Проект « Колыбель»

Проект «Колыбель»

Из личных записей Ларисы Макаровны Трошской, старшего научного сотрудника НИИ-13

12 ноября 1942 года.

Снег. Бесконечный, безмолвный саван, укрывший сибирскую тайгу. Он падает и падает, заметая следы тех, кто еще вчера был жив, и тех, кого уже нет. Здесь, в сердцевине этой ледяной пустыни, вдали от грохота фронтов и отчаянных сводок Информбюро, мы ведем свою, невидимую войну. Войну за будущее, как говорит Сергей Матвеевич Павловский, директор нашего «учреждения». Учреждение… Какое стерильное, казенное слово для места, где человеческая душа выворачивается наизнанку, где страх становится инструментом, а жизнь — расходным материалом.

Официально мы — НИИ-13, занимающийся «перспективными разработками в области генетики и биологической защиты». Ширма, достаточно плотная, чтобы скрыть истинную суть нашей работы даже от любопытных глаз внутри ведомства. Лишь немногие на самом верху знают, чем на самом деле дышит этот затерянный в глуши комплекс, возведенный по личному указу Верховного Главнокомандующего. Проект «Колыбель». Звучит почти нежно, не правда ли? Только вот колыбель эта раскачивается над бездной.

Я, Лариса Трошская, старший научный сотрудник. Мои знания в области нейрофизиологии и психофармакологии оказались здесь как нельзя кстати. Сергей Матвеевич ценит меня. Говорит, у меня «стальные нервы и острый, как скальпель, ум». Возможно. Или же я просто научилась отключать ту часть себя, которая еще способна содрогаться от ужаса. Иначе здесь не выжить. Не выжить среди криков, застывающих на губах, среди безумия, плещущегося в расширенных зрачках, среди… смертей.

Смерти начались не сразу. Сначала была рутина. Тяжелая, изматывающая, но предсказуемая. С фронтов, со всех уголков необъятной страны, сюда, в нашу сибирскую глушь, эшелонами свозили «особенный контингент». Солдаты. Мужчины, прошедшие ад передовой, те, кто на грани жизни и смерти, в пароксизме ужаса или ярости, явил нечто… выходящее за рамки.

Помню одного, рядового Петра Незнамова. Молодой, белобрысый паренек, с виду — сущий ангел. Привезли его с Ленинградского фронта. История его была почти анекдотичной, если бы не трагический финал для его сослуживцев. Как-то ночью, после отбоя, он вскочил на нары, глаза безумные, и закричал благим матом:

— Уходить надо! Срочно! Бомба! Сюда летит, прямо на барак!

Его подняли на смех, кто-то запустил в него сапогом. Он, не говоря ни слова, выскочил из барака и бросился в лес. Через несколько минут — прямое попадание. Многих разорвало в клочья, остальные — тяжело ранены. Незнамова нашли утром, трясущегося от холода и пережитого. Обвинили в предательстве, в пособничестве фашистам. Мол, специально выдал расположение, а перед взрывом «раскаялся». Расстрел ему светил неминуемый. Но кто-то из особистов обратил внимание на странность случая, на точность «предсказания». Так он попал к нам. Павловский потирал руки: «Предвидение! Чистейшей воды! Вот он, материал!»

Или сержант Ковалев. Матерый вояка, грудь в орденах. В одном из боев, когда их танк подбили и он, контуженный, оказался один против группы немецких автоматчиков, в нем взыграла такая лютая ненависть, что, по словам выжившего свидетеля (тоже, кстати, нашего «клиента» позже), куски искореженного металла от танка сами собой поднялись в воздух и обрушились на врагов, превратив их в кровавое месиво.

— Спонтанный телекинез на фоне аффекта, — записал в его деле Павловский.

Он мечтал поставить такие способности на поток, создать батальоны невидимых бойцов, способных силой мысли крушить вражескую технику.

А был еще лейтенант Громов. Тихий, интеллигентный юноша, до войны — учитель литературы. Он мог… влиять на людей. На расстоянии. До километра, как выяснилось позже. Заставить другого человека выполнить простое действие, испытать внезапный приступ страха или, наоборот, эйфории. Его «талант» обнаружился, когда он, находясь в окружении, сумел заставить немецкого офицера отдать приказ своим солдатам сложить оружие. Их приняли за дезертиров и расстреляли свои же. Громова тоже ждал трибунал, если бы не «Колыбель». Павловский видел в нем прототип идеального диверсанта, способного сеять панику и хаос в тылу врага, не сделав ни единого выстрела.

Таких, как они, — сломленных, напуганных, не понимающих, что с ними происходит, — собирал здесь Сергей Матвеевич. Он был одержим идеей создания сверхчеловека, оружия, которое изменит ход войны. А я… я помогала ему. Мои знания, мои методики были призваны «вскрыть» эти дремлющие силы, усилить их, поставить под контроль. Или, если не получалось, констатировать «непригодность материала».

«Круги Ада» — так прозвали нашу систему отбора сами подопытные, те немногие, кто мог еще связно говорить после первого этапа. Официально это называлось «Пятиступенчатая система активации скрытых резервов организма». Звучит наукообразно, не так ли?

Первый круг. Голый человек. Ледяная вода в специальной ванне. На голову — шлем, утыканный проводами, мигающий тусклыми лампочками. Пять минут под водой. Пять минут агонии, борьбы за каждый глоток воздуха, которого нет. Мы следим за показаниями приборов. Если в мозгу испытуемого просыпается «то самое», если отчаянный ужас смерти выталкивает на поверхность скрытую силу, одна из лампочек на шлеме загорается зеленым. Это — сигнал. Значит, есть за что бороться. Если нет… если и этот первобытный страх не может пробить брешь в его обычности, он переходит дальше. Или не переходит. Иногда сердце не выдерживало.

— Естественная убыль, — спокойно комментировал Павловский.

Помню одного солдата, фамилии не запомнила, их слишком много прошло через мои руки. Он не проявил ничего на первом круге. Лампочка так и не мигнула зеленым. Его вытащили, синего, трясущегося. Павловский кивнул санитарам:

— На второй.

Второй круг. Тот же шлем. Тело, мокрое и дрожащее, крепко привязывают к деревянному стулу. Электроды на виски, на грудь, на запястья. И разряды. Короткие, злые, выбивающие крик и сознание. Мы снова ждем зеленого огонька. Иногда он вспыхивал, и тогда измученное тело отправляли в лазарет — «восстанавливать ресурс». Если нет — дальше.

Третий круг: сенсорная депривация и звуковая атака. Подопытного помещали в абсолютно темную, звуконепроницаемую камеру. На двенадцать, а то и двадцать четыре часа. Без еды, без воды. Шлем оставался на голове. А потом, внезапно, на него обрушивался шквал звуков: душераздирающие крики, искаженные голоса, скрежет металла, грохот взрывов, зловещий шепот. Все это на оглушительной громкости, прерываемое мертвой тишиной. Шлем регистрировал малейшие всплески активности в нужных нам зонах мозга. Зеленый свет — надежда. Для нас, не для него.

Четвертый круг: индуцированные галлюцинации. Инъекция. Коктейль из препаратов, разработанных в нашей лаборатории. Он вызывал ярчайшие, чудовищные галлюцинации, материализуя самые потаенные страхи испытуемого. Мы наблюдали через специальное стекло, как человек корчится, кричит, отбивается от невидимых чудовищ. Иногда в такие моменты и происходило «чудо»: предметы начинали двигаться, возникали спонтанные очаги холода или тепла. Зеленый огонек вспыхивал, как сигнал бедствия с тонущего корабля его рассудка.

Пятый круг: эмпатический контроль. Если испытуемый демонстрировал потенциал к влиянию, его ждал последний этап. Его помещали в комнату с другим человеком — обычно это был кто-то из «пустых» солдат, приговоренных к ликвидации, или просто сломленная личность. Задача — воздействовать. Вызвать эмоцию, заставить выполнить простое действие.

— Заставь его поднять руку, солдат! Заставь его заплакать! — гремел в динамике голос Павловского.

Шлем на голове испытуемого теперь не только считывал, но и пытался усилить исходящий ментальный импульс. Зеленый свет здесь был редкой наградой. Он означал появление ценнейшего актива.

Тех, кто не проходил все пять кругов, кто не зажигал спасительный (или проклятый) зеленый огонек ни на одном из этапов, ждал короткий приговор.

— Пустой. В расход.

Обычно это происходило прямо на месте. Выстрел в затылок. Экономия времени и ресурсов. Война не терпит сантиментов.

И вот, на фоне этой отлаженной машины смерти и «научных открытий», начались странности. Первым умер профессор Аронов, наш ведущий биохимик. Нашли его в лаборатории, сидящим за столом. Никаких следов насилия. Просто сидел, уставившись невидящими глазами в колбу с каким-то реактивом. Лицо искажено гримасой невыразимого ужаса. Патологоанатом, бледный как полотно, доложил Павловскому:

— Внутренние органы… Сергей Матвеевич, они словно… сгнили. За несколько часов. Я такого никогда не видел.

Через неделю — лаборантка Верочка, тихая, незаметная девушка. Ее нашли в ее комнате в общежитии. Та же картина: никаких внешних повреждений, но тело… оно будто начало разлагаться изнутри еще до наступления смерти. И тот же застывший на лице ужас.

Павловский хмурился, отдавал приказы усилить охрану, проверить запасы реактивов, провести тотальную дезинфекцию. Но все мы чувствовали — дело не в диверсии и не в случайной инфекции. Что-то другое, темное и непонятное, пришло в наш институт. Оно затаилось в коридорах и лабораториях.

А вчера утром не стало доктора Райхеля, специалиста по психотропным препаратам. Его крик разбудил полкорпуса. Когда взломали дверь, он лежал на полу, выгибаясь дугой, изо рта шла пена. Он умер на руках санитаров, не приходя в сознание. Перед смертью он что-то бормотал о «Колыбели», о том, что «оно вырвалось», что «оно придёт».

Паника — слово, запрещенное в стенах НИИ-13. Но ее ледяное дыхание уже коснулось каждого. Даже стальные нервы Павловского, казалось, дали трещину. Он стал еще более резок и подозрителен.

И вот сегодня, на экстренном совещании, он объявил:

— Из Москвы едет проверяющий. Особый отдел. Майор Парфенюк. Официальная версия — плановая инспекция мер безопасности. Неофициально… он специалист по… нестандартным ситуациям.

Майор Иван Парфенюк. Психолог и специалист по аномальным явлениям. Это прозвучало как приговор. Присутствие такого человека здесь, в святая святых проекта «Колыбель», созданного по воле Самого, под грифом «Совершенно Секретно Особой Важности», могло означать только одно: наверху что-то заподозрили. Или же… или же там знают больше, чем мы. И этот майор — не просто инспектор. Он — охотник.

Но на кого или на что он будет охотиться в стенах нашего института, где самый страшный хищник — это человек, облеченный властью и безумной идеей? И что, если настоящая угроза — это нечто, чему нет имени в человеческом языке? Нечто, рожденное нашими собственными руками в проклятой «Колыбели».

Снег за окном все падает, укрывая тайны этого места. Но я чувствую, что скоро он будет окрашен кровью. И не только кровью «расходного материала».

14 ноября 1942 года.

Майор Иван Степанович Парфенюк прибыл вчера, ближе к вечеру, когда сибирская ночь уже начала сгущать свои чернильные краски над заснеженной тайгой. Его приезд не сопровождался помпой или лишним шумом; серый, неприметный «газик» просто въехал на территорию через главный КПП, оставив за собой едва заметную колею на свежевыпавшем снегу. Из машины вышел человек, который, казалось, был соткан из того же серого, промозглого сумрака, что и окружающий его пейзаж.

Высокий, даже слишком для стандартного армейского покроя шинели, которая сидела на нем чуть мешковато, но не скрывала подтянутой, почти хищной фигуры. Лицо — будто высеченное из камня: резкие скулы, прямой, упрямый нос, плотно сжатые губы. Но самое примечательное — глаза. Светлые, почти бесцветные, они смотрели на мир с каким-то немигающим, пронзительным вниманием, словно пытались заглянуть за видимую оболочку вещей, в самую их суть. Взгляд этот был лишен эмоций, но от него становилось не по себе. Таким взглядом хирург смотрит на операционное поле, или следователь — на подозреваемого.

Павловский встречал его лично у входа в административный корпус. Сергей Матвеевич, обычно такой властный и невозмутимый, в присутствии этого молчаливого майора казался… напряженным. Он много говорил, жестикулировал, пытался улыбаться, но улыбка выходила натянутой, фальшивой. Парфенюк же больше молчал, лишь изредка вставляя короткие, по существу, вопросы, которые, казалось, били не в бровь, а в глаз.

— Майор Парфенюк, Иван Степанович, — представил его нам Павловский на наспех собранном совещании руководящего состава. — Прибыл для оказания содействия в… некоторых вопросах внутренней безопасности.

Он обвел нас тяжелым взглядом, словно предупреждая: лишних вопросов не задавать, лишнего не говорить.

Я сидела в углу, стараясь быть как можно менее заметной. Но взгляд Парфенюка на мгновение задержался на мне. Легкий кивок головы, не более. Но мне показалось, что он уже успел составить обо мне какое-то мнение. Этот человек пугал. Пугал своей непроницаемостью, своей аурой скрытой силы и знания, которое нам, простым смертным этого ада, было недоступно.

После короткого, формального совещания, где Павловский обрисовал «некоторые нештатные ситуации, связанные с переутомлением персонала на фоне тяжелых условий работы и важности выполняемых задач» (какая издевательская формулировка для тех кошмарных смертей!), Парфенюк попросил предоставить ему отдельный кабинет и полный доступ ко всем материалам, касающимся недавних «инцидентов».

— И личные дела всех сотрудников, Сергей Матвеевич, — добавил он ровным голосом, от которого у Павловского едва заметно дернулся уголок рта. — А также доступ в любые помещения института. Без ограничений.

Это было уже не просто содействие. Это был прямой вызов власти Павловского на его же территории. Но директор лишь криво усмехнулся:

— Разумеется, Иван Степанович. Мы заинтересованы в скорейшем разрешении всех вопросов. Лариса Макаровна, — он повернулся ко мне, — окажете майору всю необходимую помощь. Вы у нас человек осведомленный.

Так я стала невольной спутницей этого человека из Особого отдела. Мой кабинет временно превратился в его штаб-квартиру. Столы были завалены папками с делами, протоколами вскрытий, схемами лабораторий. Парфенюк работал методично, почти одержимо. Он часами просиживал над документами, делая какие-то пометки в своем блокноте. Его светлые глаза, казалось, не знали усталости.

Первым делом он потребовал отвезти его на места, где были найдены тела. Лаборатория Аронова. Комната Верочки. Кабинет Райхеля. Он осматривал все с невероятной дотошностью, задавал вопросы, на которые я не всегда знала ответы. Его не интересовали официальные версии. Он искал детали, несостыковки, то, что могло ускользнуть от поверхностного взгляда.

В лаборатории Аронова он долго стоял у стола, где умер профессор. На полу еще виднелись едва заметные темные пятна — следы от чего-то пролившегося, что не смогли оттереть даже наши усердные уборщицы.

— Чем он занимался в последние часы? — спросил Парфенюк, не оборачиваясь. — Какие препараты были у него на столе?

Я рассказала о последних разработках Аронова, о его попытках синтезировать вещество, стимулирующее регенерацию нервных тканей. Парфенюк слушал молча, потом подошел к стеллажу с реактивами. Его пальцы в тонких перчатках (он всегда их носил, даже в кабинете) скользили по склянкам.

— Странный беспорядок, — пробормотал он. — Словно кто-то что-то искал. Или…

От этих слов у меня по спине пробежал холодок.

Затем мы пошли в комнату Верочки. Маленькая, аскетичная каморка в общежитии. Здесь запах смерти, казалось, въелся в самые стены, несмотря на все проветривания и дезинфекцию. Парфенюк обратил внимание на расцарапанные обои у кровати.

— Она боялась, — констатировал он. — Боялась чего-то, что было здесь, в комнате. Или в ее голове.

Он присел на корточки, внимательно осматривая пол.

— Никаких следов борьбы. Только этот… всепоглощающий ужас.

Когда мы вышли из комнаты Верочки, я заметила, что лицо майора стало еще более суровым. Он явно видел больше, чем говорил.

Вечером того же дня произошел новый инцидент. Не смерть, слава богу. Но от этого не менее жуткий. Один из охранников, молодой парень по фамилии Сомов, несший дежурство в коридоре лабораторного крыла, где находился кабинет Райхеля, внезапно начал кричать. Диким, нечеловеческим голосом. Когда к нему сбежались другие охранники, Сомов бился на полу, царапая себе лицо, его глаза были вытаращены от ужаса, он кричал что-то бессвязное:

— Глаза… оно смотрит… заберите меня отсюда!

Парфенюк прибыл на место происшествия почти мгновенно, словно ждал чего-то подобного. Сомова уже скрутили и пытались привести в чувство. Майор отстранил санитаров, присел рядом с бьющимся в конвульсиях охранником. Он что-то тихо ему говорил, его голос был на удивление спокойным, почти гипнотизирующим. Постепенно Сомов затих, его тело обмякло. Он не потерял сознание, но взгляд оставался безумным.

— Что вы видели, Сомов? — мягко спросил Парфенюк.

— Оно… оно ползло по стене, — прошептал охранник, его губы дрожали. — Темное… без формы… но глаза… Боже, эти глаза! Они смотрели прямо в душу! Оно хотело… хотело меня сожрать!

Кровь тонкой струйкой стекала по его щеке из-под расцарапанных ногтями ссадин.

Парфенюк внимательно осмотрел стену, на которую указывал Сомов. Обычная, крашеная казенной серой краской стена. Ничего.

— Больше вы ничего не заметили? Запахи? Звуки?

— Холод, — прошептал Сомов. — Ледяной холод. И… и тихий смех. Будто ребенок смеется, но… злой смех.

После этого Сомова унесли в лазарет. Диагноз — острое реактивное состояние на фоне переутомления. Но я видела, как Парфенюк задумчиво потер подбородок. Он не верил в «переутомление». Как и я.

Ночью я не могла уснуть. Слова Сомова о «глазах» и «ледяном холоде» эхом отдавались в моей голове. Я вспомнила застывший ужас на лицах Аронова и Верочки, предсмертный бред Райхеля. Что это за сущность, питающаяся страхом, проникающая в сознание? И как она связана с проектом «Колыбель»? Неужели мы действительно выпустили на волю нечто, что не должны были?

Утром Парфенюк вызвал меня к себе. Он сидел за столом, перед ним лежали протоколы вскрытия Аронова и Верочки.

— Лариса Макаровна, — начал он без предисловий, — я внимательно изучил эти документы. Официальное заключение — смерть от неизвестных причин, предположительно отравление неустановленным токсином с быстрым нейропаралитическим и некротизирующим действием. Но есть детали, которые не укладываются в эту картину.

Он указал на строчку в протоколе вскрытия Аронова.

— Массивный некроз внутренних органов, особенно печени и селезенки. Ткани, по описанию патологоанатома, имели консистенцию… желе. При этом никаких следов яда, который мог бы вызвать столь стремительное и специфическое разложение, не обнаружено. То же самое у лаборантки.

Он поднял на меня свои светлые, пронзительные глаза.

— Патологоанатом упоминает о необычайной скорости трупного окоченения и последующего разложения. Буквально через несколько часов после смерти тела было трудно узнать. Это не похоже на действие известных токсинов. Это больше похоже на то, словно… словно жизненная сила была высосана из них до последней капли, а потом начался стремительный распад пустой оболочки.

Я поежилась. Его слова были слишком близки к моим собственным, потаенным мыслям.

— И еще одно, — продолжил Парфенюк. — Выражение лиц. Застывший ужас. Не просто страх смерти. А нечто большее. Словно они увидели саму преисподнюю. Вы психофизиолог, Лариса Макаровна. Вы работаете с человеческим сознанием, со страхами. Что может вызвать такую реакцию?

Я молчала, не зная, что ответить. Признаться ему в своих подозрениях о «Колыбели»? Рассказать о солдатах с паранормальными способностями, о наших жестоких экспериментах? Это было бы равносильно подписанию себе смертного приговора. Павловский не простил бы такого предательства. И НКВД тоже.

— Я знаю о специфике вашего института, Лариса Макаровна, — вдруг сказал Парфенюк, словно прочитав мои мысли. — Знаю больше, чем вы думаете. И я здесь не для того, чтобы выносить приговоры. Я здесь, чтобы остановить… это. Пока оно не вышло за пределы этих стен.

Он встал и подошел к окну. Снег все так же падал, укрывая землю белым саваном.

— Расскажите мне о проекте «Колыбель», — сказал он, не оборачиваясь. — Расскажите все. Без утайки. Это в ваших же интересах.

В его голосе не было угрозы. Скорее, усталая констатация факта. Но я знала, что выбора у меня нет. Этот человек был моей единственной надеждой. Или же он просто копал мне могилу глубже.

И я начала говорить. О Павловском и его одержимости. О солдатах, которых привозили с фронта. О Незнамове, предсказавшем бомбежку. О Ковалеве, двигавшем металл силой ненависти. О Громове, управлявшем чужой волей. О «кругах ада», через которые их прогоняли. О тех, кто не выдерживал. О горах трупов, которые списывались как «неизбежные потери в ходе экспериментальной работы».

Я рассказывала, и с каждым словом мне становилось легче и страшнее одновременно. Легче — потому что я наконец-то делилась этим невыносимым грузом. Страшнее — потому что я понимала, какую чудовищную правду открываю.

Парфенюк слушал молча, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым. Лишь когда я упомянула о пятом круге, об «эмпатическом контроле», он едва заметно кивнул.

— Кто из… испытуемых, — он тщательно подбирал слова, — демонстрировал наибольшие успехи на пятом круге? Кто обладал самой сильной способностью к ментальному воздействию?

Я задумалась. Было несколько «перспективных». Но один выделялся особо. Рядовой Алексей Морозов. Тихий, замкнутый парень, попавший сюда после того, как в состоянии аффекта заставил целую роту противника бросить оружие и сдаться в плен, просто глядя на них через бинокль. Его способности были поразительны. Он мог не просто внушать команды, он мог… играть на струнах чужой души, вызывать яркие эмоции, воспоминания, страхи. Павловский возлагал на него огромные надежды. Но Морозов был нестабилен. Иногда он впадал в глубокую депрессию, отказывался сотрудничать. А иногда его глаза горели таким недобрым огнем, что даже мне становилось жутко.

— Морозов, Алексей, — повторил Парфенюк, записывая имя в блокнот. — Где он сейчас?

— Он… он умер, — тихо сказала я. — Неделю назад. Официальная причина — сердечный приступ во время очередного эксперимента.

Но я знала, что это ложь. Я видела его тело. Оно было нетронуто. Но выражение лица… тот же невыразимый ужас, что и у Аронова, и у Верочки. И еще… вокруг его койки в изоляторе, где он содержался, воздух был ледяным. А на стенах… на стенах были едва заметные, будто выдавленные изнутри, отпечатки маленьких ладоней. Слишком маленьких для взрослого человека.

Парфенюк посмотрел на меня так, словно знал, о чем я умолчала.

— Сердечный приступ, — протянул он. — Как удобно. Нужно будет ознакомиться с его делом поближе. И с местом, где он… умер.

В этот момент в дверь постучали. Резко, требовательно. На пороге стоял бледный дежурный офицер.

— Товарищ майор! Товарищ старший научный сотрудник! Срочно! В криогенной лаборатории… там… там кровь! И крики были!

Парфенюк схватил шинель. Его лицо превратилось в ледяную маску.

— Показывайте дорогу.

Мы бежали по гулким коридорам института. Криогенная лаборатория находилась в самом дальнем крыле, там, где хранились образцы тканей и проводились эксперименты с глубокой заморозкой. Когда мы подбежали, дверь была распахнута настежь. Изнутри доносился слабый стон.

То, что мы увидели, заставило меня отшатнуться и прижать руку ко рту, чтобы сдержать рвотный позыв. Посреди лаборатории, на залитом кровью кафельном полу, лежал один из техников, Семен Глушко. Его белый халат был пропитан алым, грудь неестественно выгнута. Но самое страшное было не это. Его глаза… они были широко открыты, но в них не было ничего, кроме пустоты и застывшего безумия. А вокруг… вокруг валялись осколки разбитых колб и контейнеров. И на полу, среди кровавых луж и осколков, виднелись странные, мокрые следы. Маленькие, как от босых детских ног, но… какие-то неправильные, искаженные. Они вели от опрокинутого криогенного резервуара к телу Глушко, а потом — к вентиляционной решетке под потолком.

Парфенюк мгновенно оценил обстановку.

— Живой? — бросил он подбежавшему санитару, указывая на Глушко.

Санитар, трясущимися руками проверив пульс, отрицательно покачал головой.

— Нет, товарищ майор. Мертв. Грудина проломлена, множественные рваные раны… Будто его… будто его кто-то грыз.

Грыз. Это слово повисло в ледяном воздухе лаборатории. Парфенюк подошел к телу. Он не выказал ни страха, ни отвращения. Лишь профессиональный интерес. Он указал на раны на груди Глушко. Они были ужасны. Края рваные, неровные, словно их оставили нечеловеческие зубы. И повсюду — следы от маленьких, но невероятно сильных пальцев, впившихся в плоть.

— Это не человек, — тихо сказал Парфенюк, выпрямляясь. — Или… уже не человек.

Его взгляд метнулся к вентиляционной решетке. Она была сорвана с одной стороны.

Кровь. Ужас. И маленькие, зловещие следы. «Колыбель» действительно выпустила на волю своего питомца. И он был очень, очень голоден.

15 ноября 1942 года.

Криогенная лаборатория превратилась в филиал преисподней. Запах крови, резкий и тошнотворный, смешивался с приторным запахом озона и еще чего-то — неуловимого, чуждого, от чего волосы на затылке вставали дыбом. Тело Семена Глушко, накрытое брезентом, уже унесли, но его застывший в предсмертной агонии силуэт, казалось, навсегда отпечатался на окровавленном кафеле. Маленькие, жуткие следы, ведущие к сорванной вентиляционной решетке, были тщательно сфотографированы и замерены людьми Парфенюка — двумя хмурыми оперативниками в штатском, прибывшими вместе с ним, но до этого момента державшимися в тени.

Парфенюк действовал с холодной, почти пугающей эффективностью. Он не тратил время на эмоции. Каждый его жест, каждое слово были подчинены одной цели — докопаться до истины, какой бы чудовищной она ни была. Он лично осмотрел вентиляционную шахту, насколько это было возможно, светя внутрь мощным фонарем.

— Ушло наверх, — констатировал он, обращаясь скорее к себе, чем к нам. — Вентиляционная система расходится по всему этому крылу. И, возможно, дальше.

Павловский был бледен, но пытался сохранять хорошую мину при плохой игре.

— Диверсия! — почти выкрикнул он, когда мы вернулись в его кабинет. — Явный след вражеской агентуры! Они пытаются сорвать нашу работу, посеять панику!

Парфенюк посмотрел на него своим немигающим взглядом.

— Вражеская агентура, Сергей Матвеевич, обычно оставляет другие следы. Пули, яды, взрывчатку. А не обглоданные трупы и отпечатки детских ног, способных проломить грудную клетку взрослому мужчине.

В кабинете повисла тяжелая тишина. Павловский сдулся, как проколотый воздушный шар. Он понимал, что его версия не выдерживает никакой критики.

— Что это, Парфенюк? — наконец выдавил он, голос его был хриплым. — Что это за тварь разгуливает по моему институту?

— Пока не знаю, — ровно ответил майор. — Но я намерен это выяснить. И для этого мне нужна ваша полная кооперация. И никаких попыток скрыть или исказить информацию. Следующая смерть может быть на вашей совести. Или на вашей шее.

Последние слова прозвучали особенно веско.

Весь оставшийся день Парфенюк посвятил изучению дела Алексея Морозова. Он затребовал все записи экспериментов с его участием, все медицинские отчеты, протокол вскрытия — тот самый, фальшивый, о «сердечном приступе». Я сидела рядом, отвечая на его вопросы, и чувствовала, как ледяные пальцы страха все сильнее сжимают мое сердце. Каждая деталь, связанная с Морозовым, теперь приобретала зловещий оттенок.

— Вы сказали, — Парфенюк поднял на меня глаза от очередной папки, — что перед смертью Морозов был нестабилен. Впадал в депрессию, отказывался сотрудничать. А иногда его глаза горели недобрым огнем. Что вы имели в виду под «недобрым огнем»?

Я сглотнула. Как описать этот взгляд? Взгляд существа, заглянувшего за грань человеческого, существа, познавшего темные глубины чужого сознания и нашедшего там что-то… созвучное себе.

— Он… он становился другим, — начала я, подбирая слова. — Жестоким. Циничным. Ему доставляло удовольствие причинять боль другим во время экспериментов по эмпатическому контролю. Не физическую боль, нет. Моральную. Он мог вызвать у человека приступ панического ужаса, заставить его пережить самые страшные моменты своей жизни, просто глядя на него. И в эти моменты его глаза… они были пустыми и одновременно полными какой-то мрачной радости.

— Он наслаждался чужим страхом? — уточнил Парфенюк.

— Да, — прошептала я. — Именно так. И чем сильнее был страх жертвы, тем… сильнее становился он сам. Его способности словно подпитывались этим.

Парфенюк задумчиво постучал пальцами по столу.

— А что насчет отпечатков маленьких ладоней на стенах его изолятора? Вы упомянули об этом. В официальном отчете об этом ни слова.

Я рассказала ему то, что видела сама, когда меня вызвали констатировать смерть Морозова. Ледяной холод в камере, такой, что зуб на зуб не попадал, хотя отопление работало исправно. И эти странные, едва заметные отпечатки, словно кто-то маленький и очень сильный пытался выбраться наружу через стену. Тогда я списала это на игру воображения, на нервное напряжение. Но теперь…

— Нужно осмотреть его камеру, — решил Парфенюк. — И, если возможно, провести эксгумацию тела Морозова. Официальный протокол вскрытия меня не убеждает.

От одной мысли об эксгумации мне стало дурно. Но я понимала, что это необходимо.

Камера Морозова находилась в специальном блоке для «особо ценных» или «особо опасных» испытуемых. Маленькое помещение без окон, с тяжелой стальной дверью. Когда мы вошли, меня снова обдало волной того самого могильного холода, который я ощутила в день смерти Морозова. Парфенюк сразу обратил внимание на стены. При обычном освещении ничего не было видно. Но когда он направил на стену луч мощного фонаря под определенным углом, стали проступать они — едва заметные вмятины, действительно напоминающие отпечатки маленьких рук. Их было много, они покрывали стену хаотично, словно следы отчаянной борьбы или… или игры.

— Люминол, — коротко бросил Парфенюк одному из своих оперативников.

Через полчаса стена была обработана. И то, что мы увидели в ультрафиолетовом свете, заставило кровь застыть в жилах. Вся стена, от пола до потолка, была покрыта светящимися отпечатками. Маленькие ладошки, пальцы, иногда — целые силуэты, словно кто-то невидимый прижимался к стене, оставляя свои фантомные следы. И среди них — темные пятна, которые, как пояснил оперативник, были следами крови. Небольшие, но многочисленные.

— Чья это кровь? — хрипло спросила я.

— Возможно, его собственная, — ответил Парфенюк, не отрывая взгляда от стены. — Если он пытался… сопротивляться.

Или если «оно» питалось им постепенно, капля за каплей.

В тот же вечер, несмотря на яростное, но уже бессильное сопротивление Павловского, было принято решение об эксгумации тела Алексея Морозова. Его похоронили на небольшом, затерянном в тайге кладбище, где находили свой последний приют «отработанный материал» и сотрудники института, умершие «при исполнении».

Ночь. Мороз трещал так, что, казалось, сами звезды вот-вот расколются на ледяные осколки. Свет нескольких фонарей выхватывал из темноты разрытую могилу, сколоченный наспех гроб. Рабочие, нанятые из числа вольнонаемных, угрюмо курили в стороне, стараясь не смотреть на происходящее. Парфенюк, его оперативники, патологоанатом, вызванный из ближайшего города, и я — вот и вся похоронная команда.

Когда гроб подняли и вскрыли, даже видавший виды патологоанатом отшатнулся. Тело Морозова… оно было почти мумифицировано, несмотря на короткий срок пребывания в земле и вечную мерзлоту. Кожа, высохшая и пергаментная, обтягивала кости. Но самое страшное — выражение лица. Глаза были широко открыты, пустые глазницы, казалось, смотрели с немым укором. А рот был искажен в беззвучном крике такого первобытного ужаса, что у меня подкосились ноги.

Но это было еще не все. На шее Морозова, там, где должна была быть сонная артерия, зияла рваная рана, края которой были… будто обглоданы. И такие же следы виднелись на запястьях.

— Это не сердечный приступ, — глухо сказал патологоанатом, его голос дрожал. — Это… это похоже на то, словно из него высосали всю кровь. А потом…

Он не договорил, но мы все поняли.

Парфенюк долго молчал, глядя на останки Морозова. Его лицо было непроницаемо, но в глубине светлых глаз плескался холодный огонь.

— Оно питается, — наконец произнес он. — Питается жизненной силой. Страхом. Кровью. И оно становится сильнее.

Он повернулся ко мне.

— Лариса Макаровна, вы упоминали, что Морозов был самым сильным из ваших… телепатов. Что, если он не умер? Что, если он… трансформировался? Что, если «Колыбель» не просто высвободила нечто, а создала его из самого Морозова, из его способностей, из его страхов и жестокости?

Эта мысль была настолько чудовищной, что я не сразу смогла ее осознать. Морозов… стал этим существом? Или это существо поглотило его, использовало его как оболочку, как носителя?

— Но отпечатки… они детские, — прошептала я.

— Возможно, это его… первоначальная форма, — задумчиво произнес Парфенюк. — Или форма, которую ему легче всего принимать, чтобы проникать, оставаться незамеченным. Дети вызывают меньше подозрений, меньше страха. До поры до времени.

Той ночью я почти не спала. Кошмары терзали меня. Мне снились маленькие, ледяные руки, тянущиеся ко мне из темноты, смех ребенка, переходящий в рычание хищника, и глаза Морозова — пустые и одновременно полные мрачного торжества. Я просыпалась в холодном поту, и мне казалось, что в углах моей комнаты шевелятся тени, что кто-то наблюдает за мной. Паранойя? Или «оно» действительно чувствовало мой страх, мою причастность к его рождению?

Утром я была разбита. Но работа не ждала. Парфенюк вызвал меня и Павловского.

— Я просмотрел все материалы по проекту «Колыбель», — начал он без предисловий. — Особенно те, что касаются экспериментов с Морозовым и другими «перспективными» объектами. Ваша цель, Сергей Матвеевич, была создать оружие. Человека-убийцу, способного действовать на расстоянии силой мысли. Вы пытались вырвать эту силу, стимулировать ее страхом, болью, наркотиками. Вы играли с огнем, не понимая его природы.

Он перевел взгляд на меня.

— Лариса Макаровна, вы описывали «круги ада». Пять этапов. Расскажите мне подробнее о третьем, четвертом и пятом кругах. Особенно о тех методиках, которые применялись к Морозову. Какие препараты вы использовали? Какие образы пытались индуцировать?

Я начала рассказывать, стараясь быть максимально точной. О сенсорной депривации, когда человека на сутки запирали в полной темноте и тишине, а потом обрушивали на него шквал звуков, призванных сломать психику. О химических стимуляторах, вызывающих яркие, неконтролируемые галлюцинации. Опыты показывали, что именно на пике такого искусственно вызванного безумия у некоторых испытуемых проявлялись скрытые способности.

— На Морозове мы испытывали новый препарат, условно названный «Фантом-7», — голос мой дрожал, когда я вспоминала это. — Он должен был не просто вызывать галлюцинации, а… материализовывать их. На короткое время. Мы пытались заставить его силой мысли создавать фантомные образы, которые могли бы воздействовать на других. Первые опыты были… пугающими. В лаборатории появлялись тени, слышались шорохи, предметы двигались сами собой. Морозов после таких сеансов был истощен, но его способности росли.

— Вы пытались заставить его создать нечто из ничего? — в голосе Парфенюка слышалось плохо скрываемое недоверие. — Это уже не психология, Лариса Макаровна. Это… черная магия какая-то.

— Мы называли это «контролируемым психокинезом высшего порядка», — поправила я, хотя слова майора были ближе к истине. — Павловский верил, что если довести эту способность до совершенства, Морозов сможет создавать не просто фантомы, а… энергетические конструкты, способные убивать.

— И что же он создал в итоге? — тихо спросил Парфенюк.

Я посмотрела на него, потом на Павловского, который сидел, вжавшись в кресло, и молчал.

— Мы не знаем, — прошептала я. — Последний эксперимент с «Фантомом-7» на Морозове проводился за день до его… официальной смерти. Он был в камере один. Мы наблюдали через защитное стекло. Сначала все шло как обычно. Он вошел в транс. А потом… потом он начал кричать. Не от боли. От ужаса. Он кричал: «Оно здесь! Оно хочет войти!». Свет в лаборатории начал мигать. Аппаратура затрещала. А потом… стекло, через которое мы наблюдали, покрылось изнутри инеем. Толстым слоем, как зимой на окнах. Мы ничего не видели. Только слышали его крики. А потом… потом все стихло.

— И когда вы вошли?

— Через полчаса. Когда иней растаял. Морозов лежал на полу. Мертвый. И эти… отпечатки на стенах. И холод.

Парфенюк встал и подошел к окну. За ним простиралась все та же бескрайняя, заснеженная тайга.

— Значит, он все-таки что-то создал, — произнес он задумчиво. — Или открыл дверь для чего-то. И это «что-то» оказалось сильнее его. Оно поглотило его. И теперь оно здесь, на свободе. И оно учится. Оно становится умнее. И голоднее.

Внезапно по всему институту завыла сирена. Тревога. Резкая, пронзительная, она резала уши и заставляла сердце сжиматься от дурного предчувствия. В кабинет ворвался запыхавшийся охранник.

— Товарищ майор! Там… в жилом блоке «Б»! Нападение! Крики… много крови!

Парфенюк даже не обернулся.

— Сколько жертв? — его голос был спокоен, как лед.

— Пока не знаем… но… кажется… дети…

Дети. Это слово ударило меня, как разряд тока. В жилом блоке «Б» жили семьи некоторых научных сотрудников. Тех, кому разрешили привезти родных в эту глушь.

Парфенюк уже был у двери.

— Павловский, остаетесь здесь. Свяжитесь с внешним миром, если сможете. Запросите подкрепление. Любое. Лариса Макаровна, вы со мной. Вы знаете это место лучше, чем кто-либо.

Мы снова бежали. Но на этот раз не в лабораторию. А туда, где еще недавно звучал детский смех. Теперь оттуда доносились лишь крики ужаса и предсмертные хрипы.

15 ноября 1942 года. Продолжение.

Сирена выла, разрывая морозный воздух на части, смешиваясь с криками, которые теперь казались до ужаса близкими. Жилой блок «Б» представлял собой несколько двухэтажных деревянных бараков, утепленных на скорую руку, где ютились семьи тех немногих счастливчиков, кому руководство позволило не расставаться с близкими в этой богом забытой дыре. Теперь это «счастье» обернулось кошмаром.

Мы с Парфенюком и группой вооруженных охранников неслись по утоптанным снежным тропинкам. Я задыхалась, но не от бега. От ужаса, сдавившего грудь ледяными тисками. Дети… Если эта тварь добралась до детей…

Первое, что мы увидели, подбегая к одному из бараков, — распахнутую настежь дверь и кровавые следы на снегу, ведущие внутрь. Не маленькие, «детские» отпечатки, которые мы видели в лаборатории, а широкие, размазанные полосы, словно кого-то волокли. Изнутри доносился нечеловеческий визг, прерываемый глухими ударами и… тихим, булькающим смехом. Смехом, от которого стыла кровь.

Парфенюк жестом приказал охранникам рассредоточиться и быть готовыми. Он сам, с пистолетом в руке, шагнул к двери. Я, дрожа всем телом, последовала за ним. То, что предстало нашим глазам, было сценой из самого жуткого ночного кошмара.

Небольшая общая комната была разгромлена. Мебель перевернута, на стенах — бурые брызги. На полу, в лужах крови, лежали тела. Мужчина и женщина, видимо, родители. Их лица были искажены гримасами невыразимого ужаса, а тела… тела были разорваны с чудовищной силой. Но самое страшное было в углу.

Там, прижавшись к стене, сидела маленькая девочка, лет пяти-шести. Ее светлые волосы были спутаны и запачканы кровью. Платьице разорвано. Она не плакала. Она… смеялась. Тихим, булькающим смехом, тем самым, что мы слышали снаружи. А перед ней, на полу, лежал изуродованный труп еще одного охранника, видимо, одного из первых, кто прибежал на крики. Его оружие валялось рядом.

— Машенька… — прошептала я, узнав дочь одного из наших инженеров, Николая Петрова.

Девочка медленно повернула голову. И я закричала. Ее глаза… это были не глаза Машеньки. Они были пустыми, черными, как угли, и в них горел тот самый недобрый, хищный огонь, который я видела у Морозова. Изо рта девочки тонкой струйкой текла кровь.

— Она… это не она! — выдохнул один из охранников, пятясь назад.

— Не стрелять! — резко приказал Парфенюк. Он медленно двинулся вперед, не сводя глаз с девочки. — Машенька, — его голос был на удивление спокоен, почти ласков. — Что здесь произошло? Кто это сделал?

Девочка хихикнула.

— Мы играли, — пропела она тоненьким, искаженным голоском. — Они не хотели играть. Теперь они спят.

Она указала маленькой, запачканной кровью ручкой на тела родителей.

В этот момент из соседней комнаты донесся еще один крик, полный боли и отчаяния, и тут же оборвался.

Парфенюк мгновенно среагировал.

— Двое со мной! Остальные — блокировать выходы! Никого не выпускать и не впускать!

Мы ворвались в соседнюю комнату. Это была детская. И здесь тоже царил хаос. На полу, рядом с разбросанными игрушками, лежал еще один труп — жена инженера Петрова, мать Машеньки. А над ней… над ней склонилось нечто.

Оно было похоже на ребенка, мальчика лет семи, но его конечности были неестественно тонкими, кожа — мертвенно-бледной, почти прозрачной, так что виднелись темные вены. Голова была непропорционально большой, а лицо… лица почти не было. Вместо него — гладкая поверхность, на которой выделялись лишь два огромных, черных, как смоль, глаза без зрачков и маленький, похожий на щель, рот, из которого капала кровь. Оно склонилось над женщиной и… пило. Пило ее кровь, издавая тихие, чавкающие звуки.

Один из охранников не выдержал и выстрелил. Пуля ударила тварь в спину. Оно взвизгнуло, звук был похож на скрежет металла по стеклу, и обернулось. Его черные глаза уставились на нас. В них не было боли, только холодная, нечеловеческая ярость.

— Огонь! — закричал Парфенюк.

Грянули выстрелы. Пули попадали в тварь, оставляя на ее бледной коже темные дыры, из которых сочилась не кровь, а какая-то густая, черная жижа. Но оно, казалось, не чувствовало боли. Оно двигалось с невероятной скоростью, уворачиваясь от выстрелов, его длинные, тонкие руки с острыми, как бритва, когтями мелькали в воздухе.

Один из охранников вскрикнул и упал, схватившись за горло, из которого фонтаном хлынула кровь. Тварь была на нем, ее маленький рот впился ему в шею.

Парфенюк стрелял прицельно, хладнокровно. Он целился в голову, в эти ужасные черные глаза. Тварь отскочила от убитого охранника и метнулась к стене, буквально пробежав по ней несколько шагов, как гигантское насекомое, и скрылась в проломе в потолке, ведущем на чердак.

— За мной! — крикнул Парфенюк, указывая на лестницу, ведущую наверх.

Чердак был темным и пыльным. Лучи фонарей выхватывали из мрака старую рухлядь, паутину. И следы. Мокрые, черные следы, ведущие вглубь. Мы двигались осторожно, прислушиваясь к каждому шороху. Тишина давила на уши.

Внезапно из темноты раздался тот самый булькающий смех. И на нас что-то бросилось. Не та тварь, которую мы видели внизу. А девочка. Машенька. Ее маленькое тело двигалось с нечеловеческой ловкостью и силой. Она вцепилась зубами в руку другого охранника, тот взвыл от боли.

Парфенюк ударил ее рукояткой пистолета по голове. Девочка обмякла и упала на пол. Из ее носа и рта потекла кровь. Но глаза… глаза оставались такими же черными и пустыми.

— Оно управляет ими, — прохрипел Парфенюк, оттаскивая раненого охранника. — Использует их как марионеток. Дети… они слабее, их легче подчинить.

В этот момент с потолка прямо перед нами спрыгнула та длиннорукая тварь. Ее черные глаза горели ненавистью. Она издала пронзительный визг, от которого заложило уши. И бросилась на Парфенюка.

Я застыла от ужаса, не в силах пошевелиться. Парфенюк успел выстрелить несколько раз почти в упор. Тварь отшатнулась, на ее груди появились новые дыры, из которых обильно текла черная кровь. Но она не упала. Она снова прыгнула.

И тут произошло нечто неожиданное. Раненый охранник, тот, которому Машенька прокусила руку, вдруг вскочил и с диким криком бросился на тварь, обхватив ее руками. Он был крупным, сильным мужчиной. Он повалил тварь на пол и начал ее душить, рыча от ярости и боли.

Тварь извивалась под ним, ее острые когти рвали его спину, но он не отпускал. Его лицо было искажено гримасой нечеловеческого напряжения.

— Стреляйте! — прохрипел он. — В голову! Кончайте ее!

Парфенюк прицелился. Грянул выстрел. Голова твари дернулась, и она затихла. Черная кровь растекалась по пыльному полу чердака.

Охранник медленно разжал руки и рухнул рядом. Он был мертв. Его спина была исполосована до костей. Но на его лице застыло что-то похожее на удовлетворение.

А Машенька… девочка на полу вдруг судорожно вздохнула. Чернота в ее глазах начала отступать, уступая место испуганному, детскому взгляду. Она посмотрела на нас, на свои окровавленные руки, и заплакала. Горько, безутешно.

Парфенюк осторожно подошел к ней.

— Все кончено, Машенька, — тихо сказал он. — Ты в безопасности.

Но я знала, что это не так. Никто из нас не был в безопасности.

Когда мы спустились вниз, нас ждала еще одна страшная находка. В одной из комнат, запертой изнутри, мы обнаружили инженера Петрова, отца Машеньки и мужа убитой женщины. Он повесился. На столе лежала записка, написанная дрожащей рукой:

Оно в ней. Оно забрало мою семью. Я не могу с этим жить. Простите.

Кровавая бойня в жилом блоке «Б» унесла жизни семи человек, включая двоих детей, которых тварь использовала как своих марионеток, прежде чем убить. Еще трое охранников погибли. Машеньку, единственную выжившую, но глубоко травмированную, поместили в лазарет под усиленной охраной и наблюдением.

Парфенюк был мрачнее тучи.

— Оно эволюционирует, — сказал он мне, когда мы остались одни в его временном кабинете, пропахшем табачным дымом и смертью. — Оно не просто питается. Оно научилось контролировать других. Пока только детей, их психика более податлива. Но что будет дальше? Взрослые? Солдаты?

Он подошел к карте института, развешанной на стене.

— Оно затаилось где-то здесь. Вентиляционные шахты, подвалы, заброшенные лаборатории. Оно может быть где угодно. И оно будет нападать снова. Ему нужна энергия. Ему нужен страх.

— Что мы будем делать? — спросила я, мой голос был едва слышен. Я чувствовала себя опустошенной, выжженной изнутри. Каждая новая смерть ложилась на мою совесть тяжелым камнем. Ведь это я помогала Павловскому создавать «Колыбель». Это мои знания использовались для пробуждения этих чудовищных сил.

— Мы будем охотиться, — ответил Парфенюк. Его светлые глаза холодно блеснули. — Мы найдем его логово. И мы его уничтожим. Или оно уничтожит всех нас.

Он снова посмотрел на карту.

— Павловский упомянул, что со всего фронта в сорок первом сюда сгоняли солдат с паранормальными проявлениями. Кроме Морозова, Незнамова, Ковалева, Громова… были ли еще сильные «объекты»? Кто-нибудь, кто мог бы… противостоять этому? Или кто мог бы стать новой целью для этой твари?

Я задумалась. Большинство из тех, первых, «особенных» солдат либо погибли во время экспериментов, либо были «списаны в расход» как не оправдавшие надежд. Но были и те, кто прошел «круги ада» и был признан «перспективным». Их держали в отдельном, строго охраняемом блоке. Сектор «Дельта».

— Сектор «Дельта», — сказала я. — Там содержатся те, кто проявил устойчивые способности. Их немного. Человек пять или шесть. Их готовили для… специальных операций. Но после смерти Морозова эксперименты с ними были приостановлены. Павловский боялся… повторения.

— Кто они? Какие у них способности? — быстро спросил Парфенюк.

Я начала перечислять. Был один, по фамилии Волков, пирокинетик. Мог силой мысли вызывать возгорание предметов. Опасный, неконтролируемый. Другой, Зайцев, обладал способностью к левитации, но только в состоянии сильного стресса. Была женщина, бывшая медсестра, Смирнова, которая могла… видеть ауру людей, чувствовать их болезни и эмоции. Ее считали эмпатом высшего уровня.

— И еще один, — я запнулась. — Рядовой Синицын. Его способность была самой странной и пугающей. Он мог… внушать мысли. Не просто команды, как Громов. А именно мысли, желания. Так, что человек считал их своими собственными. Он мог заставить человека полюбить или возненавидеть, радоваться или плакать. Он мог заставить человека… убить себя.

Парфенюк резко повернулся ко мне.

— Синицын? Он еще жив?

— Да, — кивнула я. — Он в Секторе «Дельта». Под усиленной охраной и постоянным медикаментозным контролем. Его считают самым опасным из всех.

— Вероятно, он и есть наша главная надежда. Или главная угроза, если тварь доберется до него первой, — пробормотал Парфенюк. — Нужно немедленно усилить охрану Сектора «Дельта». И подготовить этих… «особенных» к возможной встрече. Возможно, только они смогут дать отпор тому, что вырвалось из «Колыбели».

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Лариса Макаровна, вы пойдете со мной в Сектор «Дельта». Вы знаете этих людей. Вы знаете, как с ними говорить. И вы… вы тоже особенная. Вы выжили там, где другие ломались. Ваш страх — это тоже оружие. Если научиться им управлять.

Я не знала, что ответить. Идти в логово к людям, чью психику мы калечили годами, к людям, которые ненавидели нас всеми фибрами души? Использовать их как пушечное мясо против чудовища, которое мы сами породили? Это было за гранью.

Но я посмотрела на свои руки, все еще дрожащие. И я поняла, что Парфенюк прав. У нас не осталось выбора. Либо мы остановим это, либо оно поглотит нас всех, одного за другим, превратив этот затерянный в сибирской глуши институт в братскую могилу, укрытую вечным снегом.

16 ноября 1942 года.

Сектор «Дельта». Даже название звучало зловеще, как клеймо. Это было самое изолированное и наиболее охраняемое крыло института, настоящая тюрьма внутри тюрьмы. Двойные стальные двери, решетки на всех окнах, которые выходили в узкий, занесенный снегом внутренний двор, патрули с собаками. Здесь содержались те, чьи «таланты» были слишком сильны, слишком непредсказуемы, слишком опасны для того, чтобы их можно было держать вместе с остальным «контингентом». Здесь обитали живые бомбы замедленного действия, и мы сами создали их.

Воздух в коридорах Сектора «Дельта» был тяжелым, спертым, пропитанным запахом лекарств, дезинфекции и застарелого человеческого отчаяния. Тишина здесь была иной, чем в других частях института. Не просто отсутствие звуков, а напряженная, звенящая пустота, готовая взорваться в любой момент. Каждый шаг отдавался гулким эхом, каждый взгляд охранников, провожавших нас, был полон подозрительности и плохо скрываемого страха. Они боялись тех, кого охраняли. И правильно делали.

Парфенюк шел впереди, его фигура излучала спокойную уверенность, которая, впрочем, не обманывала меня. Я знала, что и он напряжен. Слишком многое было поставлено на карту. Я же чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Мне предстояло встретиться лицом к лицу с теми, чьи жизни я помогала ломать, чьи души я препарировала своими «научными» методами. Их боль, их ненависть — все это было и моей виной.

Нас провели в небольшую комнату для допросов, голую, с одним столом и двумя стульями. Через мутное, армированное стекло было видно смежное помещение — камеру, где находился первый из нашего списка.

— Волков, Игорь Сергеевич, — доложил начальник охраны Сектора «Дельта», капитан с усталым, измученным лицом. — Рядовой. Пирокинез. Нестабилен. Склонен к вспышкам агрессии. Находится под действием седативных препаратов.

За стеклом, на узкой койке, сидел молодой человек с всклокоченными темными волосами и лихорадочно блестящими глазами. Он раскачивался взад-вперед, что-то бормоча себе под нос. Даже сквозь стекло я чувствовала исходящую от него волну подавленной ярости.

— Отключите препараты, — приказал Парфенюк. — Мне нужно поговорить с ним, когда он будет в ясном сознании.

Начальник охраны колебался.

— Товарищ майор, это может быть опасно. Последний раз, когда ему снизили дозу, он… он поджег матрас силой мысли. Еле потушили.

— Выполняйте, — отрезал Парфенюк.

Пока Волкову вводили антидот, мы перешли к следующей камере.

— Зайцев, Петр Ильич. Сержант. Левитация. Проявляется только в состоянии острого стресса или панической атаки. В остальное время — апатия, депрессия.

Зайцев сидел на полу, обхватив колени руками, и тупо смотрел в стену. Он казался сломленным, лишенным воли. Когда мы вошли, он даже не поднял головы. Трудно было поверить, что этот человек способен взлетать в воздух.

— Смирнова, Анна Васильевна. Бывшая медсестра. Эмпат. Ощущает эмоции и физическое состояние других людей. Очень чувствительна. Часто страдает от «перегрузки», когда вокруг слишком много сильных эмоций, особенно негативных.

Анна Смирнова сидела на стуле, прямая, как струна, ее руки были сложены на коленях. Она была худой, бледной, с огромными, печальными глазами. Когда я встретилась с ней взглядом, меня пронзило острое чувство вины и стыда. Она знала. Она чувствовала все, что творилось в моей душе. Легкая, едва заметная гримаса боли исказила ее губы.

— Здравствуйте, Лариса Макаровна, — тихо сказала она. Голос ее был слабым, но чистым. — Я чувствую ваш страх. И вашу… надежду. Это странное сочетание.

Парфенюк шагнул вперед.

— Анна Васильевна, нам нужна ваша помощь. В институте происходит нечто ужасное. Люди гибнут.

Она медленно кивнула.

— Я знаю. Я чувствую… холод. И голод. И чей-то безумный, детский смех, от которого кровь стынет в жилах. — Она посмотрела на Парфенюка. — Вы тоже его чувствуете, майор. Но вы не боитесь. Или очень хорошо это скрываете.

Наконец, нас подвели к последней камере. Самой охраняемой. Дверь была не просто стальной, а бронированной, с несколькими замками и глазком.

— Синицын, Кирилл Андреевич. Рядовой. Ментальное внушение высшего порядка. Особо опасен. Содержится в полной изоляции. Контакты сведены к минимуму. Любое общение — только в присутствии двух вооруженных охранников и врача с наготове шприцем с сильнодействующим транквилизатором.

Я заглянула в глазок. Синицын сидел за столом и читал книгу. Обычный молодой человек, ничем не примечательный. Русые волосы, правильные черты лица. Если бы не его «талант», он мог бы быть студентом, инженером, кем угодно. Но судьба распорядилась иначе.

Когда дверь со скрежетом открылась, и мы вошли в сопровождении охраны, Синицын медленно поднял голову. Его глаза… они были спокойными, ясными, но в их глубине таилось нечто такое, от чего становилось не по себе. Словно он видел тебя насквозь, читал твои мысли, знал твои самые потаенные желания и страхи.

— Майор Парфенюк, — представился он сам, прежде чем Парфенюк успел открыть рот. Голос у него был мягкий, вкрадчивый. — Из Особого отдела. Прибыли расследовать череду загадочных смертей. И вы, Лариса Макаровна. Давно не виделись. Все так же очаровательны. И все так же боитесь.

Он улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз.

Я почувствовала, как краска бросается мне в лицо. Этот человек, этот «объект», которого я изучала, препарировала, теперь сам изучал меня, и его взгляд был подобен скальпелю.

Парфенюк не обратил внимания на его слова.

— Синицын, нам известно о ваших способностях. И нам нужна ваша помощь.

— Помощь? — Синицын усмехнулся. — Забавно. Те, кто держал меня в этой клетке годами, накачивал дрянью, ставил на мне опыты, как на лабораторной крысе, теперь просят о помощи. Что случилось? Ваше ручное чудовище вышло из-под контроля?

— Можно сказать и так, — спокойно ответил Парфенюк. — Существо, порожденное этим институтом, убивает людей. Оно становится сильнее. И оно охотится. Мы считаем, что вы, и другие… обитатели этого Сектора «Дельта», можете помочь нам его остановить.

— А что мы получим взамен? — глаза Синицына сузились. — Свободу? Или просто отсрочку перед очередным «экспериментом»?

— Если мы не остановим эту тварь, — жестко сказал Парфенюк, — то ни свободы, ни экспериментов уже не будет. Будет только смерть. Для всех нас. Включая вас.

Синицын помолчал, рассматривая Парфенюка.

— Вы не похожи на них, майор, — наконец сказал он. — В вас нет их фанатичной веры в «науку» и нет их страха перед начальством. Вы другой. Вы пришли сюда убивать. И вам все равно, кого — тварь или тех, кто ее создал.

— Моя задача — ликвидировать угрозу, — отрезал Парфенюк. — Любой ценой.

— Любой ценой… — задумчиво повторил Синицын. — Хорошо. Допустим, я соглашусь вам помочь. Но у меня есть условия. Первое — никаких больше препаратов. Я хочу быть в ясном уме. Второе — полное содействие и доступ ко всей информации, которой вы располагаете. И третье… — он сделал паузу, его взгляд стал еще более пронзительным. — После того, как все это закончится, если мы останемся живы, вы лично гарантируете мне… не свободу, нет. Я не настолько наивен. Но человеческие условия. И прекращение всех экспериментов. Со мной и с остальными.

Парфенюк посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.

— Я не могу обещать вам свободу, Синицын. Но если вы поможете, я сделаю все возможное, чтобы ваши условия были выполнены. Слово офицера.

Синицын криво усмехнулся.

— Слово офицера… В этих стенах оно стоит немного. Но, пожалуй, это лучшее, на что я могу рассчитывать. — Он встал. — Хорошо, майор. Я в деле. Рассказывайте, что у вас за тварь и как мы будем на нее охотиться.

Переговоры с остальными прошли не так гладко. Волков, когда пришел в себя, сначала бушевал, грозился всех сжечь. Но вид изуродованных тел на фотографиях, которые показал ему Парфенюк, и перспектива самому стать такой же жертвой, немного его охладили. Он согласился, но с условием, что ему дадут «поиграть с огоньком», если представится случай.

Зайцев так и не вышел из своей апатии. Он лишь безучастно кивал на все вопросы Парфенюка. Было неясно, сможет ли он вообще чем-то помочь.

Анна Смирнова согласилась сразу.

— Я должна, — тихо сказала она. — Я чувствую их боль. Боль тех, кто уже погиб. И тех, кто еще может погибнуть. Если я могу хоть что-то сделать, чтобы это прекратить, я сделаю.

Но ее лицо было бледным, а руки дрожали. Я боялась, что встреча с этой тварью, с ее концентрированным ужасом и ненавистью, просто убьет ее.

Итак, у нас была команда. Странная, разношерстная команда измученных, сломленных людей, обладающих смертельно опасными способностями. Психолог-особист, научный сотрудник с грузом вины на душе, пирокинетик-психопат, летающий меланхолик, эмпат на грани нервного срыва и человек, способный управлять чужими мыслями. Это был наш единственный шанс против существа, порожденного безумием проекта «Колыбель».

Парфенюк не терял времени. Он собрал нас всех — и «особенных», и группу своих оперативников, и нескольких наиболее надежных охранников института — в большом зале, который раньше служил столовой. На стене висела карта института, на которой красными флажками были отмечены места нападений и предполагаемые пути передвижения твари по вентиляционным шахтам.

— Итак, — начал Парфенюк, обводя нас тяжелым взглядом. — Наш враг быстр, силен и хитер. Он питается жизненной энергией, страхом и кровью. Он может контролировать сознание слабых, по крайней мере, детей. Возможно, он может менять форму или становиться невидимым. Его логово, скорее всего, находится где-то в старых, заброшенных частях института, или в разветвленной системе подземных коммуникаций. Наша задача — найти его и уничтожить.

Он изложил свой план. Разделиться на несколько поисковых групп. Каждая группа должна состоять из оперативников, охранников и одного из «особенных». Анна Смирнова должна была попытаться почувствовать присутствие твари, ее эмоциональный след. Волков — быть готовым применить свою способность, если потребуется «очищающий огонь». Зайцева… Зайцева решили пока оставить в резерве, под наблюдением. А Синицын…

— Синицын, ваша роль особая, — сказал Парфенюк, глядя на него. — Если тварь действительно связана с Морозовым, если это его… трансформировавшееся сознание, возможно, вы сможете на нее повлиять. Или, по крайней мере, понять ее мотивы, ее слабости.

— Прочитать мысли чудовища? — усмехнулся Синицын. — Интересная задача. Боюсь, то, что я там увижу, мне не понравится. И вам тоже.

План был рискованным, почти самоубийственным. Идти в темноту, навстречу неизвестному ужасу, с такой разношерстной и нестабильной командой… Но другого выхода не было.

Пока мы готовились, расставляли посты, проверяли оружие и снаряжение, произошло еще одно. Тихое, почти незаметное, но от этого не менее жуткое. В лазарете, где под охраной находилась Машенька Петрова, девочка, выжившая после нападения в жилом блоке, внезапно умерла. Просто перестала дышать. Никаких следов насилия. Врач констатировал остановку сердца. Но когда я посмотрела на ее маленькое, безмятежное лицо, я увидела на ее губах едва заметную, почти детскую улыбку. И мне показалось, что в пустых глазницах на мгновение вспыхнул тот самый черный, недобрый огонек.

Тварь не просто убивала. Она оставляла в своих жертвах частичку себя. И она все еще была где-то рядом. Наблюдала. Ждала. И смеялась своим тихим, кровавым детским смехом.

Ночь опустилась на институт, холодная, беззвездная. Поисковые группы разошлись по назначенным секторам. Я шла вместе с Парфенюком, Синицыным и двумя оперативниками. Наш путь лежал в старые, заброшенные подвалы под лабораторным корпусом «А» — тем самым, где все началось, где находилась лаборатория Аронова и кабинет Райхеля. Где, возможно, и зародилась «Колыбель» ужаса.

Фонари выхватывали из темноты сырые, покрытые плесенью стены, ржавые трубы, заваленные мусором коридоры. Воздух был тяжелым, пахло тленом и еще чем-то… сладковатым, приторным, от чего мутило. Тишина давила на уши, прерываемая лишь нашими шагами и капающей где-то водой.

— Чувствуешь что-нибудь, Синицын? — тихо спросил Парфенюк.

Синицын шел чуть впереди, его лицо было напряженным.

— Да, — прошептал он. — Оно здесь. Рядом. И оно… ждет. Оно играет с нами.

Внезапно он остановился.

— Тише!

Мы замерли. И тут я услышала. Тихий плач. Детский плач, доносящийся из-за поворота темного коридора.

16 ноября 1942 года. Глубокая ночь.

Детский плач. Тонкий, жалобный, он эхом отдавался от сырых стен заброшенного подвала, пробирая до костей. В нем было столько отчаяния, столько неподдельного горя, что на мгновение я забыла, где нахожусь и с какой целью сюда пришла. Захотелось броситься на звук, утешить, защитить…

— Стойте, — голос Парфенюка, резкий и холодный, вернул меня к реальности. — Это может быть ловушка.

Синицын, стоявший ближе всех к повороту, медленно кивнул. Его лицо было бледным в свете фонаря, глаза напряженно вглядывались в темноту.

— Это не просто ловушка, майор. Это… приманка. Оно чувствует нас. Оно знает, что мы здесь. И оно хочет, чтобы мы пошли туда. — Он указал на темный проем, откуда доносился плач. — Оно играет на ваших… инстинктах, Лариса Макаровна. На вашем чувстве вины.

Я вздрогнула. Он снова читал меня, как открытую книгу.

— Что ты видишь, Синицын? — спросил Парфенюк, его пистолет был наготове. Двое оперативников за его спиной напряглись, их автоматы были направлены в темноту.

— Я вижу… образы, — медленно произнес Синицын, его голос стал тише, почти гипнотическим. — Маленькая девочка… плачет над сломанной куклой… Нет, не кукла… Это… это Машенька Петрова. Она зовет маму…

Он замолчал, его глаза расширились.

— Осторожно! Оно пытается… затуманить разум!

В этот момент плач резко оборвался. И из-за поворота донесся другой звук. Тихий, скребущий, будто кто-то тащит по бетонному полу что-то тяжелое. А потом — тот самый булькающий, леденящий душу смех.

— Оно здесь, — прошептал Парфенюк.

И оно появилось. Не та длиннорукая тварь, которую мы видели в жилом блоке. Не Машенька с черными глазами. Это было нечто иное. Бесформенное, темное, оно словно соткалось из теней, клубящихся в углах подвала. Оно двигалось рывками, перетекая по полу, как густая, черная смола, и в его центре мерцали два красных, злобных огонька — глаза, полные нечеловеческой ненависти. От него исходил такой ледяной холод, что пар изо рта стал виден даже в относительно теплом подвале.

— Назад! — крикнул Парфенюк, отталкивая меня за свою спину.

Оперативники открыли огонь. Автоматные очереди загрохотали в замкнутом пространстве, пули высекали искры из стен. Но они, казалось, не причиняли твари никакого вреда. Пули просто проходили сквозь нее, как сквозь дым. Темная масса лишь на мгновение колыхнулась и с утробным рычанием ринулась вперед.

Один из оперативников, молодой парень, стоявший ближе всех, вскрикнул и выронил автомат. Он схватился за голову, его тело забилось в конвульсиях.

— Уберите! Уберите их от меня! Эти глаза! Они… они в моей голове! — закричал он, падая на колени.

— Психическая атака! — выкрикнул Синицын. — Оно проникает в сознание! Не смотрите ему в глаза!

Но было поздно. Тварь окутала оперативника своими темными, дымными щупальцами. Раздался короткий, булькающий звук, и тело парня обмякло. Когда темная масса отхлынула, он лежал на полу, его глаза были широко открыты и пусты, а на лице застыла гримаса ужаса. Изо рта и носа тонкой струйкой текла кровь.

— Костя! — закричал второй оперативник, бросаясь к товарищу. Но Парфенюк остановил его.

— Не подходи! Оно этого и ждет!

Тварь снова двинулась на нас, ее красные глаза горели триумфом. Я почувствовала, как ледяные тиски страха сжимают мое сердце, парализуя волю. Мне казалось, что я слышу шепот, зовущий меня по имени, обещающий покой и избавление от всех страданий, если я только… сдамся.

— Лариса Макаровна, держитесь! — голос Синицына прозвучал в моей голове, на удивление твердый и ясный. — Это иллюзия! Боритесь!

Он шагнул вперед, вставая между мной и тварью. Его лицо было сосредоточенным, глаза закрыты. Он поднял руки, словно пытаясь создать невидимый щит.

— Убирайся из наших голов, порождение Морозова! — прорычал он. — Ты не получишь здесь больше ни капли страха!

Темная масса на мгновение замерла, словно наткнувшись на невидимое препятствие. Красные огоньки в ее центре яростно запульсировали. Я увидела, как по лицу Синицына струится пот, как напряглись жилы на его шее. Он вел невидимую битву, и эта битва отнимала у него все силы.

— Майор, стреляйте! — выкрикнул он, не открывая глаз. — Цельтесь в… в то, что кажется его ядром! В эти красные огни! Это его фокус!

Парфенюк и оставшийся оперативник снова открыли огонь. На этот раз они стреляли прицельнее, короткими очередями, целясь в мерцающие красные точки. Тварь взвыла — высоким, режущим уши звуком, от которого, казалось, сейчас лопнут барабанные перепонки. Темная масса начала корчиться, извиваться, словно от боли.

— Оно слабеет! — крикнул Синицын, его голос дрожал от напряжения. — Давите!

Но тварь не собиралась сдаваться. Она снова ринулась вперед, и на этот раз ее целью был Синицын. Темные щупальца метнулись к нему, пытаясь схватить, поглотить.

— Нет! — закричала я, сама не понимая, что делаю. Я шагнула вперед, оказавшись рядом с Синицыным, и направила на тварь свой фонарь, самый мощный из тех, что у нас были. Яркий луч света ударил прямо в центр клубящейся тьмы.

Раздался оглушительный визг, и тварь отшатнулась, словно от удара. Темная масса зашипела, как раскаленное железо, брошенное в воду. Свет… яркий свет причинял ей боль!

— Свет! — крикнул Парфенюк, поняв мою догадку. — Оперативник, все фонари на нее! Лариса Макаровна, не отпускайте!

Мы направили на тварь все имеющиеся у нас источники света. Она корчилась, извивалась, ее темная форма становилась все более нестабильной, прозрачной. Красные огни в ее центре начали тускнеть.

— Она боится света! — выдохнул Синицын, открывая глаза. Он был бледен, как смерть, но в его глазах горела решимость. — Это ее слабость! Морозов… он всегда боялся света, боялся разоблачения, боялся того, что его тайны станут явными! И это передалось ей!

Тварь сделала последнюю, отчаянную попытку атаковать. Она сжалась в плотный, черный шар и метнулась к потолку, пытаясь скрыться в темноте вентиляционной шахты, зиявшей над нами.

— Не уйдешь! — Парфенюк вскинул пистолет и выстрелил несколько раз подряд. Пули, казалось, теперь находили цель, пробивая истончившуюся оболочку твари.

Черный шар с глухим стуком ударился о решетку вентиляции, не сумев пробить ее, и упал на пол. Он задергался, зашипел, и из него повалил густой, едкий дым, пахнущий горелой плотью и серой. Когда дым рассеялся, на полу не осталось ничего, кроме небольшого, темного, маслянистого пятна и нескольких оплавленных гильз.

Неужели… все?

Мы стояли, тяжело дыша, не в силах поверить в то, что только что произошло. Тишина, нарушаемая лишь нашим прерывистым дыханием и стуком капель воды, казалась оглушительной.

Парфенюк первым подошел к месту, где исчезла тварь. Он осторожно потыкал сапогом темное пятно.

— Оно… растворилось? Или отступило?

— Оно ранено, — прошептал Синицын, опираясь на стену. Он был совершенно измотан. — Сильно ранено. Но не уничтожено. Оно вернется. Оно всегда возвращается.

Я посмотрела на тело убитого оперативника. Молодой парень, у которого была вся жизнь впереди. Теперь он лежал здесь, в этом сыром, вонючем подвале, еще одна жертва безумного проекта «Колыбель». И я снова почувствовала, как волна вины и отчаяния накрывает меня.

— Мы должны были его сжечь, — глухо сказал оставшийся в живых оперативник, его лицо было серым от пережитого ужаса.

— Огня оно тоже боится, — кивнул Синицын. — Как и Морозов. Огонь — это очищение. Свет — это разоблачение. Это его главные страхи.

— Значит, в следующий раз мы будем готовы, — сказал Парфенюк. — Нам нужны огнеметы. И мощные прожекторы. Мы выкурим его из всех щелей и сожжем дотла.

Но я видела сомнение в его глазах. Эта тварь была не просто порождением страха и ненависти Морозова. Она была чем-то большим. Она училась, адаптировалась. И она была связана с этим местом, с самим духом этого проклятого института.

Когда мы вышли из подвала, оставив там тело оперативника (его нельзя было сейчас выносить, это привлекло бы слишком много внимания), нас встретил бледный как полотно Павловский.

— Что там произошло? — его голос дрожал. — Были слышны выстрелы… крики…

— Мы встретили вашего «питомца», Сергей Матвеевич, — холодно ответил Парфенюк. — Он передавал вам привет. И забрал еще одну жизнь.

Он не стал вдаваться в подробности.

Всю оставшуюся ночь мы провели в кабинете Парфенюка, пытаясь осмыслить произошедшее и разработать новый план. Синицын, немного придя в себя, рассказал о том, что он чувствовал во время схватки.

— Оно… это не просто энергия. Это сознание. Искаженное, безумное, но сознание. Я чувствовал его голод, его ярость, его… одиночество. Оно ищет не только пищу. Оно ищет… компанию. Оно хочет превратить всех нас в таких же, как оно.

— Значит, контроль над Машенькой и другими детьми — это была не просто тактика, — задумчиво произнес Парфенюк. — Это была попытка… размножения? Создания себе подобных?

— Возможно, — кивнул Синицын. — Морозов всегда мечтал о последователях, о тех, кто будет разделять его… взгляды. Он был очень одинок в своем безумии.

— Но почему оно так боится света и огня? — спросила я.

— Это его ахиллесова пята, — ответил Синицын. — Связано с глубинными страхами Морозова. Он панически боялся разоблачения при жизни, боялся, что его «особенность» станет известна всем, что его будут судить, презирать. Этот страх въелся в его подсознание. А огонь… огонь для него всегда был символом уничтожения, полного и безвозвратного. Когда его способности только начали проявляться, он случайно поджег свой дом. Этот образ преследовал его всю жизнь.

— Значит, у нас есть шанс, — сказал Парфенюк. — Если мы сможем загнать его в ловушку и использовать его же страхи против него.

Но тут в дверь постучали. Это был начальник охраны Сектора «Дельта». Его лицо было искажено ужасом.

— Товарищ майор! Там… там Волков! Он… он исчез из своей камеры! И Зайцев тоже! И… и Анна Смирнова… она лежит без сознания, но она что-то бормочет… про огонь… и про смех…

Парфенюк и Синицын переглянулись. Их лица были мрачны.

Тварь не просто отступила. Она нанесла ответный удар. И теперь у нее были новые, могущественные союзники. Или новые марионетки.

17 ноября 1942 года. Предрассветные часы.

Слова начальника охраны Сектора «Дельта» обрушились на нас, как ледяной душ. Волков. Зайцев. Смирнова. Тварь не просто зализывала раны, она действовала — быстро, решительно, выбирая самые опасные из оставшихся фигур на этой проклятой шахматной доске.

Мы бросились в Сектор «Дельта». Коридоры, еще недавно казавшиеся мне верхом изоляции и контроля, теперь выглядели жалкими и уязвимыми. Несколько охранников были мертвы — не разорваны, как жертвы в жилом блоке или криогенной лаборатории, а… сожжены. Страшные, обугленные фигуры, застывшие в позах отчаянной обороны. Запах горелой плоти ударил в ноздри, вызывая рвотные спазмы. Это был почерк Волкова. Или того, чем он теперь стал.

Камера Волкова была распахнута, стальная дверь вырвана с мясом, края ее оплавлены. Внутри — следы борьбы и… огня. Стены были закопчены, койка превратилась в груду обугленных досок.

Камера Зайцева тоже была пуста. Но здесь не было следов насилия. Наоборот, царил почти неестественный порядок. Словно он просто… улетел. На потолке, однако, виднелась свежая трещина, и сквозь нее пробивался слабый сквозняк из вентиляционной системы.

Анну Смирнову мы нашли в ее камере. Она лежала на койке, бледная, почти прозрачная, но живая. Ее глаза были закрыты, губы шептали что-то бессвязное. Я опустилась на колени рядом с ней, взяла ее холодную руку.

— Анна… Анна, что случилось? Что ты видела?

Она с трудом открыла глаза. Взгляд был расфокусированным, но в нем плескался ужас.

— Огонь… — прошептала она, ее голос был едва слышен. — Он смеялся… огненный смех… Волков… он теперь… часть его… часть тьмы…

Она закашлялась, ее тело сотрясла дрожь.

— Зайцев… он летел… но не сам… его несли… черные крылья… они идут… они идут за всеми нами…

— Кто идет, Анна? Тварь? — настойчиво спросил Парфенюк, склонившись над ней.

— Она… и они… — прошептала Смирнова. — Она стала сильнее… она взяла их силу… их страх… их ненависть… Теперь у нее есть руки… и огонь… и крылья…

Ее глаза снова закрылись, она провалилась в забытье, лишь изредка бормоча что-то о «шепоте из ниоткуда» и «глазах в темноте».

Синицын, стоявший рядом, помрачнел.

— Она права. Тварь не просто контролирует их. Она ассимилировала их способности. Теперь мы имеем дело не с одним существом, а с… коллективным разумом, обладающим силой пирокинеза Волкова и левитацией Зайцева. И все это направляется извращенным сознанием Морозова.

— Значит, Зайцев не просто левитировал, — задумчиво произнес Парфенюк. — Тварь использовала его способность, чтобы перемещаться по вентиляции, возможно, даже летать. А Волков… он стал ее огненным кулаком.

Я посмотрела на обгоревшие трупы охранников. Это уже не просто убийства ради энергии или страха. Это было целенаправленное уничтожение тех, кто мог помешать. Тварь расчищала себе путь.

— Она куда-то их ведет, — сказал Синицын, его взгляд был устремлен в пустоту, словно он пытался уловить невидимые нити, связывающие это место. — Или они ведут ее. К чему-то… важному для нее.

— Что может быть для нее важным в этом проклятом институте? — спросила я, чувствуя, как отчаяние снова начинает подтачивать мою решимость.

— Источник ее силы, — ответил Парфенюк. — Место, где она родилась. Или место, где она может стать еще сильнее. «Колыбель». Центральная лаборатория, где проводились самые опасные эксперименты с Морозовым. Если она доберется туда…

Он не договорил, но мы все поняли. Если тварь вернется в свою «колыбель», усиленная способностями Волкова и Зайцева, она может стать непобедимой. Или же… она попытается создать новых «детей», еще более могущественных и ужасных.

— Мы должны ее опередить, — решительно сказал Парфенюк. — Перекрыть все доступы к центральной лаборатории. Устроить там засаду.

Но это было легче сказать, чем сделать. Институт был огромен, с бесчисленными коридорами, переходами, заброшенными уровнями. А у нас оставалось все меньше людей, которым можно было доверять. Страх и паника распространялись по институту, как лесной пожар. Многие из оставшихся сотрудников и охраны были на грани безумия, готовы были стрелять в собственную тень.

Павловский, когда мы сообщили ему о произошедшем, окончательно сломался. Он сидел в своем кабинете, осунувшийся, с пустыми глазами, и лишь повторял: «Это конец… все кончено… мы все умрем…» Он был уже бесполезен.

Власть в институте фактически перешла к Парфенюку. Он действовал жестко и быстро. Всех оставшихся в живых сотрудников, не задействованных в обороне, заперли в самом безопасном, по его мнению, бункере. Охрану усилили теми немногими, кто еще сохранял самообладание. Но главную ставку он делал на нас — на меня и Синицына. И на Анну Смирнову, если она придет в себя.

— Лариса Макаровна, — обратился ко мне Парфенюк, когда мы остались втроем в его импровизированном штабе. — Вы лучше всех знаете устройство центральной лаборатории. Все входы, выходы, слабые места. Синицын, ваша задача — попытаться проникнуть в сознание твари, когда она появится. Понять ее намерения, отвлечь, если получится. Я и мои люди постараемся ее задержать и уничтожить. Огнем и светом.

У нас были примитивные огнеметы, собранные наспех из подручных средств, и несколько мощных прожекторов, снятых с вышек охраны. Это было наше единственное оружие против существа, которое теперь владело огнем и могло летать. Шансы были ничтожны.

Пока мы готовились, Анна Смирнова пришла в себя. Она была очень слаба, но разум ее прояснился.

— Я видела… — прошептала она, когда я принесла ей воды. — Я видела ее… логово. Не лаборатория. Не сразу. Она… она собирает силы. Внизу. Глубоко внизу. Там, где старые коммуникации. Где сырость… и тьма… и кости… — Она содрогнулась. — Там были и другие… до нас… другие «проекты»… забытые… похороненные… Она пробуждает их…

— Другие проекты? — переспросил Парфенюк, услышавший ее слова.

— Да, — кивнула Анна. — Этот институт… он стоит на костях. Здесь и раньше пытались… создавать. Но все заканчивалось… плохо. Очень плохо. Их просто… хоронили в подвалах. И забывали. Но она… она помнит. Она чувствует их боль, их ярость. И она хочет использовать их.

Это было новым, ужасающим открытием. Значит, тварь не только усилилась за счёт Волкова и Зайцева. Она могла поднять из небытия других монстров, порождённых этим местом.

— Мы должны найти это место, — решительно сказал Парфенюк. — Если она собирает там армию…

— Я могу… я могу попытаться указать путь, — прошептала Анна. — Я чувствую её… зов. Он как… как ледяная игла в мозгу. Но он очень сильный. И он… он манит.

Это был безумный риск. Идти в логово твари, ведомым эмпатом, который сам находился на грани. Но выбора не было. Если мы не остановим её там, то центральная лаборатория станет лишь одной из многих целей.

Мы снова разделились. Парфенюк с основной группой и огнемётами отправился укреплять подходы к центральной лаборатории — это всё ещё была наиболее вероятная конечная цель твари. А я, Синицын и Анна Смирнова, в сопровождении двух самых надёжных оперативников Парфенюка, должны были спуститься в самые глубокие, заброшенные подземелья института, туда, куда не ступала нога человека уже много лет. Туда, где, по словам Анны, тварь собирала свою армию тьмы.

Спуск был долгим и жутким. Старые, ржавые лестницы, узкие, заваленные мусором тоннели, капающая с потолка вода, запах плесени и чего-то ещё… сладковато-тошнотворного, как в склепе. Анна шла впереди, ведомая своим страшным даром, её лицо было сосредоточенным и бледным. Синицын шёл рядом с ней, готовый в любой момент поддержать или защитить. Я и оперативники замыкали шествие, наши фонари выхватывали из темноты жуткие картины: обвалившиеся своды, ржавые решётки, ведущие в неизвестность, и… да, кости. Человеческие кости, разбросанные тут и там, полусгнившие остатки чьих-то страшных тайн.

— Мы близко, — прошептала Анна, и её голос дрожал. — Я чувствую… их много… они спят… но она… она будит их… своим смехом… своим шёпотом из ниоткуда…

И тут мы его услышали. Не смех. Не плач. А тихий, монотонный гул. Словно где-то впереди работала гигантская, невидимая машина. Или… или это было коллективное дыхание сотен спящих существ.

А потом… потом из темноты перед нами выступила фигура. Высокая, окутанная пламенем. В одной руке она держала пылающий шар, в другой — что-то похожее на обугленную человеческую голову.

— Волков, — выдохнул Синицын.

Фигура медленно подняла голову. Его глаза горели адским огнём. И он улыбнулся — страшной, обугленной улыбкой.

— Добро пожаловать… в нашу новую «Колыбель», — прохрипел голос, который когда-то принадлежал Игорю Волкову. — Хозяйка… ждёт вас.

И он швырнул в нас пылающий шар.

17 ноября 1942 года. Глубокая ночь, переходящая в предрассветный ужас.

Огненный шар, брошенный рукой того, что когда-то было Игорем Волковым, летел на нас с ужасающей скоростью. Инстинктивно я отшатнулась, закрыв лицо руками. Рядом кто-то закричал. Жар опалил кожу, запахло палёными волосами.

— Рассредоточиться! — голос Синицына прозвучал резко, отрезвляюще. — Не дайте ему загнать нас в угол!

Двое оперативников Парфенюка, не растерявшись, открыли огонь из автоматов. Пули врезались в огненную фигуру Волкова, но, казалось, лишь распаляли его ещё больше. Пламя вокруг него взметнулось выше, ярче, приобретая какой-то нездоровый, багровый оттенок. Он смеялся — хриплым, булькающим смехом, в котором не было ничего человеческого. Это был смех твари, смех Морозова, усиленный первобытной яростью огня.

— Он не чувствует боли! — крикнул один из оперативников, отступая под натиском огненных плетей, которые Волков теперь метал с невероятной точностью. — Пули его не берут!

— Цельтесь в… в него самого! В то, что под огнём! — крикнул Синицын. Он стоял, выставив вперёд руки, словно пытаясь создать невидимый барьер. Я видела, как по его лицу струится пот, как дрожат его пальцы. Он пытался бороться с Волковым на ментальном уровне, но огненная мощь, подпитываемая тварью, была слишком велика.

Анна Смирнова, съёжившись, прижалась к стене. Её глаза были широко открыты от ужаса, она что-то шептала, но слов было не разобрать за рёвом пламени и грохотом выстрелов.

Волков наступал, превращая узкий тоннель в настоящий ад. Камни плавились под его ногами, воздух раскалился до предела, дышать становилось всё труднее. Один из оперативников вскрикнул — огненная плеть обвила его ногу. Он упал, пытаясь сбить пламя, но оно лишь разгоралось сильнее, пожирая его плоть.

Я застыла, не в силах отвести взгляд от этого кошмара. Беспомощность, жгучая, как пламя Волкова, охватила меня. Мы были заперты, обречены.

Внезапно Синицын пошатнулся, схватившись за голову.

— Он… он слишком силён… Тварь… она полностью поглотила его волю… Я не могу… пробиться…

Из его носа пошла кровь.

Волков издал торжествующий рык и шагнул к Синицыну, занося над ним пылающую руку.

— Нет! — закричала Анна.

И в этот момент произошло нечто странное. Тусклый свет наших фонарей, направленных на Волкова, на мгновение вспыхнул ярче, словно кто-то невидимый усилил их мощность. Огненная фигура Волкова на долю секунды дрогнула, пламя вокруг него словно бы отпрянуло.

— Свет! — выдохнула я, вспомнив нашу предыдущую схватку. — Он всё ещё его боится! Даже через Волкова!

Я направила свой фонарь прямо в то место, где под бушующим пламенем угадывалось лицо Волкова. Оставшийся в живых оперативник последовал моему примеру. Синицын, превозмогая боль, тоже нашёл в себе силы поднять фонарь.

Волков зарычал, отшатнувшись от сконцентрированных лучей света. Пламя вокруг него заколебалось, стало менее плотным. На мгновение я увидела его настоящее лицо — искажённое болью и яростью, но всё ещё человеческое. И в его глазах… в его глазах на долю секунды мелькнуло что-то похожее на отчаяние, на мольбу.

— Игорь… — прошептала Анна, её голос был полон сострадания. — Борись…

Но это был лишь миг. Тварь не собиралась отпускать свою марионетку. Пламя снова взметнулось, ещё яростнее, ещё беспощаднее. Волков с рёвом бросился на нас, не обращая внимания на свет.

Мы отступали, отстреливаясь, но это было похоже на попытку остановить лавину горохом. Тоннель становился всё уже, жар — невыносимее. Оперативник, прикрывавший наш отход, упал, сражённый огненным шаром. Теперь нас осталось трое. Я, Синицын и Анна. Трое безоружных учёных против огненного демона.

— Сюда! — Синицын толкнул меня к узкому боковому проходу, который я раньше не заметила. — Это наш единственный шанс!

Проход был тёмным и низким, нам пришлось почти ползти. За спиной ревел Волков, его огненное дыхание обжигало пятки. Я слышала, как трещат и обрушиваются камни под напором его ярости.

Мы вывалились в какое-то более просторное помещение. Это был не просто тоннель, а нечто похожее на старую, заброшенную лабораторию или операционную. В центре стоял массивный каменный стол, покрытый пылью и чем-то липким. Вдоль стен тянулись полки с разбитыми колбами и странными, ржавыми инструментами, напоминающими орудия пыток. Воздух здесь был ещё более спёртым, пахло не только плесенью, но и формалином, и ещё чем-то… металлическим, как кровь.

— Где мы? — прошептала я, оглядываясь.

— Не знаю, — ответил Синицын, тяжело дыша. — Но, кажется, мы наткнулись на один из тех… «забытых проектов», о которых говорила Анна.

Анна стояла посреди помещения, её лицо было бледным, глаза закрыты. Она раскачивалась из стороны в сторону, словно прислушиваясь к чему-то.

— Да… — прошептала она. — Они здесь… Их много… Они спят… но они… они ждут…

В этот момент вход в проход, через который мы сюда попали, озарился багровым светом. Волков нашёл нас.

Но прежде чем он успел ворваться, сверху, из темноты под потолком, раздался свистящий звук. И что-то тёмное, бесшумное, как летучая мышь, метнулось вниз. Это был Зайцев.

Его словно несли невидимые нити, прикреплённые к чему-то в темноте. Его глаза были такими же чёрными и пустыми, как у Машеньки, как у твари, которую мы видели в подвале. На его лице застыла жуткая, безэмоциональная гримаса. Он не атаковал. Он просто завис под потолком, перекрывая нам единственный путь к отступлению, если бы Волков ворвался.

Ловушка захлопнулась.

Волков, рыча, протиснулся в проход. Пламя вокруг него немного поутихло, видимо, узкое пространство мешало ему развернуться в полную силу. Но он всё равно был смертельно опасен.

— Теперь вам некуда бежать, — прохрипел его голос, искажённый тварью. — Хозяйка… будет довольна… вашими душами… вашим страхом…

И тут Анна Смирнова сделала шаг вперёд. Прямо навстречу огненному Волкову.

— Анна, нет! — закричал Синицын, пытаясь её остановить.

Но она отстранила его руку. Её глаза были широко открыты, и в них не было страха. Только бесконечная печаль и… решимость.

— Игорь, — сказала она тихо, но её голос прозвучал на удивление отчётливо в этом гулком помещении. — Я знаю, ты ещё там. Я чувствую твою боль. Твой страх. Ты не хочешь этого делать. Это не ты. Это она… она заставляет тебя.

Волков замер. Пламя вокруг него на мгновение дрогнуло. В его глазах, всё ещё горящих адским огнём, мелькнуло что-то похожее на смятение.

— Не слушай её! — раздался вдруг голос. Не голос Волкова. А тот самый, тихий, вкрадчивый, шепчущий голос, который я уже слышала в своих кошмарах. Голос твари. Голос Морозова. Он исходил, казалось, отовсюду и ниоткуда одновременно. — Она лжёт! Они все лгут! Они хотят причинить тебе боль! Уничтожить тебя! Сожги их! Сожги их всех!

Этот «шёпот из ниоткуда» был почти материален. Он давил на уши, проникал в мозг, пытаясь сломить волю. Я почувствовала, как к горлу подступает тошнота, как ноги становятся ватными.

— Нет! — голос Анны стал сильнее. — Он не лжёт тебе, Игорь! Это я, Анна! Помнишь? Мы вместе… мы мечтали… о другом…

Она сделала ещё шаг.

— Я знаю, что они с тобой сделали. С нами со всеми. Но это не должно превращать тебя в чудовище. Ты сильнее этого, Игорь. Я верю в тебя.

Пламя вокруг Волкова начало угасать. Медленно, неохотно, но оно отступало, обнажая его настоящую фигуру — измученного, обожжённого человека, на лице которого боролись ярость, боль и… проблеск узнавания.

— Анна?.. — прохрипел он, его настоящий голос, слабый и надтреснутый.

— Да, Игорь, это я, — Анна протянула к нему руку. — Идём со мной. Мы можем… мы можем всё исправить…

— Предатель! Слабак! — загремел голос твари, полный ярости. — Ты ослушался меня! Ты заплатишь за это!

И в этот момент Зайцев, висевший под потолком, резко дёрнулся. Его чёрные, пустые глаза сфокусировались на Анне. И он камнем рухнул вниз, выставив вперёд руки с неестественно длинными, острыми пальцами.

— Анна, берегись! — закричал Синицын.

Но было слишком поздно.

17 ноября 1942 года. Тьма подземелий, где время остановилось.

Крик Синицына потонул в утробном рыке, вырвавшемся из груди Зайцева. Его тело, направляемое невидимой злобой, обрушилось на Анну Смирнову с яростью хищника. Я видела, как его неестественно длинные пальцы, больше похожие на когти, впились ей в плечи, как его безглазое лицо оказалось в опасной близости от её лица.

Анна не вскрикнула. Лишь тихий, сдавленный стон сорвался с её губ. Её тело обмякло в хватке Зайцева, голова безвольно откинулась назад. На мгновение мне показалось, что всё кончено, что ещё одна душа поглощена этой ненасытной тьмой.

— Анна! — Синицын, отбросив остатки слабости, метнулся к ним. Он попытался оттащить Зайцева, но тот, обладая нечеловеческой силой, лишь сильнее вцепился в свою жертву.

И тут произошло то, чего я никак не ожидала. Волков, который, казалось, почти пришёл в себя под влиянием слов Анны, издал яростный рёв. Но это был не рёв твари. Это был рёв человека, доведённого до последней черты отчаяния. Пламя вокруг него, почти угасшее, вспыхнуло с новой силой, но теперь оно было другим — чистым, яростно-белым, словно огонь возмездия.

— Оставь её, мразь! — прорычал он, и это был его настоящий голос, голос Игоря Волкова. Он бросился на Зайцева, обрушивая на него удары пылающих кулаков.

Зайцев, застигнутый врасплох, выпустил Анну и с шипением отскочил. Анна упала на каменный пол, как сломанная кукла. Я бросилась к ней, не обращая внимания на схватку, разгоревшуюся за моей спиной.

— Анна, ты жива? — я осторожно приподняла её голову. Её глаза были закрыты, на бледном лице застыла гримаса боли. Но она дышала. Слабо, прерывисто, но дышала. На её плечах, там, где впились когти Зайцева, расплывались тёмные пятна крови.

Тем временем Волков и Зайцев сошлись в смертельной схватке. Это был танец двух марионеток, двух сломленных душ, ведомых чужой, злой волей, но в одной из них, казалось, проснулся проблеск собственного «я». Волков, окутанный белым пламенем, яростно теснил Зайцева, который двигался с неестественной, дёрганой грацией, его длинные руки мелькали, пытаясь достать противника.

— Глупец! Идиот! — гремел из ниоткуда голос твари, полный злобы и разочарования. — Ты предал меня! Ты умрёшь вместе с ними! Зайцев, уничтожь его! Уничтожь их всех!

Подчиняясь приказу, Зайцев с новой силой бросился на Волкова. Ему удалось увернуться от огненного удара и вцепиться Волкову в горло. Пламя на мгновение дрогнуло, и я увидела, как лицо Волкова исказилось от боли.

— Нет… не позволю… — прохрипел он, и белое пламя вокруг него вспыхнуло с ослепительной яркостью. Раздался оглушительный хлопок, и Зайцев с воплем отлетел в сторону, его тело дымилось, а на том месте, где были его чёрные, пустые глаза, теперь зияли обугленные впадины. Он бился на полу, издавая нечеловеческие звуки, а потом затих.

Волков стоял, тяжело дыша, пламя вокруг него медленно угасало. Он сделал несколько шагов и рухнул на колени рядом с Анной.

— Анна… прости… — прошептал он, его голос был полон невыразимой муки. Он протянул к ней руку, покрытую ожогами, но не дотронулся, словно боясь причинить ещё большую боль.

— Всё хорошо, Игорь… — прошептала Анна, с трудом открыв глаза. — Ты… ты вернулся…

Слабая улыбка коснулась её губ.

— Ненадолго, — прохрипел Волков. Он посмотрел на свои руки, на остатки пламени, всё ещё пляшущего на них. — Она… она всё ещё во мне… я чувствую… как она рвётся наружу…

Его тело начало содрогаться.

— Синицын! — крикнула я. — Помоги!

Синицын, который всё это время стоял, словно парализованный, наблюдая за этой страшной сценой, наконец очнулся. Он подбежал к Волкову.

— Держись, Волков! Борись! Ты можешь её контролировать!

— Не могу… — Волков задыхался. — Слишком сильна… она… она хочет… огня… больше огня…

Его глаза снова начали наливаться багровым светом.

— Тогда используй это! — Синицын схватил его за плечи. — Используй её силу против неё! Если она хочет огня, дай ей его! Но направь его… туда!

Он указал на тёмные провалы в стенах этой жуткой лаборатории, откуда, как говорила Анна, тварь могла черпать подкрепление.

Волков посмотрел на Синицына, потом на Анну, потом на тёмные проёмы. В его глазах на мгновение мелькнула решимость.

— Да… — прохрипел он. — Огонь… очищающий огонь…

Он медленно поднялся на ноги. Пламя вокруг него снова начало разгораться, но теперь оно было другим — не яростно-белым, не багрово-злым, а каким-то… целенаправленным, холодным, как пламя паяльной лампы.

— Уходите отсюда, — сказал он, не оборачиваясь. — Я… я их задержу. Столько, сколько смогу.

— Волков, нет! — попыталась возразить я.

— Уходите! — его голос стал твёрже. — Анна… береги её, Синицын. И… скажи Парфенюку… что я не был… чудовищем… до конца…

Он сделал шаг к одному из тёмных проёмов, откуда уже начинали доноситься странные, скребущие звуки, словно оттуда выползало что-то многоногое и голодное. И из его рук вырвались два мощных потока чистого, испепеляющего пламени.

— Бежим! — Синицын схватил меня за руку, другой рукой осторожно поддерживая Анну, которая почти не могла идти сама.

Мы бросились к тому единственному выходу, который теперь был свободен. За нашей спиной ревело пламя, слышались предсмертные визги каких-то неведомых тварей и яростный, но уже ослабевающий рёв Игоря Волкова, принявшего свой последний бой.

Мы бежали по тёмным, запутанным тоннелям, не разбирая дороги, ведомые лишь инстинктом самосохранения и слабыми указаниями Анны, которая, несмотря на боль и слабость, пыталась направить нас в сторону, противоположную той, где, по её ощущениям, концентрировалась основная сила твари.

— Она… она в ярости… — шептала Анна, её голова лежала у меня на плече. — Она потеряла… Волкова… Зайцева… Она не простит…

— Где её центр? Где её «колыбель»? — спросил Синицын, его голос был напряжённым.

— Не знаю точно… — прошептала Анна. — Но это… это где-то очень глубоко… Место… где проводились самые первые… самые страшные опыты… Задолго до «Колыбели» Морозова… Там… там источник… её первоначальной силы… И она… она хочет вернуться туда… чтобы стать… абсолютной…

Мы выбежали в какой-то огромный, полузатопленный зал. С потолка капала вода, под ногами хлюпала грязь. В центре зала виднелось нечто, похожее на огромную, проржавевшую цистерну или реактор, уходящий глубоко под землю. От него исходил слабый, едва уловимый гул и… тот самый запах озона и чего-то сладковато-тленного, который я уже чувствовала раньше.

— Это… это оно… — прошептала Анна, её глаза расширились от ужаса. — Сердце… её сердце…

И в этот момент из темноты вокруг нас начали появляться они. «Забытые проекты». Я не знаю, как ещё их назвать. Это были не люди. Искажённые, изуродованные существа, едва сохранившие человеческие очертания. Некоторые передвигались на четырёх конечностях, другие — волочили за собой деформированные тела. У одних были множественные глаза, у других — вместо лиц зияли зубастые пасти. От них исходил смрад разложения и первобытной злобы. Их было много. Десятки. И они медленно, но неотвратимо окружали нас.

— Кажется, вечеринка только начинается, — мрачно усмехнулся Синицын, оттесняя меня и Анну себе за спину. Он был безоружен, но в его глазах не было страха. Только холодная, расчётливая ярость.

— Что будем делать? — прошептала я, чувствуя, как ледяной ужас сковывает мои конечности.

— То, что должны были сделать давно, — ответил Синицын. — Попытаемся сжечь этот ад дотла. Даже если сгорим вместе с ним.

Он посмотрел на меня.

— Лариса Макаровна, вы помните что-нибудь о системе аварийного уничтожения этого… реактора? Если он действительно связан с тварью, его уничтожение может… ослабить её.

Я лихорадочно пыталась вспомнить. Да, когда-то, на заре проекта «Колыбель», Павловский упоминал о некой «красной кнопке», системе самоуничтожения на случай «непредвиденных обстоятельств». Но где она? И работает ли она до сих пор?

— Кажется… да… — пробормотала я. — Пульт управления… он должен быть где-то здесь… Но он, скорее всего, обесточен… или сломан…

— Тогда нам придётся его починить, — решительно сказал Синицын. — А пока… постараемся не стать закуской для этих… милых созданий.

Твари приближались. Их было слишком много. У нас не было оружия. Только остатки воли и отчаянная надежда на чудо. Или на то, что Парфенюк и его люди успеют найти нас раньше, чем нас разорвут на куски. Но судя по тому, что Анна больше не чувствовала их присутствия поблизости, они были далеко. Сражались со своими собственными демонами наверху.

Мы были одни. В сердце тьмы. И тьма была голодна.

17 ноября 1942 года. Грань между безумием и реальностью стёрлась.

Смрадный, давящий воздух огромного зала был наполнен рычанием, клацаньем когтей по мокрому бетону и тихим, утробным гулом, исходящим от гигантского, ржавого реактора в центре. «Забытые проекты» — кошмарные плоды чьих-то ещё более ранних, ещё более бесчеловечных экспериментов — медленно, но неотвратимо сжимали кольцо вокруг нас. Их было слишком много, и каждая тварь была по-своему ужасна. Я видела существ с паучьими конечностями, безглазых тварей с огромными, усеянными иглами зубов пастями, склизких, амфибиеподобных созданий, оставляющих за собой ядовито-зелёный след. Это был паноптикум чудовищ, рождённых болью и безумием этого проклятого места.

— Пульт… он должен быть где-то на стене… или на платформе у реактора… — пробормотала я, лихорадочно озираясь. Мой взгляд метался по тёмным, сырым стенам, пытаясь выхватить хоть что-то, напоминающее панель управления. Но всё было покрыто слоем грязи, плесени и ржавчины.

Синицын, поддерживая ослабевшую Анну, медленно отступал к центру зала, к подножию гигантского реактора.

— Лариса Макаровна, ищите! Анна, ты можешь… ты можешь их как-то задержать? Отвлечь?

Анна с трудом кивнула. Её лицо было почти прозрачным, но в глазах горел слабый огонёк решимости.

— Я… я попробую… — прошептала она.

Она закрыла глаза, её губы зашевелились в беззвучном шёпоте.

И произошло нечто странное. Наступающие твари на мгновение замерли. Некоторые из них издали растерянное рычание, другие начали озираться, словно услышали какой-то зов, который сбивал их с толку. Анна не атаковала их физически. Она, казалось, воздействовала на их примитивные, искажённые инстинкты, сея в их рядах смятение, вызывая фантомные образы или звуки, которые отвлекали их от нас. Это была отчаянная, изматывающая борьба на грани её эмпатических способностей. Я видела, как по её лбу струится пот, как её тело подрагивает от напряжения.

— Она не продержится долго! — крикнул Синицын. — Лариса, быстрее!

Я бросилась к одной из стен, где виднелись остатки какого-то оборудования. Руками, дрожащими от страха и напряжения, я счищала грязь и ржавчину, вглядываясь в каждый выступ, каждую щель. Твари, оправившись от минутного замешательства, снова начали наступать, их рычание становилось всё громче, всё яростнее. Несколько из них, самые быстрые, уже приближались к Синицыну и Анне.

Синицын, не имея другого оружия, схватил с пола кусок ржавой арматуры и приготовился к бою. Это было самоубийство, но он не собирался сдаваться без борьбы.

— Нашла! — закричала я, мой голос сорвался.

Под слоем грязи и коррозии я обнаружила металлическую панель с несколькими тумблерами и большой, красной кнопкой в центре, защищённой откидной крышкой. Пульт управления!

Но моя радость была преждевременной. Панель была мертва. Ни одна лампочка не горела, тумблеры не поддавались.

— Он обесточен! — крикнула я в отчаянии. — Нужен источник питания!

В этот момент одна из тварей, похожая на огромного, безглазого крота с мощными когтями, бросилась на Синицына. Он отбил её удар арматурой, но тварь вцепилась ему в ногу. Синицын зарычал от боли, но не выпустил своего импровизированного оружия.

— Анна! — его крик был полон боли.

Анна, услышав его, вздрогнула. Её глаза распахнулись, и в них на мгновение вспыхнул тот самый белый, очищающий огонь, который я видела у Волкова.

— Прочь… от него… — прошептала она, и от неё во все стороны ударила невидимая волна такой силы, что ближайшие твари отшатнулись, а некоторые даже упали, корчась и визжа.

Но эта вспышка отняла у неё последние силы. Она покачнулась и начала оседать на пол.

Синицын, освободившись от хватки «крота», подхватил её.

— Держись, Анна, держись…

Я лихорадочно осматривала пульт. Рядом с ним, под слоем пыли, я увидела обрывки толстых кабелей. Возможно, это был силовой ввод. Но где взять энергию в этом заброшенном, полузатопленном аду?

И тут мой взгляд упал на реактор. От него исходил слабый, но ощутимый гул. И… тепло. Не жар, как от огня, а какое-то глубинное, вибрирующее тепло. Если этот реактор — сердце твари, если он всё ещё активен, пусть и на минимальном уровне, возможно, от него можно… запитаться?

Это была безумная идея. Опасная. Непредсказуемая. Но других вариантов у нас не было.

— Синицын! — крикнула я. — Реактор! Он… он может быть источником! Помоги мне с кабелями!

Твари снова наступали. Анна была без сознания, Синицын ранен. Времени почти не оставалось.

Пока Синицын, отбиваясь от наседающих монстров, пытался прикрыть меня, я, дрожащими руками, начала возиться с кабелями. Они были толстыми, жёсткими, покрытыми потрескавшейся изоляцией. Мне нужен был способ соединить их с клеммами на пульте и с какой-то точкой на реакторе, где можно было бы получить доступ к энергии.

Я вспомнила старые схемы, которые когда-то видела в архивах Павловского. Этот тип реакторов, экспериментальных, имел аварийные выводы энергии. Если бы только найти их…

— Они прорываются! — крикнул Синицын, его голос был хриплым.

Одна из тварей, похожая на гигантскую многоножку с человеческим торсом, уже карабкалась на платформу у основания реактора, приближаясь к нам.

Я ползала у подножия ржавого гиганта, шаря руками по его холодной, покрытой конденсатом поверхности. И вот… мои пальцы нащупали что-то похожее на защитный кожух. С трудом оторвав его, я увидела под ним несколько массивных, медных шин. Это было оно!

Теперь — кабели. Я зачистила концы одного из них об острый край камня, оголив медные жилы. Затем, превозмогая страх и отвращение, прижала их к одной из шин на реакторе. Раздалось шипение, посыпались искры. Есть контакт!

Но как подключить второй конец к пульту? Клеммы были другими.

И тут я увидела его. На полу, рядом с останками какого-то раздавленного механизма, валялся большой, ржавый гаечный ключ. Если бы им можно было…

— Синицын, прикрой! — крикнула я и, схватив ключ, бросилась к пульту.

Тварь-многоножка была уже в нескольких метрах. Синицын, хромая, бросился ей наперерез, пытаясь отвлечь.

Я работала как в лихорадке. Ключом, как рычагом, я сумела немного разжать клеммы на пульте и просунуть под них зачищенные концы второго кабеля. Снова искры, запах озона.

И… одна из лампочек на пульте тускло мигнула. Потом ещё одна. Есть! Система получила питание!

— Получилось! — закричала я, поворачиваясь к Синицыну.

Но то, что я увидела, заставило моё сердце замереть. Тварь-многоножка опрокинула Синицына и нависла над ним, её многочисленные конечности с острыми когтями уже готовы были вонзиться в его тело. Анна лежала без сознания рядом.

Времени на раздумья не было. Я откинула защитную крышку с красной кнопки. Рука сама потянулась к ней.

— Прощайте… все… — прошептала я и со всей силы ударила по кнопке.

Раздался оглушительный вой сирены, который, казалось, пробудил даже самые глубокие слои этого ада. Красная кнопка ярко замигала. По всему залу замигали аварийные лампы, заливая всё тревожным, пульсирующим светом. Реактор в центре зала загудел сильнее, его вибрация стала почти невыносимой.

Твари, включая ту, что нависла над Синицыным, на мгновение замерли, их примитивные инстинкты, казалось, почувствовали смертельную опасность. Многоножка отвлеклась от Синицына и растерянно посмотрела на гудящий реактор.

Этого мгновения Синицыну хватило. Он, собрав последние силы, выхватил из-за пояса (откуда он у него взялся? неужели он всё это время прятал его?) небольшой, остро заточенный кусок металла — обломок какого-то инструмента — и с криком вонзил его в то место, где у многоножки должно было быть уязвимое сочленение.

Тварь издала пронзительный визг, её тело выгнулось дугой, и она рухнула рядом с Синицыным, корчась в агонии.

Сирена выла, реактор гудел всё сильнее, его корпус начал раскаляться, от него повалил пар. Я поняла, что процесс самоуничтожения запущен. Но сколько у нас времени? Минуты? Секунды?

— Надо убираться отсюда! — крикнул Синицын, с трудом поднимаясь на ноги и подхватывая Анну.

Но куда бежать? Выход, через который мы сюда попали, был завален после атаки Волкова. А остальные твари, оправившись от первого шока, снова начали двигаться к нам, их ярость, казалось, только усилилась от воя сирены.

И тут, когда надежды уже почти не осталось, я услышала его. Голос Парфенюка.

— Лариса! Синицын! Вы здесь?

Голос доносился откуда-то сверху, из одного из тёмных проёмов под потолком, куда раньше, возможно, вели какие-то мостки или лестницы.

— Парфенюк! Мы здесь! Внизу! — закричал Синицын.

В проёме показался луч фонаря, а затем и сама фигура майора. Рядом с ним были ещё двое его оперативников, вооружённых огнемётами.

— Держитесь! Мы спускаемся! — крикнул Парфенюк.

Как они нас нашли? Неужели Анна, даже будучи без сознания, смогла как-то передать им сигнал? Или это было просто чудо?

Пока оперативники Парфенюка поливали наступающих тварей огнём, отгоняя их от нас, сам майор и ещё один боец начали быстро спускаться по какой-то импровизированной верёвочной лестнице, которую они, видимо, успели закрепить наверху.

Реактор гудел так, что, казалось, вот-вот взорвётся. Пол под ногами дрожал. От жара было трудно дышать.

— Быстрее! — торопил Парфенюк, уже спрыгнув на платформу рядом с нами.

Мы передали ему Анну, которая так и не пришла в себя. Потом он помог подняться раненому Синицыну. Я полезла последней.

Когда мы выбрались из этого адского зала на относительно безопасный верхний уровень, откуда они спустились, я обернулась. Внизу, в пульсирующем красном свете аварийных ламп, всё ещё кишели твари, но многие из них уже корчились в пламени огнемётов или пытались в панике скрыться. А в центре всего этого, подобно разгневанному божеству, гудел и раскалялся добела гигантский реактор, готовый вот-вот извергнуть свою смертоносную мощь.

— Он сейчас рванёт! — крикнул один из оперативников. — Уходим!

Мы бросились бежать по коридорам, которые теперь казались почти безопасными по сравнению с тем, что мы оставили позади. За спиной нарастал гул, а потом… потом раздался оглушительный взрыв, такой силы, что нас швырнуло на пол. Здание содрогнулось до самого основания. Потолок над нами затрещал, посыпалась штукатурка.

Но мы были живы. И сердце тьмы, по крайней мере, одно из его сердец, было уничтожено.

Но какой ценой? И было ли это действительно концом? Я посмотрела на Синицына, который с трудом поднялся, опираясь на стену, на бесчувственное тело Анны на руках у Парфенюка. И я знала, что до конца ещё далеко. Тварь, порождённая «Колыбелью», всё ещё была где-то там. И она не простит нам этого.

17 ноября 1942 года. Рассвет не принёс облегчения, лишь окрасил руины в кровавые тона.

Взрыв реактора сотряс институт до самого основания. Когда мы, оглушённые и дезориентированные, смогли наконец подняться на ноги, картина вокруг была апокалиптической. Коридор, по которому мы только что бежали, частично обрушился. Густая, едкая пыль забивала лёгкие, смешиваясь с запахом горелого камня, металла и чего-то ещё — того самого сладковато-тленного смрада, который, казалось, стал неотъемлемой частью этого места. Далёкий гул сменился звенящей тишиной, нарушаемой лишь треском догорающих обломков и нашими собственными хриплыми вздохами.

— Все… живы? — голос Парфенюка был резок, но в нём слышалась плохо скрываемая усталость. Он первым пришёл в себя, помогая подняться своим оперативникам — их осталось всего двое, остальные погибли в этой мясорубке.

Анна Смирнова так и не приходила в сознание. Парфенюк осторожно опустил её на относительно чистый участок пола, проверил пульс.

— Дышит, — констатировал он. — Но очень слаба. Ей нужна медицинская помощь, которой у нас нет.

Синицын сидел, прислонившись к стене, его лицо было бледным, нога, раненная «кротом», кровоточила, наспех перевязанная куском моей рубашки. Но в его глазах, обычно таких спокойных и насмешливых, теперь горел какой-то новый, незнакомый мне огонь — смесь ярости и отчаянной решимости. Взрыв, казалось, не сломил его, а наоборот, закалил.

— Оно… оно ещё здесь, — прохрипел он, глядя не на нас, а куда-то в пустоту, словно прислушиваясь к чему-то, недоступному нашему слуху. — Ядро уничтожено. Но главная тварь… Орлов… он жив. И он в ярости.

— Как ты это узнал? — спросил Парфенюк, его рука непроизвольно сжалась на рукоятке пистолета.

— Я чувствую его, — ответил Синицын. — После того, как я… соприкоснулся с его сознанием в том подвале… осталась какая-то связь. Тонкая, как паутина, но она есть. Он слабее, чем был. Взрыв отнял у него часть силы, ту, что он черпал из «забытых проектов» и старого реактора. Но он не сломлен. Он собирает остатки… и он идёт. Идёт к своей истинной «Колыбели». В центральную лабораторию.

Слова Синицына подтвердили наши худшие опасения. Уничтожение реактора было лишь выигранным боем, но не войной. Главный враг всё ещё был на свободе, и теперь он, лишённый части своей мощи, мог быть ещё более опасен, ещё более непредсказуем в своём отчаянии.

— Значит, наш путь лежит туда же, — решительно сказал Парфенюк. Его лицо, покрытое копотью и пылью, казалось высеченным из гранита. Ни тени сомнения, ни капли страха. Только ледяная, почти фанатичная решимость довести дело до конца. — Мы должны добраться до центральной лаборатории раньше него. И встретить его там.

— Майор, это безумие! — возразил один из оперативников, молодой парень, чьи руки всё ещё дрожали. — Мы еле выбрались оттуда! Институт рушится! А эта тварь… она…

— Она должна быть уничтожена, — отрезал Парфенюк. — Любой ценой. Это наш долг. И наш единственный шанс выбраться отсюда живыми. Или, по крайней мере, не дать этому злу расползтись дальше.

Он посмотрел на меня, потом на Синицына.

— Вы со мной?

Что я могла ответить? Бежать было некуда. Этот институт стал нашей тюрьмой, нашим полем боя. И где-то в глубине души я понимала, что не смогу жить спокойно, зная, что чудовище, в создании которого я принимала участие, всё ещё существует.

— Да, — тихо сказала я.

Синицын молча кивнул, его взгляд был тяжёлым.

Путь к центральной лаборатории, расположенной в самом сердце института, был долог и опасен. Взрыв изменил знакомые коридоры до неузнаваемости. Многие проходы были завалены, другие — затоплены водой из прорванных труб. Воздух был тяжёлым от пыли, и каждый шаг отдавался гулким эхом в воцарившейся тишине, которая была едва ли не страшнее прежних криков и рычания.

Мы двигались медленно, осторожно, Парфенюк и его оперативники впереди, расчищая путь и проверяя каждый поворот. Я и Синицын, поддерживающий Анну, шли за ними. Анна так и не приходила в себя, но её дыхание стало ровнее. Иногда она что-то бормотала во сне, какие-то обрывки фраз, от которых у меня стыла кровь: «Тени… они повсюду… глаза… смотрят из темноты…»

Синицын, несмотря на раненую ногу, держался на удивление стойко. Но я замечала, как иногда его взгляд затуманивается, как он прислушивается к чему-то, что слышит только он. И в эти моменты его лицо становилось отрешённым, почти пугающим. Его связь с тварью, с Орловым, не обрывалась. И я боялась, чем это может для него закончиться. Может ли он, постоянно находясь на грани чужого безумия, сохранить своё собственное «я»?

В одном из полуразрушенных коридоров мы наткнулись на следы. Не твари. Людей. Несколько тел в форме охраны института. Они не были разорваны или сожжены. Они просто лежали, скорчившись, их лица были искажены гримасами ужаса, а глаза… глаза были широко открыты и пусты, словно кто-то высосал из них саму жизнь, оставив лишь пустые оболочки.

— Психическая атака, — глухо сказал Синицын, его голос дрогнул. — Он прошёл здесь. И он… он стал сильнее в этом. Или научился чему-то новому.

Парфенюк мрачно кивнул.

— Значит, он уже не только физическая угроза. Он может убивать силой мысли, как и вы, Синицын. Только его «мысль» — это чистый ужас.

Это открытие ещё больше осложняло нашу задачу. Как бороться с врагом, который может убить тебя, даже не прикоснувшись?

Мы шли дальше, и чем ближе мы подходили к центральной лаборатории, тем сильнее становилось гнетущее ощущение чьего-то невидимого присутствия. Воздух становился холоднее, тени — гуще. Мне казалось, что за каждым углом, в каждой тёмной нише кто-то наблюдает за нами, ждёт. Паранойя? Или тварь действительно играла с нами, как кошка с мышкой, позволяя нам приблизиться к своей главной цитадели?

В одном из переходов, ведущих непосредственно к лабораторному комплексу, путь нам преградил завал — обрушившийся потолок перекрыл коридор почти полностью. Оставалась лишь узкая щель у самого пола, через которую мог бы пролезть разве что ребёнок.

— Проклятье! — выругался Парфенюк. — Придётся искать обход. Это займёт время, которого у нас нет.

Но Синицын вдруг остановился. Он пристально посмотрел на завал, потом на нас.

— Я могу… я могу попробовать, — сказал он тихо, но в его голосе слышалась странная, почти пугающая уверенность. — Я могу заставить их… убрать это.

— Кого «их»? — не понял Парфенюк.

— Тех, кто ещё остался здесь, — Синицын неопределённо махнул рукой. — Тех, кто боится. Тех, чья воля слаба. Я могу… внушить им. Заставить их работать на нас.

Я похолодела. Использовать его способность на людях, пусть даже на тех, кто, возможно, уже сломлен страхом и отчаянием? Это было опасно. И неправильно.

— Синицын, не надо, — попыталась остановить его я. — Это…

— Это наш единственный шанс пройти быстро, Лариса Макаровна, — перебил он, его глаза холодно блеснули. — Или вы хотите ждать, пока Орлов устроит нам здесь братскую могилу?

Он не дожидаясь ответа, закрыл глаза, его лицо напряглось. Он стоял так несколько минут, абсолютно неподвижно, погружённый в какое-то внутреннее усилие. Я видела, как по его вискам струится пот, как подрагивают его губы, беззвучно шепчущие какие-то команды.

И вдруг… из-за завала донеслись звуки. Сначала тихие, потом всё громче. Скрежет камней, приглушённые голоса, стоны. Кто-то… кто-то действительно разбирал завал с той стороны.

Парфенюк и его оперативники переглянулись, их лица выражали смесь недоверия и страха. Я же смотрела на Синицына, и в моей душе боролись восхищение его силой и ужас перед тем, во что он может превратиться.

Через полчаса, которые показались нам вечностью, проход был расчищен. Несколько измученных, грязных людей в остатках униформы сотрудников института, с пустыми, безвольными глазами, отошли в сторону, освобождая нам путь. Они двигались, как марионетки, их лица не выражали никаких эмоций.

— Спасибо за помощь, — сказал Синицын, его голос был ровным, но я заметила, как он покачнулся, опираясь на стену. Это усилие дорого ему стоило.

Мы прошли мимо этих «добровольных помощников», стараясь не смотреть им в глаза. То, что сделал Синицын, было эффективным, но в этом было что-то… неправильное, что-то, что переступало черту.

Центральная лаборатория была уже близко. Я узнавала эти коридоры, эти двери. Здесь когда-то кипела «научная» работа. Здесь я сама проводила бесчисленные часы, пытаясь разгадать тайны человеческого сознания. Здесь же, в одной из этих комнат, находилась та самая «Колыбель» Орлова — специальная камера, оборудованная для усиления и контроля его ментальных способностей. Место, где он, возможно, и совершил свой последний, роковой «прорыв», породив то чудовище, с которым мы теперь сражались.

Воздух здесь был особенно тяжёлым. Тишина — почти оглушающей. Но под этой тишиной я чувствовала… вибрацию. Слабую, едва уловимую, но нарастающую. Словно само здание готовилось к чему-то. К последней схватке.

Мы подошли к массивной стальной двери с надписью «Сектор „Омега“ — Центральная Экспериментальная Лаборатория». Дверь была заперта. Но не это привлекло наше внимание. На двери, на холодной стали, виднелись свежие царапины. Глубокие, рваные, словно их оставили когти огромного зверя. И… отпечаток ладони. Маленькой, детской ладони, такой же, какие мы видели в камере Орлова и в криогенной лаборатории.

Тварь была здесь. Она ждала нас.

Парфенюк жестом приказал своим людям приготовиться. Он сам достал последнюю оставшуюся у него гранату. Синицын, тяжело дыша, встал рядом с ним, его глаза горели решимостью. Я же достала из кармана свой единственный «аргумент» — тяжёлый лабораторный скальпель, который я всегда носила с собой. Это было смешно против того, что ждало нас за дверью, но это было всё, что у меня было.

— Ну что, — сказал Парфенюк, его голос был хриплым, но твёрдым. — Пора заканчивать этот спектакль.

Он кивнул одному из оперативников, и тот с силой налёг на ручку двери. Раздался скрежет, и тяжёлая дверь медленно начала открываться, впуская нас в самое сердце тьмы. В логово зверя, которого мы сами породили.

И я знала, что не все из нас выйдут оттуда живыми.

17 ноября 1942 года. Час, когда ночь встречается с рассветом, и мир замирает перед последней битвой.

Тяжёлая стальная дверь со скрежетом отворилась, открывая перед нами зев центральной лаборатории — святая святых проекта «Колыбель», место, где человеческий гений и человеческое безумие сплелись в чудовищный узел. Воздух здесь был другим — холодным, стерильным, но под этой стерильностью чувствовалась застарелая, въевшаяся аура боли, страха и… силы. Той самой нечеловеческой силы, которую здесь пытались обуздать и которая в итоге поглотила своих создателей.

Лаборатория была огромна. Высокие потолки терялись во мраке, тусклый аварийный свет выхватывал из темноты ряды сложного, непонятного оборудования, покрытого пылью, но всё ещё хранящего следы недавней активности. В центре зала, на специальном возвышении, доминируя над всем пространством, стояла она — «Колыбель».

Это было не ложе, не детская кроватка. Это была сложная, пугающая конструкция из металла, стекла и проводов, напоминающая гигантское кресло дантиста или орудие пыток из Средневековья. Множество электродов, датчиков, инъекторов были направлены на то место, где должны были находиться голова и тело испытуемого. Именно здесь Алексей Орлов проводил свои последние часы, именно отсюда он шагнул в бездну, увлекая за собой весь этот ад.

И он был здесь.

Не Орлов в его человеческом обличье. А то, чем он стал. Существо.

Оно стояло на платформе рядом с «Колыбелью», и его вид был ещё более ужасающим, чем всё, что мы видели до сих пор. Оно словно вобрало в себя все тени, весь мрак этого места. Фигура была расплывчатой, постоянно меняющей очертания, то сгущаясь в подобие высокого, измождённого человека, то растекаясь чернильным пятном, то выбрасывая из себя дымные, когтистые щупальца. Лишь два красных, злобных огонька — его глаза — горели в этой клубящейся тьме неизменным, нечеловеческим огнём. И от него исходила волна такого ледяного ужаса, такой концентрированной ненависти, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

— Добро пожаловать… домой, — прошелестел его голос, тот самый, тихий, вкрадчивый, который теперь, казалось, исходил не только от него, но и от стен, от самого воздуха этой лаборатории. — Я так долго… ждал гостей…

— Орлов! — голос Парфенюка был твёрд, как сталь. Он шагнул вперёд, его оперативники заняли позиции по бокам, их огнемёты были наготове. — Твои игры закончились. Ты заплатишь за всё.

Существо издало звук, похожий на тихий, булькающий смех.

— Заплачу? Майор, вы так наивны. Это вы… вы все заплатите. За то, что посмели войти в мой мир. В мою… Колыбель.

Оно медленно подняло руку — или то, что было похоже на руку, длинное, тёмное, заканчивающееся острыми, как бритва, когтями. И в этот момент оборудование в лаборатории ожило. Замигали лампочки на пультах, загудели какие-то механизмы, «Колыбель» в центре зала начала вибрировать, испуская слабое, голубоватое свечение.

— Он черпает силу отсюда! — крикнул Синицын, его лицо было бледным, но решительным. — Эта лаборатория, эта машина — его источник! Мы должны… уничтожить её!

— Сначала уничтожим тебя, выродок! — рявкнул один из оперативников и нажал на гашетку огнемёта.

Струя жидкого пламени ударила в существо. Оно взвыло — высоким, режущим уши звуком, и отшатнулось. Тёмная масса на мгновение потеряла очертания, но потом снова сгустилась, и я увидела, что пламя не причинило ей особого вреда. Оно лишь… разозлило её ещё больше.

— Глупцы! — прошипело существо. — Вы думаете, меня можно уничтожить вашим примитивным огнём? Я — это страх! Я — это тьма! Я — вечен!

Оно ринулось вперёд с невероятной скоростью. Его тёмные щупальца метнулись к оперативникам. Один из них не успел увернуться. Щупальце обвило его, подняло в воздух. Раздался короткий, булькающий хрип, и тело обмякло. Тварь отбросила его в сторону, как сломанную куклу.

Второй оперативник, обезумев от ярости и ужаса, продолжал поливать существо огнём, но оно, двигаясь с нечеловеческой грацией, уворачивалось от пламени, одновременно атакуя.

Парфенюк стрелял из пистолета, целясь в красные огни — глаза твари. Но пули, казалось, просто проходили сквозь неё.

— Синицын! — крикнул майор. — Попробуй…!

Синицын уже действовал. Он стоял, закрыв глаза, его руки были вытянуты вперёд. Я видела, как напряглись жилы на его шее, как по лицу струится пот. Он вёл свою, невидимую битву, пытаясь пробиться сквозь ментальный щит твари, достичь того, что осталось от сознания Орлова.

— Орлов… слышишь меня?.. — его голос был тихим, но настойчивым. — Это не ты… ты не убийца… ты жертва… как и мы все…

Существо на мгновение замерло, его атака на второго оперативника ослабла. Красные огни в его центре яростно запульсировали.

— Ложь! — прошипело оно. — Я — не жертва! Я — сила! Я — возмездие!

Но я видела, что слова Синицына действуют. Тёмная масса вокруг существа стала менее плотной, его движения — менее уверенными.

— Вспомни, Орлов… — продолжал Синицын, его голос становился всё сильнее. — Вспомни, кем ты был… до этого… до «Колыбели»… Ты хотел… другого…

— Молчать!!! — взревело существо, и от него во все стороны ударила волна такой психической энергии, что я упала на колени, схватившись за голову. Боль была невыносимой, словно тысячи игл вонзались в мой мозг. Парфенюк и оперативник тоже пошатнулись. Лишь Синицын устоял, хотя его лицо исказилось от боли, из носа снова пошла кровь.

— Ты… не сломишь меня… Орлов… — прохрипел он. — Я видел твою душу… там ещё есть… свет…

— Света нет! — существо снова ринулось в атаку, на этот раз его целью был Синицын. — Есть только тьма! И я утащу тебя в неё!

Парфенюк, придя в себя, бросился наперерез, пытаясь прикрыть Синицына. Он выстрелил из пистолета последние патроны, но тварь лишь отмахнулась от него, как от назойливой мухи. Одно из её щупалец ударило майора в грудь, отбросив его к стене. Парфенюк с глухим стоном сполз на пол.

— Майор! — закричал оставшийся оперативник, но он не мог помочь — его огнемёт был пуст, а существо уже приближалось к нему.

Я смотрела на всё это, парализованная ужасом. Неужели это конец? Неужели мы все здесь погибнем?

И тут я вспомнила. «Колыбель». Машина, которая дала Орлову эту чудовищную силу. Если она — его источник, то её уничтожение… или перегрузка…

— «Колыбель»! — закричала я, обращаясь к Синицыну, который всё ещё пытался бороться с тварью на ментальном уровне. — Если её перегрузить… это может… его остановить!

Синицын на мгновение открыл глаза, его взгляд был затуманен болью.

— Как?..

Я не знала как. Но я знала, кто мог знать. Тот, кто создал эту машину. Тот, кто лучше всех понимал её устройство. Павловский. Но его здесь не было. Были только его записи, его схемы, которые я когда-то изучала…

Я лихорадочно огляделась. Пульты управления. Их было несколько. Один, самый большой, находился прямо у основания «Колыбели». Если…

— Осторожно! — крик Синицына вырвал меня из раздумий.

Существо, расправившись с последним оперативником (я не видела как, я не хотела видеть), теперь двигалось ко мне. Его красные глаза горели торжеством.

— Ты… Лариса Макаровна… — прошипел его голос. — Ты тоже причастна… к моему рождению… Ты будешь… первой… кто разделит со мной… мою новую вечность…

Я отшатнулась, прижавшись спиной к холодному металлу какого-то прибора. Скальпель в моей руке казался детской игрушкой.

Но тут произошло то, чего я не ожидала. Парфенюк. Он был ещё жив. С трудом поднявшись на ноги, он, шатаясь, двинулся к «Колыбели». В его руке была граната — та самая, последняя.

— Нет, Орлов… — прохрипел он, его лицо было бледным, но на нём застыла железная решимость. — Вечности у тебя не будет. Только забвение.

Он сорвал чеку.

— Майор, нет! — закричал Синицын.

Но Парфенюк не слушал. Он посмотрел на меня, и в его глазах, на долю секунды, я увидела не холодного особиста, а просто уставшего человека, который делает то, что должен. Лёгкий кивок. И он шагнул к «Колыбели», прямо навстречу существу, которое с яростным рёвом развернулось к нему.

— Ты ничего не сможешь сделать, смертный! — взревело существо, его щупальца метнулись к Парфенюку.

Но майор был быстрее. Он швырнул гранату не в существо, а… в открытую панель управления «Колыбели», которую он, видимо, заметил раньше.

Раздался оглушительный взрыв. Не такой мощный, как взрыв реактора, но достаточный, чтобы «Колыбель» содрогнулась, из неё посыпались искры, повалил густой дым. Аварийные сирены, которые, казалось, уже утихли, снова завыли с удвоенной силой.

Существо издало пронзительный, нечеловеческий вопль. Его тёмная форма начала корчиться, извиваться, словно от невыносимой боли. Связь с «Колыбелью», его главным источником силы, была нарушена. Или, возможно, перегрузка машины вызвала какой-то обратный эффект, разрушая его изнутри.

Парфенюк упал на колени, его тело сотрясал кашель. Осколок от взрыва «Колыбели» попал ему в бок, из раны текла кровь.

Существо, всё ещё корчась, повернулось к нему. Его красные глаза горели безумной яростью.

— Ты… заплатишь… за это… — прохрипело оно, собирая последние силы для атаки.

И тут Синицын, который, казалось, на мгновение пришёл в себя от шока, сделал то, что навсегда останется в моей памяти самым страшным и самым непонятным моментом этого кошмара.

Он посмотрел на Парфенюка. Не на существо. На майора. Его глаза, обычно такие ясные, стали тёмными, почти чёрными, как у твари. И он произнёс одно слово. Тихо, но властно. Так, что оно, казалось, проникло в самый мозг.

— Застрелись.

Парфенюк вздрогнул. Его рука, лежавшая рядом с пистолетом, который он выронил, дёрнулась. Он медленно, как во сне, поднял пистолет. Его глаза были пустыми, невыражающими. Он посмотрел на существо, которое, корчась, приближалось к нему. Потом он поднял пистолет… к своему виску.

— Майор, нет!!! — закричала я, бросаясь к нему.

Но было поздно. Грянул выстрел.

Иван Степанович Парфенюк, майор Особого отдела КГБ, упал замертво.

А существо… существо издало последний, протяжный вой, полный боли, ярости и… чего-то похожего на удивление. Его тёмная форма начала распадаться, таять, как дым на ветру. Красные огни в его центре вспыхнули в последний раз и погасли. Через несколько мгновений на том месте, где оно только что стояло, не осталось ничего. Только слабый запах озона и… тишина. Оглушительная, абсолютная тишина.

Я стояла на коленях рядом с телом Парфенюка, не в силах поверить в произошедшее. Синицын медленно опустился на пол, его лицо было пепельно-серым, глаза — снова его, человеческие, но полные такого страдания, такой муки, какую я никогда раньше не видела.

— Я… я должен был… — прошептал он, глядя на свои руки, словно не узнавая их. — Он… он был уже… не он… Тварь… она пыталась… через него… уйти… Я… я не мог… позволить…

Я не знала, верить ему или нет. Был ли Парфенюк действительно «заражён»? Или Синицын, в отчаянии, сломленный ужасом и болью, просто… ошибся? Или, может быть, он сам на мгновение поддался той тьме, с которой так отчаянно боролся? Я не знала. И, наверное, никогда не узнаю.

Мы выбрались из центральной лаборатории, когда уже занимался рассвет. Я, Синицын, едва державшийся на ногах, и Анна Смирнова, которую мы по очереди несли на руках. Она пришла в себя, но была так слаба, что едва могла говорить.

Институт был почти разрушен. Часть его ещё горела, часть — была затоплена. Воздух был пропитан запахом гари и смерти.

Через несколько часов прибыли они. Люди в одинаковых серых шинелях, с непроницаемыми лицами. НКВД. Они оцепили всё, что осталось от НИИ-13. Нас — немногих выживших сотрудников, которых они нашли в бункере, и нас троих — допрашивали долго, методично, без эмоций.

Мы рассказали им всё, что могли. Или всё, что сочли нужным. О странных смертях, о расследовании Парфенюка, о взрыве реактора, о пожаре в центральной лаборатории. Об «несчастном случае», в результате которого погиб майор Парфенюк — официальная версия гласила, что он героически пожертвовал собой, пытаясь предотвратить катастрофу, и случайно застрелился в суматохе. Никто не стал проверять эту информацию. Дело было слишком секретным, слишком… неудобным.

Проект «Колыбель» был закрыт. Все материалы — засекречены. Институт — стёрт с лица земли, превращён в запретную зону. Всё, что здесь произошло, должно было стать тайной, страшной, запретной тайной СССР.

Анну Смирнову отправили в какой-то закрытый санаторий «для восстановления нервной системы». Я больше никогда её не видела.

Кирилла Синицына… его судьба мне неизвестна. Возможно, его «способности» нашли новое применение в других, не менее секретных проектах. Или же он просто… исчез. Как и многие другие в то страшное время.

А я… я выжила. Мне сохранили жизнь, возможно, потому, что мои знания всё ещё могли пригодиться. Или потому, что я слишком много знала, чтобы меня можно было просто «убрать». Я дала подписку о неразглашении, которая фактически превратила мою жизнь в тюрьму без стен.