Проект "интеграция"

Мир не просто изменился — он треснул. Это случилось в 04:12 по московскому времени, когда большая часть страны ещё спала с надеждой на обычное утро и привычные заботы. Те, кто бодрствовал, позже описывали этот момент не как взрыв, а как странный, выворачивающий наизнанку звук — низкое, пронзительное гудение, будто гигантская струна лопнула где-то в стратосфере, дрожа в груди и разрывая время на куски. Земля содрогнулась и ответила сокрушительным грохотом литосферных плит, словно сама планета вздохнула и тряхнула остатками привычного мира.

Шов не был стеной или барьером. Это был тончайший слой, сквозь который реальность скользила как масло, скрытая от глаз и абсолютно нейтральная. Ионизация наблюдалась только высоко в атмосфере — из космоса Швы светились холодными голубыми линиями, но с земли их не было видно. Ты просто проходил через них и оказывался в другом сегменте, в другом порядке законов, и мир твой уже начинал вести себя иначе.

Первые часы после Сдвига стали временем большой воды. Огромные массы океана, двигавшиеся тысячелетиями по своим законам, внезапно обнаружили, что рельеф дна изменился, а береговая линия в местах стыка секторов сдвинулась. По побережьям ударили цунами. Портовые города — от Владивостока до Нью-Йорка — смыло за один цикл прилива. Те, кто уцелел, позже вспоминали «Великое Отступление»: вода уходила от берега на километры, обнажая остовы старых кораблей, донный ил и гнилые остатки построек, засасывая в себя всё живое, чтобы через сорок минут вернуться стеной мутной, перемешанной со щебнем и бетоном жижи. Люди стояли на обрывках причалов, ошарашенные и безмолвные, слыша, как океан «перелистывает страницы истории», оставляя после себя запах соли, смолы и гнили.

Океанографы, пережившие первую волну, пытались объяснить происходящее сухим языком цифр, но их отчёты не могли передать ощущения разлома. Швы работали как гигантские поршни: в одних секторах уровень воды поднимался на десятки метров, в других — падал почти до нуля. Вся эта масса, подчиняясь лишь гравитации и инерции, искала новое равновесие, оставляя после себя разрушение и пустоту. Карты течений, составленные десятилетиями, превратились в бесполезные реликвии. Гольфстрим оборвался, как перерезанная жила, и его тёплое дыхание больше не доходило до северных берегов Европы, оставляя людей в ледяной пустоте и хаосе.

Геология пострадала ещё страшнее. Точки схождения восьми Швов на полюсах превратились в зоны колоссального тектонического напряжения. Литосферные плиты, стиснутые новыми границами реальности, не выдержали давления. В Арктике и Антарктике ледяные щиты, копившиеся миллионы лет, лопнули с треском, слышным за сотни километров. По осевым линиям поднялась магма. На Северном полюсе среди крошева льдов за считанные дни выросли три гигантских стратовулкана. Ветер разносил горячий пепел, вплетаясь в холодный воздух, и первые путники, смотревшие на эти далёкие линии горизонта, чувствовали, как горло сжимается от запаха серы и соды, а глаза слезятся от невидимого жара.

Швы не только делят мир — они ломают его геометрию. Там, где по разные стороны сопряжения рельеф не совпадал, сама природа начинала ошибаться. Реки, веками искавшие путь к морю, внезапно натыкались на пустоту.

Обь в одном из сибирских секторов превратилась в гигантский водопад. Её русло обрывалось в воздухе, и вода падала вниз пятнадцатиметровой стеной, разбиваясь в туман над чужой землёй. Мосты, ещё вчера соединявшие берега, теперь вели в никуда. В других местах реки упирались в высокий уступ. Вода не могла пройти дальше и растекалась вдоль Шва, превращая приграничные полосы в гнилые болота и новые, рваные дельты. Деревни тонули не от цунами, а от того, что река вдруг решила идти не вперёд, а вбок.

Гидрологи называли это «эффектом сломанного русла». Военные — «естественными линиями фронта». Люди же называли это проще: местами, где мир кончился.

Навигация превратилась в фикцию, в опасную ловушку для тех, кто привык доверять цифрам и приборам. Группировки спутников GPS и ГЛОНАСС остались на своих орбитах, но пространство между ними теперь было «прошито» Швами. Для наземного приёмника сигнал проходил через зоны искажения, которые действовали как гравитационные линзы. Самолёт, летящий из Москвы в Новосибирск, для диспетчеров просто исчезал на радарах. Тот миг, когда он пересекал линию Разлома, был моментом, в котором привычное время и пространство будто растягивались. Для экипажа это было обычное восьмичасовое путешествие, но для тех, кто смотрел на экран, — целая выжженная дотла жизнь.

В Домодедово диспетчер смены застыла у монитора, когда метка рейса её мужа коснулась широты "Шва" и просто выцвела. Над Арктикой небо всегда было суровым, но теперь оно стало мёртвым. Женщина знала: если закричит, это не изменит ни миллиметра в траектории этой пустоты. Она лишь грызла кулак до крови, пока сорок минут её жизни медленно превращались в ледяную каверну внутри груди.

Монитор системы навигации не показывал разлома — он показывал бессилие. Там, где пролегал Шов, привычная сетка координат заплывала жирным, пульсирующим "снегом" статики. Метка рейса коснулась этой серой полосы, на мгновение вспыхнула ярко-алым цветом ошибки и... схлопнулась. Формуляр борта, еще секунду назад выдававший высоту и остаток топлива, теперь светился серым текстом: NO DATA. Для системы самолета больше не существовало, хотя радар продолжал упорно сканировать пустоту, натыкаясь лишь на стену ионизированного воздуха.

Когда на сорок первой минуте экран внезапно мигнул и метка вспыхнула снова — прямо за линией разлома, ровно там, где и должен был находиться борт согласно своей скорости — она не закричала и тогда. Она просто медленно сползла по креслу, не отрывая взгляда от этой точки, а из прокушенной ладони на пульт управления упала первая тяжелая капля крови. Мир вокруг диспетчера больше не был прежним; он стал зыбким, рваным, и в этой новой реальности её муж только что вернулся из сорока минут небытия, которые теперь навсегда пролегли между ними

Пилоты описывали чувство «провала». Визуально они видели бесконечный горизонт, но стрелки приборов вдруг падали на ноль, а компас начинал бешено вращаться, будто ищет полюс в мире, где теперь их стало восемь. Паника смешивалась с изумлением, в голове мелькали мысли: «Если мы выживем, будет ли что-то, что мы узнаем как старый мир?»

Радиоэфир изменился до неузнаваемости. Магия Плетения и электромагнитные волны — теперь параллельные прямые, почти не пересекающиеся. Магические импульсы не сжигали транзисторы, радиоволны не мешали заклинаниям. Эфир был забит статикой от извергающихся вулканов, но сквозь этот треск иногда прорывалось странное «радиоэхо». Сообщения, казалось, возвращались из прошлого, неся в себе голоса тех, кто уже не мог услышать их. Люди по всей планете слышали собственное прошлое, повторяющееся бесконечными петлями: сводки новостей о «нештатной ситуации», транслируемые в первые минуты катастрофы, крутились снова и снова, создавая ощущение, что апокалипсис происходит одновременно для всех и нигде.

Физики пытались рационализировать происходящее. Многолучевое отражение радиосигнала, взаимодействие с ионизированными слоями Шва — это объяснялось сухими формулами и графиками. Но сухая наука не могла описать чувство отчуждения и странного трепета, когда слышишь голос ушедшего в эфире прошлого, и кажется, что время разорвано, как книга, страницы которой хаотично перепутались.

С низкой орбиты Земля теперь напоминала очищенный мандарин. Идеально ровные нити Авроры — следствие постоянной ионизации воздуха на стыках — тянулись от полюса к полюсу, холодным голубым светом подчеркивая швы нового мира. Спутники фиксировали устойчивые энергетические потоки вдоль этих линий. Это были не магнитные поля и не атмосферные явления в привычном понимании — скорее, шрамы на теле планеты, где сама реальность ещё не до конца «зажила».

Планета выжила. Она «притёрлась» к новым реалиям, но старые законы — и юридические, и физические — рассыпались в прах. Люди больше не были хозяевами этого шарика; они стали жильцами в одной из восьми комнат огромной, странной и опасной коммунальной квартиры. И уже слышались шаги за тонкой стеной: кто-то в соседнем секторе двигал мебель, проверял замки, прислушивался к дыханию и решал, кто вы — будущие соседи, клиенты или просто жильцы, чьё пространство можно занять.