Проект "Тайгоград"

Колеса грузовика, последние несколько километров с трудом пробивавшегося по разбитой лесовозной узкоколейке, испещренной ручьями и ямами, вдруг безнадежно зарылись в трясину по самые ступицы. Из-под увязшего заднего моста выплеснулся фонтан ледяной воды, ила и перегнившей за десятилетия хвои. Шины завизжали впустую, выплевывая в разные стороны липкие брызги грязи, пока мотор, судорожно взревев в последний раз, не затих.

– Все, соколики, приехали, – голос дяди Вити прозвучал устало и буднично, словно он по десять раз в день отвозит кого-то в тайгу.

Дядя Витя спрыгнул с подножки, и сапоги с неприятным сдавленным чавканьем ушли в жижу по самые щиколотки. Чертыхнувшись себе под нос, шофер достал из кармана заношенной телогрейки портсигар, не спеша подкрутил цигарку, затянулся, и лишь выдохнув едкий дым, обошел машину и откинул металлический борт грузовика. Молодые люди высыпались из кузова, как вытряхнутый из банки горох, один за другим спрыгивая на зыбкую, вязкую землю. Тяжелые рюкзаки давили на плечи, сапоги при каждом шаге неприятно липли к земле подошвами, но никто из них не обращал на это внимания. Их взгляды, полные смеси восторга и трепета, были прикованы к тому, что находилось впереди.

Тайга. Настоящая алтайская тайга.

Она вздымалась к низкому свинцовому небу сплошной, непроницаемой кедровой стеной, сливаясь в единую, величественную и мрачную черно-зеленую массу. Воздух пьянил густым, почти осязаемым смолистым ароматом. Юра, отряхнувшись, сделал шаг вперед, вздохнул полной грудью и, широко раскинув руки, воскликнул:

– Ну, граждане первопроходцы, встречайте – наши владения!

Его голос, такой громкий и звонкий, бесследно утонул в бархатной, бездонной тишине леса, не получив ни эха, ни ответа. Дядя Витя, недовольно хмыкнув, швырнул бычок под ноги, где тот с шипением угас в черной жиже.

– Ишь, владельцы нашлись. Смотрите, чтобы это она вами сама не завладела.

– Хорош пугать, дядь Вить, мы твоих историй по пути наслушались, – перебил его Борис. От его внимательного взгляда не ускользнуло ничего: ни оцепеневшая от страха Людочка, ни пальцы Гоши, крепко сжимающие руку Ани, ни то, как Юрка, еще секунду назад улыбавшийся до ушей, стушевался и склонил голову.

– Ладно, твоя правда, не время лясы точить, – дядя Витя снова закурил, коротким движением головы указав направление. – За мной, комсомол. Пока не стемнело. Домики ваши тут рядом, рукой подать.

Он тронулся в обход грязевых луж. Его сапоги уверенно находили едва заметные глазу кочки и твердые участки. Молодежь, спотыкаясь и поскальзываясь, потянулась за ним цепочкой, как цыплята за наседкой.

– Ты уж, дядь Витя, на нас не серчай. Но страшных рассказов с нас хватит уже, а то Людка, того и гляди, назад в грузовик запрыгнет, – попытался пошутить Юра, но голос его звучал уже не так бойко. Люда, услышав это, и вовсе стала пунцовой и зачем-то натянула платок на голову, словно желая спрятаться.

Шофер лишь фыркнул, не оборачиваясь:

– Да это разве страшные? Обычные. Тайга она, браток, ошибок не прощает, а потому лучше знать, чем не знать. Ну если не хотите слушать, то сами рассказывайте, а то когда я еще столько молодежи из культурной столицы встречу, – он покосился на Гошу и Аню, все еще не разжимающих рук,– вы, стало быть, молодожены?

– Месяц, как женаты, а дружим еще со школы, – Гоша расплылся в улыбке. – Она у меня как жена декабриста. Я в Лесхоз – она в Лесхоз, я в тайгу – она в тайгу.

– Декабриста, говоришь? – Виктор хмыкнул, но в глазах у него мелькнула усмешка. – Те, браток, в Сибирь на каторгу шли, а не за кедровыми орехами.

Борис закатил глаза, но говорить ничего не стал. Виктор это заметил.

- А ты, бородач, – он кивнул на Бориса, – по виду бывалый. С тайгой знаком?

– В экспедиции ездил, – коротко ответил Борис. – Но не в такую глушь.

– А медведи тут водятся? – подала голос Людочка.

– Встречаются. Вон там, – он широко махнул рукой куда-то в сторону, – лет двадцать назад, геологи лагерь ставили. Да мужик один с ними был, из местных, проводник. Так он с медведем разговаривал. Истинная правда, зуб даю! Выходил на опушку, бормотал что-то, и медведь из чащи вылезал. Сядет рядом, и смотрят друг на друга, вроде как молча, но видно – понимают друг дружку. Потом зверь уходил. И ни одного конфуза за все лето. Даже на пасеку косолапый не залезал.

– Выдумываете, – усмехнулся Юра, вытирая пот со лба.

– В тайге, соколик, не принято зря слова бросать. Тут каждое слово, как шаг – должен быть твердым. А то ведь лес услышит. И ответит.

Больше говорить никому не хотелось. Тропа, едва намеченная звериными следами и редкими проходами людей, пошла в гору. Дышать стало тяжелее. Воздух густел, наполняясь холодом и запахом влажной хвои и прели. Все пятеро комсомольцев успели порядком выдохнуться, когда сквозь частокол стволов вдруг показался просвет.

– Ну, вот и ваш Тайгоград, – Виктор отодвинул лапник, открывая вид на поляну. На ней, подступая прямо к лесу, стояли несколько бревенчатых срубов. Впечатляться было нечему – домики были старыми, поставленными явно абы как и с тех пор не видавшими ни краски, ни ремонта. Казалось, еще немного –и они просто тихо уйдут в землю, не оставив и воспоминания.

Виктор заглянул в дровяной сарай, полный аккуратно сложенных поленьев, потом завел ребят в один из домиков.

– Жить лучше здесь. В остальных домиках печки сломаны, а тут, как я погляжу, цела. Дров на первое время хватит. Воду из ручья берите, что справа течет – он чистый. Ладно, обживайтесь. Я пойду машину из грязевого плена выручать. Через недельку вернусь. Проведать. Может, почту вашу, если будет, привезу.

Шофер повернулся и сделал несколько шагов к двери, но снова остановился.

– И смотрите… Не шумите зря.

Не прощаясь, он вышел и вскоре его силуэт растворился между кедровыми стволами. Они остались здесь одни, наедине с великой, молчаливой и бесконечно чужой тайгой.

*

Внутри бревенчатого сруба пахло деревом, пылью и легкой затхлостью. Луч фонарика, подвешенного Гошей за гвоздь на балке, метался по стенам, выхватывая из мрака грубые двухэтажные кровати, напоминающие нары, грубо сколоченный стол со стульями, закопченную печь и темные проемы окон с мутными стеклами.

– Ну, как вам наши хоромы? – Юра попытался разрядить обстановку шуткой.

В ответ Борис швырнул свой тяжеленный рюкзак на пол с таким грохотом, что Людочка вздрогнула. Затем он окинул взглядом помещение, и его лицо, обычно невозмутимое, исказила гримаса отвращения.

– Хоромы? – он фыркнул, проведя пальцем по пыльной поверхности стола и оставив четкую борозду. – Конюшня, и та выглядит уютнее. Посмотрите на это, – он ткнул пальцем в угловую щель между бревнами, откуда тянуло холодом. – Тепло здесь держаться не будет. И печь… – Он толкнул ногой железную дверцу. – Рухлядь, а не печь. Растопи – угорим.

Гоша, разворачивая спальник, вздохнул.

– Борь, успокойся, – тихо сказал Гоша, – мы же не в санаторий приехали. Все поправимо. Щели конопатить будем, печь глиной обмажем… Мы же знали, куда едем.

– Знали? – Борис резко повернулся к нему. – Ты уверял, что здесь есть все условия для жизни. Ты говорил, что мы будем героически осваивать тайгу. Про то, что придется выживать в развалюхе, где любая простуда может превратиться в воспаление легких, и речи не было! Это не романтика, Гош, это самоубийство под видом высоких идей! Ты понимаешь, где мы? В тридцати километрах от ближайшего жилого дома! От цивилизации!

В воздухе повисло напряженное молчание. Юра, разгружавший консервы, замер с банкой в руке. Людочка смотрела в пол.

– Если тебе нужна цивилизация, зачем ты тогда вообще согласился ехать? – спросил Гоша, перестав возиться с вещами. – Мы же всё обсуждали. Все риски. Не нравится – никто силком не держит.

Казалось, эта нарочито простая фраза стала той самой последней каплей, которая сорвала в Борисе все внутренние предохранители. По его лицу пробежала судорога, резко очертив скулы, будто челюсти свело невидимыми тисками, а из полумрака, точно два лезвия, сверкнули глаза.

– Вот и отлично! «Первопроходцы», «Тайгоград»! – Он передразнил восторженный тон Юры. – А на деле – развалюхи в медвежьем углу! – выпалил он и, не сказав больше ни слова, развернулся и вышел из домика в наступающие сумерки.

Гоша вздохнул и тяжело опустился на кровать рядом с рюкзаком. Аня встретилась с ним взглядом, кивнула – «я все понимаю» – и, накинув куртку, последовала за Борисом.

– Борь, постой!

Он уже дошел до края поляны и явно направлялся вглубь кедрача. Аня рванула за ним.

– Борис, – позвала она. Он не обернулся.

– Иди назад, Аня. Не надо.

– Он не хотел тебя обидеть, – сказала она, останавливаясь в шаге от него. – Просто… дорога была долгой, все устали. И всем боязно. А ты же всегда был самым сильным из нас. Борь… Без тебя ничего не получится.

Он наконец повернулся. В сумерках его лицо казалось высеченным из камня, но в глазах бушевали эмоции.

– Я сильный? И что с того? Тащить на себе всю эту ватагу романтиков? Ань, ну вот скажи, чего ты за этого мечтателя уцепилась?

– Борь… – голос ее стал еще тише, она спросила почти шепотом. – Скажи честно. Ты поехал с нами… из-за меня?

Борис замер. Он смотрел на нее, на ее испуганные, но упрямые глаза, на легкую дрожь в губах. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, – резкое, колкое, – чтобы отгородиться. Но слова не шли.

– Не усложняй, – наконец, отрезал он, отведя взгляд. – У нас и так проблем хватает.

Разговор был исчерпан. Аня понимала, что дальше этой стены ей не пройти. Наступила неловкая пауза, которую она не знала, как заполнить. Аня отвернулась, посмотрела на кроны высоченных кедров, пытаясь найти в лесу хоть что-то знакомое, успокаивающее.

И вдруг ее осенило.

– Борис… – прошептала она. – Ты ничего не слышишь?

Он насторожился, прислушался.

– Что?

– Тишина… – сказала она, и в ее голосе послышалась едва уловимая нотка страха. – Я только сейчас заметила. Ни шелеста, ни щебета. Ни одной птицы. Куда они все делись?

Борис поднял голову, и его раздражение будто отступило, оставив место внезапному любопытству. Он вслушался. Да. Кроме шелеста хвои и стука собственного сердца в ушах – ничего. Ни щебета, ни свиста, ни суеты. Только великая, безразличная и звенящая тишина. Такая же глубокая и бездонная, как сам лес перед ним.

– И правда, – глухо произнес он. – Ни одной птицы... Пойдем в дом. Холодно. Да и стемнеет скоро.