков.

— Ева Викторовна боялась будущего, потому что её сила была в прошлом, — парировала она, не отрываясь от графика. — Моя сила — в том, что у меня нет прошлого. Только будущее, которое я создаю. Они боятся неопределённости. Я живу в ней. Это моя естественная среда.

Её стиль управления тоже изменился. Она была менее импульсивна, чем оригинальная Ева, но более методична. Она не кричала. Она задавала вопросы. Один. Два. Три. Каждый следующий — острее предыдущего, пока подчинённый не запутывался в собственных цифрах и не признавал ошибку. Это был садизм высшей пробы, и он ломал людей куда эффективнее истерик. Она научилась использовать не только страх, но и амбиции. Она создавала внутри холдинга конкурирующие группы, сталкивала их лбами над одним проектом, а потом принимала лучшее из двух решений, отбрасывая проигравших без сожаления. Это держало всех в тонусе.

Она также начала планомерную чистку старой гвардии — людей Евы, которые смотрели на неё с подозрением, ловили на микро-несоответствиях, шептались в кулуарах. Она не увольняла их грубо. Она создавала для них невыносимые условия: ставила невыполнимые KPI, окружала своими людьми, выявляла малейшие промахи. Они уходили сами, с «почётными отставками», сохраняя лицо, но прекрасно понимая, что их вынудили. Их места занимали молодые, талантливые, преданные лично ей. Она строила свою команду. Не команду Орловой. Свою.

Пресса, разумеется, писала. «Орлова, пережившая себя: новая жизнь легенды». «Феникс из пепла: как Ева Орлова меняет правила игры в свои… семьдесят?». «Тихая революция: что стоит за ребрендингом империи Орловой?». Журналисты ловили каждое её редкое появление, анализировали каждое слово, восхищались её «неувядающей энергией» и «прорывным мышлением». Они не видели подмены. Они видели эволюцию бренда. И это было высшим триумфом проекта. Она стала не просто удачной заменой. Она стала улучшенной версией.

Однажды вечером, просматривая одну из таких статей на огромном экране в своём кабинете, она почувствовала не гордость, а горькую, ледяную усмешку. Они восхищались призраком. Призраком, который был умнее, хитрее и опаснее оригинала. Она пережила не Орлову. Она её поглотила. Переварила её опыт, её методы, её боль и выдала на-гора новый продукт — Ева 2.0. Беспристрастная, цифровая, лишённая старых сантиментов и страхов.

Но в этой победе была и своя чёрная ирония. Чем успешнее она становилась как Ева Орлова, тем дальше в небытие уходила Анна. Та Анна, которая когда-то мечтала не о власти, а о признании. Не о контроле над рынками, а о простом человеческом счастье. Иногда, в самые тихие ночи, ей казалось, что она слышит где-то глубоко внутри слабый, жалобный писк — последний звук утопающей собственной души. Но она научилась заглушать его. Шумом триллионов проходящих через холдинг рублей. Гулкой тишиной пустого особняка. Холодным ветром, дующим с вершин, на которых она теперь обитала в одиночестве.

Она встала из-за стола и подошла к окну. Вид был другим. Она переехала из старого особняка в новую, ещё более охраняемую резиденцию, построенную по её проекту — стекло и бетон, парящая над землёй коробка, больше похожая на космический корабль или крипту. Отсюда был виден весь город, покорно лежащий внизу, мерцающий миллионами огней, ни один из которых не горел для неё.

Она поймала себя на мысли, что даже не помнит, как пахнет дождь на улице. Она всегда была внутри. В машине с тонированными стёклами, в лифте, в офисе, в этой стеклянной гробнице. Её мир сузился до размеров экранов, отчётов и зеркал, в которых смотрело на неё чужое, идеальное лицо.

Она была лучше оригинала. Сильнее. Умнее. Эффективнее. Но заплатила за это ту же цену, о которой та шептала ей перед смертью. Цену абсолютного одиночества. Только теперь одиночество это было не выстраданным, а технологичным. Оно было встроено в систему, как абсолютная звукоизоляция. Она была совершенной машиной для управления реальностью. Но машины не чувствуют.

Она отвернулась от окна. На столе лежала папка с первыми обнадёживающими результатами от квантового проекта. Риск начинал окупаться. Ещё одна победа. Ещё один шаг вперёд по дороге, ведущей в никуда. Или ведущей к чему-то такому, что сама старая Ева даже не могла себе представить.

Учительница умерла, оставив после себя не просто ученицу. Она оставила после себя монстра собственного производства. Монстра, который превзошёл создателя. И теперь этот монстр смотрел в бездну будущего, и в его холодных глазах не было ни страха, ни сожаления. Только бесконечный, ненасытный голод к новым победам. Потому что только в моменты этих побед, в акте управления судьбами и цифрами, она на секунду чувствовала что-то, отдалённо напоминающее жизнь. Всё остальное было тишиной. И тишина эта, как выяснилось, была громче любого триумфа.

Глава 20: Зеркальный зал

Новая резиденция — «Кристалл» — была спроектирована как воплощение абсолютного контроля. Цельные стены из умного стекла могли за считанные секунды стать матовыми или превратиться в гигантские экраны. Системы жизнеобеспечения и безопасности работали автономно, их монотонное жужжание стало новым звуковым фоном, заменившим тишину подземелья. Анна, вернее, Ева Викторовна (она уже почти перестала делать мысленные поправки), стояла перед панорамным окном своей личной гостиной на верхнем этаже. За стеклом, на закате, раскинулся искусственный японский сад, каждое дерево и камень в котором были размещены с математической точностью. Ничего живого, ничего непредсказуемого.

Она вернулась с напряжённого закрытого саммита, где её, «воскресшую» Орлову, с почтительным любопытством разглядывали главы государств и такие же, как она, хищники глобального капитала. Она держалась безупречно. Её шутки были отточенными, её аргументы — убийственными, её молчание — весомым. Она была не гостем. Она была игроком. Игроком самого высокого уровня. И это приносило своё, странное, пустое удовлетворение.

Именно в этот момент, когда она наконец сбросила жёсткие лодочки и позволила себе пять минут полной тишины, её планшет подал сдержанный, но настойчивый сигнал. Не через Волкова. Прямой доступ. К этому каналу имели доступ считанные люди, и все они знали, что беспокоить её без крайней нужды — себе дороже.

На экране было лицо службы безопасности. Глава, человек по фамилии Громов, с каменным лицом.

— Ева Викторовна. На внешнем периметре задержана девушка. Представилась журналисткой независимого издания. При попытке досмотреть сумку оказала сопротивление. У неё британский паспорт на имя Элеонора «Элла» Стоун (Eleanor "Ella" Stone). Но при задержании она назвалась Еленой. И показала документы, подтверждающие, что она проходила процесс смены имени в Великобритании год назад. Сейчас она официально — Елена Сорокина. У неё также есть распечатка старой записи из закрытого московского архива ЗАГС о рождении девочки Елены в 1998 году, сданной в дом малютки. Мать в записи не указана. И фотография. Вас и некой женщины. Она требует встречи с вами. Утверждает, что речь идёт о вопросах наследства.

Лёд пробежал по спине. Не страх. Острый, холодный интерес. «Елена Сорокина». Фамилия ничего не говорила. Но «вопросы наследства» и «старая фотография» сложились в единственно возможную комбинацию. Дочь. Та самая, чистая точка. Координаты из файла «КГ-03».

Анна-Ева не дрогнула.

— Доставьте её в зелёную гостиную. Через десять минут. Обыскать. Оставить её вещи под сигнализацией. Никаких записывающих устройств. Сами — за дверью.

Десять минут она провела не перед зеркалом, а за своим столом, просматривая всё, что система безопасности успела наскрести о Елене Сорокиной за эти минуты. Двадцать четыре года. Студентка магистратуры по искусствоведению в Лондоне. Приёмные родители — успешные адвокаты, погибли в авиакатастрофе два года назад. Живёт на наследство и небольшую стипендию. В соцсетях — фото выставок, путешествий, друзей. Нормальная жизнь. До сегодняшнего дня.

Когда Анна вошла в зелёную гостиную — комнату с живыми растениями и мягким светом, единственное место в «Кристалле», где было что-то, напоминающее уют, — девушка уже ждала. Она сидела на краю кресла, прямая, с тщательно скрываемой дрожью в сцепленных на коленях пальцах. Она была красива не броской красотой, а какой-то внутренней ясностью. У неё были тёмные, как у Евы, глаза, но в них не было ни её стали, ни её пустоты. В них были страх, решимость и… недоумение. А ещё — она была до боли похожа на ту самую, молодую Еву с архивных фотографий, только без налёта голодной жестокости.

Анна остановилась в нескольких шагах. Изучала.

— Елена? — её голос прозвучал ровно, без эмоций.

— Да. — Девушка встала. Её голос дрожал чуть сильнее, чем пальцы. — Ева Викторовна… я…

— Откуда фотография? — перебила Анна, опускаясь в кресло напротив.

Девушка, смущённая, достала из кармана (её сумку забрали) потрёпанную, ламинированную фотокарточку. Анна взяла её. На снимке — молодая Ева Орлова, лет двадцати пяти, смотрит не в кадр, а куда-то в сторону, с выражением, в котором читалась и нежность, и мука. Рядом с ней — женщина, лицо которой было засвечено бликом, но поза, наклон головы… Анна узнала. Это была та самая женщина, которой отдали ребёнка. Приёмная мать Елены. На обороте — дата и три слова, выведенные знакомым, жёстким почерком: «Моя единственная ошибка».

— Её нашли среди вещей моей… приёмной матери, после её смерти, — тихо сказала Елена. — Сначала я не придала значения. Потом… начала искать. Узнала историю Евы Орловой. Сравнила даты. Задала вопросы… тем, кто устраивал усыновление. Очень давно, через сложные цепи. Ответы были уклончивыми, но… складывалась картина. Я не уверена на сто процентов, но… я думаю, вы… вы моя биологическая мать.

Она произнесла это не с надеждой, а с вызовом. Как будто бросала обвинение.

Анна положила фотографию на стол между ними.

— Предположим, это так. Что вы хотите? Денег? Признания? Места в совете директоров?

— Я хочу правды! — вспыхнула девушка, и в её глазах блеснули слёзы. — Я хочу знать, почему? Почему отдали? Кто мой отец? И… — она сделала шаг вперёд, — …и что это за игра? Вы… вы не похожи на ту женщину с фотографии. Вы похожи на её… на её тень. На статую. Что с вами случилось?

Вопрос был не про деньги. Он был про суть. И он бил в самую незащищённую точку. Потому что Анна и сама не знала, кто она. Оборотень? Наследница? Узник?

— Со мной ничего не случилось, — холодно ответила Анна. — Я стала той, кем должна была стать. А вы… вы получили то, что я для вас хотела. Нормальную жизнь. Без этого. — Она обвела рукой комнату, жестом включив всю свою ледяную вселенную.

— Без чего? Без денег? Без власти? Или без… души? — Елена смотрела на неё с таким смешанным чувством ужаса и жалости, что Анне захотелось встать и уйти. Но она не двинулась с места. Это была самая опасная и самая важная встреча в её новой жизни.

— Вы ничего не понимаете, — сказала Анна, и в её голосе впервые зазвучала усталость, не игровая, а настоящая. — Вы выросли в тепле. У вас были выбор, любовь, будущее. У меня не было выбора. У меня был только голод. Голод по тому, чтобы меня наконец увидели. И я заплатила за это всем. Всем, что у меня было. В том числе… возможностью быть для кого-то матерью.

Она говорила от лица Евы. Но в этих словах была и её, Аннина, правда. Правда о том, как её собственную мать она хоронила в образе чужой женщины.

— А теперь… теперь вы хотите вернуть себе эту возможность? — спросила Елена, и её голос дрогнул.

— Нет, — твёрдо ответила Анна. — Возврата нет. Есть только движение вперёд. Вы пришли сюда не за материнской любовью. Вы пришли за чем-то другому. За справедливостью? За местью? За местом под солнцем в моей империи?

Девушка молчала, сжимая кулаки. Она была уязвима, как Анна много лет назад. И так же опасна. Потому что уязвимость, помноженная на боль и непонимание, — самый взрывоопасный коктейль.

— Я не знаю, зачем пришла, — наконец выдохнула она. — Может, просто чтобы увидеть. Понять.

— И что ты поняла? — спросила Анна, и в этот раз она опустила формальное «вы».

Елена подняла на неё глаза. Слёзы высохли, осталась только ясность.

— Что вы… одиноки. И что вы построили эту… эту красивую, страшную тюрьму, чтобы в ней спрятаться. От той боли, что на той фотографии. И, наверное… от боли, которую причинили мне, даже не зная меня.

Анна почувствовала, как внутри что-то сдвигается. Не прорывается. Сдвигается, как тектоническая плита. Это была правда. Горькая, чистая правда, которую не смог бы сказать никто другой.

— У мира есть два типа людей, — произнесла Анна голосом, который навсегда стал её. Голосом не Евы, не Анны, а того, кто сидел перед ней. — Те, кого используют. И те, кто использует. Вы стоите на пороге. Вы можете уйти отсюда с чеком, который обеспечит вас на всю жизнь. И забыть обо всём. Продолжить свою «нормальную» жизнь. Или… — она сделала паузу, — …или вы можете попробовать понять этот мир. Научиться в нём жить. Не как жертва, не как просительница. Как равная. Или как преемница.

Она увидела, как в глазах Елены мелькнула искра. Не жадность. Не страх. Любопытство. То самое, хищное любопытство, которое когда-то разожгла в Анне сама Ева. Девушка увидела не просто холодную старую женщину. Она увидела силу. Тайну. Лабиринт. И её, как и Анну когда-то, потянуло заглянуть внутрь.

— Чему вы могли бы меня научить? — тихо спросила Елена.

— Всему. Или ничему. Это будет ваш выбор, — ответила Анна. — Но если вы решите войти, назад пути не будет. Ваша нормальная жизнь кончится. Навсегда. Вы станете частью этой тени.

Она встала, давая понять, что разговор окончен.

— Подумайте. Ваши вещи вернут у выхода. Марк Волков предоставит вам все контакты. Решайте. Но помните: это не семья. Это — сделка.

Она вышла из гостиной, оставив девушку одну среди безмолвных растений. Возвращаясь в свой кабинет, Анна чувствовала странное спокойствие. Круг замкнулся. Ева когда-то отдала дочь, чтобы спасти её от своего мира. Теперь Анна-Ева предлагала ей войти в этот мир добровольно. Это был не акт жестокости. Это был акт признания. Признания в том, что сила, одиночество и пустота — это не проклятие, а наследственная черта. И что, возможно, в этой девушке, с её смесью уязвимости и дерзости, она увидела того, кто сможет однажды пройти по этому лезвию лучше, чем она сама. Или кто сломается, как предыдущие кандидатки. Риск был колоссальным. Но игра стоила свеч.

Она подошла к окну. Ночь полностью вступила в свои права. В отражении в тёмном стекле она видела себя — одинокую правительницу в стеклянной крепости. И где-то там, внизу, в зелёной гостиной, сидела девушка, в чьих глазах только что вспыхнул тот самый, знакомый огонь. Огонь, с которого всё началось.

Проект «Ева» был завершён. Но его эхо, его чёрное зеркало, только что отразило новый образ. Эволюция не закончилась. Она только что породила новую, непредсказуемую ветвь. И Анна, глядя в ночь, впервые за долгое время почувствовала не тяжесть короны, а её вес. Настоящий, живой вес ответственности за то, что она только что запустила. Была ли это ошибка, как когда-то для Евы? Или единственно возможный путь вперёд? Пока не ясно. Но игра продолжалась. И в этой игре она была уже не пешкой, не королевой, а самим игроком, готовым бросить кости снова.

Эпилог

Спустя пять лет.

Вертолёт «Агуста Вестланд» без опознавательных знаков рассекал свинцовую пелену облаков над швейцарскими Альпами. В салоне, в кресле из мягчайшей кожи, сидела женщина. Её лицо, сохранившее ту же строгую, отточенную красоту, казалось, почти не изменилось за эти годы. Лишь у внешних уголков глаз легли две новые, едва заметные линии — не от смеха, а от привычки щуриться, оценивая горизонт. Она смотрела не на роскошь салона, а на планшет, где сводились итоги последней, тихой финансовой войны, стёршей с карты конкурента из Гонконга. Операция прошла безупречно.

Рядом с ней, в аналогичном кресле, сидела другая. Елена. Её двадцать девять лет выглядели иначе. Детская ясность в глазах сменилась сфокусированной, проницательной остротой. Её тёмные волосы были коротко и безупречно стрижены, на ней был безукоризненный, но менее аскетичный, чем у наставницы, костюм. Она молча изучала тот же отчёт, изредка задавая тихие, точные вопросы, на которые получала такие же краткие, исчерпывающие ответы. Между ними не было материнской нежности. Было взаимное, безоговорочное профессиональное признание. И сложная, невысказанная паутина доверия, выкованная годами жесточайших уроков, проверок и совместно пройденных кризисов.

Вертолёт начал снижение, направляясь к частному терминалу в Цюрихе. Анна — имя «Ева Викторовна» теперь звучало в её голове безо всякой внутренней поправки — отложила планшет.

— Напоминаю, цель визита — подписание окончательных документов по фонду «Новый Ренессанс». Никаких отклонений от программы. Твой анализ по потенциальным лазейкам в уставе я получила. Хорошая работа. Но не переигрывай на встрече. Твоя роль — наблюдатель и наследующий интерес. Пока.

— Поняла, — кивнула Елена, и в её взгляде мелькнула тень той самой, первой улыбки-усмешки, которую Анна когда-то отрабатывала перед зеркалом. Она научилась. И научилась блестяще.

Час спустя их кортеж, бесшумный и неприметный, скользил по чистым улицам. Внезапно Анна отдала тихий приказ водителю. Машина свернула с маршрута и через несколько минут остановилась у массивных, но неброских ворот частной клиники «Вальдхайм». Не той, где когда-то содержалась Иванова. Другой. Более старой, более респектабельной и ещё более закрытой.

— Ждите, — сказала Анна Елене, выходя из машины одна. Охранник у ворот, получив по внутренней связи её имя (не настоящее, конечно, а одно из многих), почтительно распахнул калитку.

Её провели не в главное здание, а в уединённый коттедж, утопающий в хвое на склоне холма. В гостиной, у камина, в котором потрескивали настоящие дрова, сидела пожилая женщина. Доктор Ильза Майер. Та самая, что тридцать лет назад организовала усыновление для Евы Орловой. Её лицо, испещрённое морщинами, было спокойным и умным.

— Вы пришли, — сказала она по-немецки, не выражая удивления. — Я думала, вы придёте раньше. Или не придёте никогда.

— На всё своё время, — ответила Анна на безупречном немецком, садясь в кресло напротив. — Вы получали переводы?

— Регулярно и щедро. Благодаря им наш хоспис для неизлечимо больных детей работает. Спасибо.

— Не за что. Это была часть договора. Другая часть — информация.

Доктор Майер вздохнула, глядя на огонь.

— Она умерла две недели назад. Тихо, во сне. Болезнь Альцгеймера. Последние годы она ничего не помнила. Ни своего имени, ни того, кем была. Для неё это, наверное, было милостью.

Она говорила о другой. О «Кандидатке Б». Об Анастасии Ивановой. Той, чья судьба когда-то так испугала Анну. Чей призрак преследовал её все эти годы.

— Она ни в чём не нуждалась? — спросила Анна, и её голос был лишён эмоций, но в нём была чёткость, требовавшая такой же чёткости в ответ.

— В лучшем уходе. В безопасности. В покое. Всё, как было оговорено. До конца.

Анна кивнула. Неудобная страница истории была окончательно перевёрнута. Последний долг перед призраком Евы — выполнен. Теперь цепь была разорвана. От прошлого остались только она, империя… и Елена.

— Благодарю вас, доктор Майер, — она встала. — Переводы продолжатся.

Она вышла в холодный альпийский воздух. Сосны пахли смолой и вечностью. Она сделала несколько глубоких вдохов, не ощущая холода. Её тело, как и разум, было идеально защищено от внешних воздействий.

Возвращаясь к машине, она увидела Елену, наблюдавшую за ней через тонированное стекло. Девушка ничего не спрашивала. Она просто видела. И понимала, что только что произошло нечто из тех «закрытых дел», о которых не докладывают в советах директоров.

Дорога до отеля прошла в молчании. Лишь когда они поднимались в свой пентхаус, Елена тихо спросила:

— Это было необходимо?

— Да, — коротко ответила Анна, не оборачиваясь. — Чтобы идти вперёд, нужно хоронить мёртвых. Даже если они давно умерли для всех, кроме твоей совести.

Вечером, стоя на огромной террасе отеля с видом на освещённый Цюрих и тёмные воды озера, Анна чувствовала не облегчение, а окончательную, абсолютную свободу. Свободу не от обязательств, а от прошлого. От призраков Евы, от страха повторить судьбу предыдущих. Она была последней. И единственной. Империя была прочной, её власть — неоспоримой. Рядом росла та, кто, возможно, однажды сменит её. Но это был уже вопрос далёкого будущего и тщательно просчитанных рисков.

Она была больше не дублёром. Не наследницей. Она была источником. Источником решений, воли, той самой чёрной энергии, что двигала мирами. И она приняла эту роль всем своим существом. Одиночество больше не было наказанием. Оно было пространством, в котором она существовала. Как рыба в воде. Как хищник в своём ареале.

Она посмотрела на отражение в тёмном стекле панорамного окна. Видела себя — ту, кем стала. И чуть сзади, в глубине комнаты, силуэт Елены, изучающей город в бинокль ночного видения — не из любопытства, а оценивая систему освещения и потенциальные уязвимости.

Уголки губ Анны дрогнули в подобии улыбки. Не счастливой. Уместной. Проект «Ева» не просто удался. Он вышел за рамки замысла. Он создал не копию, не тень. Он создал новую реальность. И она, стоя на краю этой реальности, глядя в бездну ночи и собственного могущества, не чувствовала головокружения.

Она чувствовала только твёрдую почву под ногами. Почву, которую построила себе сама. Из обломков чужой жизни, своей боли и несгибаемой воли. И теперь эта почва простиралась до самого горизонта.

Она повернулась от окна. Дела ждали.

— Елена, — произнесла она. Голос прозвучал в тишине комнаты ясно и властно. — Завтра в восемь утра — брифинг. Готовь свои тезисы по слиянию с химическим гигантом. Я хочу видеть не только цифры. Я хочу видеть психологические портреты всех членов их семей. Всё, что может стать рычагом.

— Уже готово, — отозвалась Елена, не отрываясь от бинокля. — Пришлю вам за час до встречи.

Анна кивнула. Игра продолжалась. И в этой игре у неё теперь был не просто шахматный компьютер. У неё был достойный партнёр. А значит, игра стала только интереснее.

Она сделала последний глоток ледяной воды из хрустального бокала и шагнула из полумрака террасы в ярко освещённую гостиную, к столу, заваленному документами. Тень от её фигуры, чёткая и длинная, легла на пол, накрыв собой половину комнаты. Но это была уже не тень Евы Орловой.

Это была её собственная тень. И она была такой же беспощадной, одинокой и абсолютной, как и та, что её отбросила.