Проект "Воскрешение"

Проект «Воскрешение».

Тайга начиналась за Усть-Илимском, сразу за последней бензоколонкой, где асфальт обрывался и грунтовка ныряла в зелёное месиво елей, пихт и лиственниц. Олег каждый раз замечал этот рубеж, эту невидимую черту, за которой сотовая связь превращалась в фикцию, а навигатор показывал пустое зелёное пятно без единого названия. Он выключал телефон, убирал его в нагрудный карман и чувствовал, как расправляются плечи, будто кто-то снимал с них невидимый хомут.

Юля шагала впереди, чуть покачивая бёдрами под тяжестью рюкзака. Её русые волосы, стянутые в тугой хвост, мотались из стороны в сторону, как маятник, туда-сюда, туда-сюда. Она шла уверенно, привычно выбирая тропу среди корней и замшелых валунов, и Олег, глядя на её спину, каждый раз удивлялся, как школьная учительница немецкого языка, женщина, проводившая десять месяцев в году среди тетрадей и детского гомона, так легко и естественно вписывалась в эту первобытную зелень.

Пятое лето подряд. Их традиция. Как у Лукашина ходить в баню тридцать первого декабря, или как у тёщи, печь блины на Масленицу в количестве, способном накормить роту. Только у Олега и Юли вместо бани и блинов, тайга. Две недели без людей, без интернета, без ученических сочинений про летние каникулы и без разобранных коробок передач.

— Олег, стой.

Юля остановилась, вскидывая руку. Он замер, привычно напрягся, но тут же расслабился, увидев, как она медленно вытягивает из кармана камуфляжной куртки старенький фотоаппарат. Canon, ещё плёночный, купленный на барахолке в Иркутске три года назад. Юля принципиально не снимала на цифру. Говорила, что плёнка честнее.

— Смотри, какой свет.

Он посмотрел. Солнце пробивалось сквозь хвойный полог косыми столбами, и в этих столбах кружились мошки, пыльца, какая-то невесомая органическая взвесь, превращавшая обычный подлесок в декорацию к фильму Тарковского. Юля щёлкнула затвором, потом ещё раз, чуть сместившись влево.

— Жалко, что потом половина не получится, — проговорил Олег, поправляя лямку рюкзака. — Как в прошлый раз, помнишь? Двадцать кадров, а нормальных три.

— Четыре, — поправила жена, убирая камеру. — И тот, с рекой, вообще шедевр. Я его на работе в рамку поставила.

Они шли уже четвёртый час. Тропа, размеченная в прошлом году зарубками на стволах, местами терялась, заросшая папоротником и кислицей, но Олег помнил направление. Он вообще хорошо ориентировался в лесу, чувствуя стороны света нутром, как некоторые чувствуют перемену погоды. Отец научил, ещё в детстве, когда они ходили за грибами в леса под Братском. Отец, молчаливый, жилистый мужик, работавший крановщиком на ГЭС, никогда не объяснял словами. Просто шёл, показывал, и Олег впитывал.

— Давай здесь передохнём минут десять, — предложила Юля, кивнув на поваленную берёзу.

Ствол лежал удобно, почти горизонтально, подпёртый собственными ветками, и кора на нём, хоть и потрескавшаяся, ещё держалась.

— Рано. Надо до ручья дойти, там и встанем.

— До ручья ещё часа полтора. У меня ноги гудят.

— Ты же в прошлом году до Каменной гряды без привала дошла.

— В прошлом году мне тридцать один исполнилось. А теперь тридцать два. Чувствуешь разницу?

Олег посмотрел на неё. Юля стояла, прислонившись к стволу лиственницы, и улыбалась, но под глазами у неё залегли тени, и дыхание сбивалось чаще, чем обычно. Учебный год закончился две недели назад, а она до сих пор не отоспалась. Олег видел, как ещё до отпуска она ворочалась ночами, как утром за завтраком молча размешивала сахар в кружке, глядя в одну точку, как на её столе копились тетради с контрольными, которые нужно проверить до каникул.

— Ладно, — скинул он рюкзак и сел на берёзовый ствол.

Дерево чуть просело, но выдержало.

— Десять минут.

Юля села рядом, вытянула ноги в тяжёлых трекинговых ботинках, расшнуровала левый, помассировала ступню.

— Красиво здесь, — произнесла она негромко, откинув голову назад. — Каждый раз красиво, и каждый раз по-другому.

Олег достал из бокового кармана рюкзака термос, налил чай в крышку, протянул ей. Юля отпила, скривилась.

— Ты снова три ложки сахара положил.

— Нет.

— Не ври.

— Две с половиной.

— Олег.

— Ну три. Нам энергия нужна.

Она покачала головой, но допила. Потом достала из рюкзака пакет с бутербродами. Чёрный хлеб, сало, чеснок, порезанный тонкими пластинками. Олег готовил их утром, перед выходом, ещё в Усть-Илимске, на кухне съёмной квартиры, которую они арендовали на одну ночь. Хлеб чуть подсох, но сало оставалось плотным, с розовыми прожилками мяса.

— Знаешь, что мне Марина Викторовна перед отпуском сказала? — спросила Юля, откусывая бутерброд.

— Что ты ненормальная?

— Почти. Она говорит: «Юля, зачем вам этот лес, поезжайте в Турцию, как нормальные люди». А я ей: «Марина Викторовна, в Турции нет кедровых орехов и медвежьих следов». А она: «Слава богу».

Олег усмехнулся. Он представил завуча, Марину Викторовну, полную женщину с химической завивкой, которая считала, что отпуск без моря и шведского стола не считается отпуском.

— А я Серёге с работы сказал, что мы в тайгу, так он посмотрел на меня, как на больного, — проговорил Олег, жуя. — Спрашивает: «А жена-то как? Согласилась?» Я говорю: «Она первая предложила». Он аж ключ гаечный выронил.

Юля засмеялась. Смех у неё получался тихий, грудной, и в тишине тайги звучал мягко и тепло, как далёкий колокольчик.

— Ещё полчаса, и я бы согласилась на Турцию, — произнесла она, растирая колено. — Но потом вспоминаю вот это…

Она обвела рукой зелёную стену деревьев, столбы света, мох на камнях.

— и понимаю, что никакое море не сравнится.

— Мне бы ещё ногу твою подлечить.

— Нога в порядке. Просто мышцы забились.

— Я же предлагал кроссовки новые купить.

— Эти ботинки отличные. Я к ним привыкла.

Олег промолчал. Он знал, что спорить с Юлей о ботинках, как спорить о герундии в немецком языке, бессмысленно, потому что она всегда права, даже когда не права.

Он потянулся за вторым бутербродом, и в этот момент где-то справа, за частоколом стволов, треснула ветка.

Олег замер с протянутой рукой. Юля тоже застыла. Бутерброд остановился на полпути ко рту. Они переглянулись. В тайге ветки ломаются постоянно, от ветра, от зверья, от собственного веса. Но этот треск прозвучал по-другому. Тяжело. Весомо. Как ломается ветка под человеческой ногой.

Потом затрещало снова, ближе, и из-за густого ельника, раздвигая лапы ветвей, вышли двое.

Олег увидел их и медленно опустил руку.

«Чёрт», — подумалось ему.

Мужчины. Оба в одинаковых серых робах, грязных, мятых, висевших на телах мешками. Один, высокий, худой, с длинным лошадиным лицом и глубоко посаженными глазами, нёс на плече автомат Калашникова, небрежно, как несут удочку. Второй, коренастый, широкоплечий, с бритой головой и шрамом, пересекавшим левую бровь наискосок, держал автомат на ремне поперёк груди, стволом вниз. На ногах у обоих казённые ботинки, покрытые коркой засохшей грязи. На робах, ни бирок, ни номеров, но ткань, серая, казённая, говорила сама за себя.

Юля медленно положила бутерброд на колено. Олег видел, как побелели костяшки её пальцев, сжавших край ткани штанов.

Высокий остановился в трёх метрах от них. Осмотрелся. Глаза у него оказались почти бесцветные, и двигались быстро, как у ящерицы. Влево, вправо, вниз, на рюкзаки, на термос, на пакет с едой.

Коренастый встал чуть позади, чуть сбоку. Ствол его автомата едва заметно качнулся вверх.

Тишина повисла тяжёлая, физически ощутимая, как мокрая тряпка на лице.

«Это плохо. Очень плохо».

Высокий сплюнул под ноги, посмотрел на Олега, потом на Юлю, потом снова на Олега.

— Ну чё, туристы, — произнёс он хрипло, и голос у него оказался тусклый, выжженный, будто связки прокуренные до дыр. — Хорошо сидите.

Олег не ответил. Он смотрел на автоматы. Он мало что понимал в оружии, но достаточно, чтобы видеть, что магазины вставлены, предохранители сняты.

— Кося, глянь, жратва, — сказал коренастый, кивнув на пакет. Голос у него звучал глуше, гнусавее, будто нос сломан и неправильно сросся.

— Вижу, Хрящ, не слепой, — ответил высокий, тот, которого назвали Косой.

Он шагнул вперёд, подхватил пакет с бутербродами, заглянул внутрь. Лицо его не изменилось, но кадык дёрнулся вверх-вниз. Он без разрешения достал бутерброд, откусил сразу половину, зажевал, шумно, торопливо, давясь. Крошки сыпались на робу.

— Сало, — промычал он с набитым ртом. — Нормальное сало, Хрящ. Иди сюда.

Хрящ подошёл, не опуская автомата. Свободной рукой взял бутерброд, откусил, прожевал методично, как механизм. Светлые маленькие глаза при этом не отрывались от Олега.

— Вода есть? — спросил Хрящ.

Олег молча кивнул на рюкзак. Голос отказывался работать. Горло стянуло, и язык сделался сухим и тяжёлым.

— Доставай, — приказал Хрящ. — Только без фокусов, фраерок. Руки чтоб я видел.

Олег медленно потянулся к рюкзаку. Нашарил пластиковую бутылку с водой. Протянул. Хрящ выхватил её, открутил крышку, запрокинул голову и пил долго, жадно. Вода текла по подбородку, по шее, впитываясь в серую ткань робы. Потом передал бутылку Косому. Тот допил остатки, смял пластик и бросил под ноги.

— Ещё есть? — спросил Косой, вытирая рот тыльной стороной ладони.

— В рюкзаке, — произнёс Олег.

Голос прозвучал чужим, незнакомым, тонким.

— Доставай всё. И из бабского рюкзака тоже.

Олег посмотрел на Юлю. Супруга сидела неподвижно, руки на коленях, лицо бледное, неживое. Только на виске билась тонкая жилка, часто, судорожно.

Он открыл свой рюкзак, выложил на берёзовый ствол банку тушёнки, пакет с крупой, две шоколадки, ещё одну бутылку воды, пакетики с чаем, сухари в полиэтиленовом мешке. Потом открыл Юлин рюкзак, достал второй термос. А также галеты, сгущёнку, сублимированное мясо в вакуумной упаковке.

Косой присвистнул.

— Ну, фартовые, бродяга, — протянул он, оглядывая провизию. — Как на фазенде накрыто.

— Базара нет, — согласился Хрящ, разрывая упаковку с сублимированным мясом. — Неделю на шишках кантовались, Кося. Неделю. Я уже корни жрал.

Они ели жадно, торопливо, набивая рты, почти не жуя. Косой вскрыл тушёнку ножом, который вытащил откуда-то из-за пояса, и черпал мясо пальцами, закидывая в рот кусками, блестящими от застывшего жира. Хрящ грыз сухари, запивая водой из второй бутылки, и галеты исчезали одна за другой. При этом оба зэка не отводили взглядов от супругов.

Юля сидела, не шевелясь. Потом облизнула губы и проговорила тихо, ровно, так, как говорила с учениками, когда те начинали шуметь на уроке:

— Послушайте. Мы можем отдать вам всё. Телефон, деньги, снаряжение. Палатку, спальники. Всё. Только отпустите нас.

Косой перестал жевать. Посмотрел на неё. Потом на Хряща. Хрящ жевал, не останавливаясь, но глаза его сузились.

— Телефон, говоришь, — произнёс Косой медленно. — А чё, батарейка есть?

— Да. Заряжен полностью.

— А связи-то нету, — хмыкнул Хрящ, не переставая жевать. — Здесь связи отродясь не водилось. Глухомань, мамой клянусь.

— Навигатор в нём, — вставил Олег. — Карты оффлайн. Можете по ним выйти.

Косой и Хрящ переглянулись. Что-то промелькнуло между ними, молчаливое, мгновенное, понятное только им двоим.

— Не, братишка, — произнёс Косой, вытирая жирные пальцы о робу. — Так не пойдёт. Вы с нами канаете.

— Зачем? — спросил Олег.

— За надом, — отрезал Хрящ. — Мусора по тайге шмонают, вертушки летают. С вами мы туристы, понял? А без вас мы кто? Два фраера в казённом прикиде.

— Но…

— Если мусора докапаются, ствол к затылку. Не договоримся, маслину в голову.

— Подъём, пионеры, — скомандовал Косой, забрасывая автомат на плечо. — Собирай манатки и вперёд. И чтоб без дёргалова. Я, бродяга, не шуткую. Восемнашка строгача за спиной, мне одним мокрым больше, одним меньше, без разницы.

Олег встал. Ноги подрагивали. Он протянул руку Юле, и она взяла её. Ладонь у неё ледяная, потная, несмотря на двадцатиградусную жару. Он сжал её пальцы, коротко, сильно. Она ответила слабым пожатием.

— Всё будет хорошо.

Они собрали рюкзаки. Косой забрал телефон Олега, покрутил в руках, сунул в карман. Хрящ забрал оба фонаря, нож, спички, зажигалку. Фотоаппарат Юли он повертел, хмыкнул и бросил ей обратно.

— На кой он мне, — буркнул он. — Бабская игрушка.

Юля поймала камеру, прижала к груди. Потом убрала в рюкзак.

— Ловкая, да?

Косой прищурился, разглядывая женщину с каким-то новым, ленивым интересом, который пугал сильнее прямой агрессии. Он вытащил из кармана замусоленную зубочистку, принялся ковырять в зубах, не сводя бесцветных глаз с её лица.

— Слышь, краля, а ты сама-то чьих будешь, — спросил он, сплевывая на мох. — Кожа гладкая, руки не в мозолях, на шлюху вокзальную не тянешь, больно гонор велик.

Юля выпрямилась, стараясь говорить ровно, хотя Олег видел, как мелко дрожат у неё руки.

— Я учительница, — ответила она, глядя Косому прямо в переносицу. — Преподаю немецкий язык в старших классах.

Хрящ, до этого увлеченно выскребавший остатки тушёнки из банки, вдруг заржал, и этот звук, похожий на лай простуженной собаки, разорвал лесную тишину.

— Слышь, Кося, училка, — прохрипел он, вытирая рот грязным рукавом. — Гитлер капут, шнеллер, нихт шиссен. Щас она нам лекцию задвинет про культуру, мать её. Будешь нам, бакланам, Гёте в подлиннике шпрехать, когда на привале кони двинем.

— Училка, значит, — медленно обошел их по кругу Косой, и в его движениях проскальзывало нечто кошачье, хищное. — А муженек твой, стало быть, при ней за кучера. Чего молчишь, фраер. Тоже из интеллигентов, или так, примазался по случаю.

— Я механик, — глухо отозвался Олег, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. — В сервисе работаю.

— Гайки, значит, крутишь.

Хрящ подошел вплотную к Юле, обдавая её вонью давно не мытого тела, табака и какой-то застарелой кислятины, исходящей от робы.

— Хорошее дело, полезное. А баба у тебя, механик, зачетная. Фигура, всё при ней.

Он вдруг протянул ладонь и грубо, по-хозяйски, хапнул женщину за задницу, сминая плотную ткань походных штанов. Юля вскрикнула, отшатнулась, едва не повалившись на поваленное дерево.

— Эй, руки убери, — шагнул вперед Олег, забыв об автоматах, о каторге за их спинами, ведомый только слепой яростью и желанием защитить.

Он не успел даже замахнуться. Хрящ, несмотря на свою грузную тушу, сработал быстро и профессионально, как человек, привыкший к постоянным дракам. Короткий, злой замах, и приклад тяжелого автомата с глухим стуком вошел Олегу прямо в солнечное сплетение.

— Ты чего, сучонок, вздумал лаять?

Воздух вылетел из легких со свистом, а мир перед глазами на мгновение подернулся серой пеленой, и Олег рухнул на колени, хватая ртом пустоту. Боль была такой острой, что на мгновение показалось, будто внутренности лопнули, превратившись в горячее месиво. Он согнулся пополам, упираясь лбом в холодный мох, и чувствовал, как в желудке поднимается тошнотворная волна.

— Куда прешь, чухан, — лениво подал голос Хрящ, нависая над ним. — Сиди ровно, дыши в тряпочку, пока тебе ливер не отбили окончательно.

Юля бросилась к мужу, упала рядом на колени, пытаясь приподнять его голову. Руки супруги дрожали, а на глазах наконец выступили слезы, которые она так долго сдерживала.

— Олег, боже, Олег, — шептала она, не замечая, как Косой довольно ухмыляется, наблюдая за этой сценой.

— Ладно, Хрящ, завязывай с нежностями, — бросил Косой, поправляя ремень автомата. — Время жмет, скоро вертушки могут на этот квадрат выйти. Вставайте, туристы. Живо, а то добавки выпишем. А твою бабу прямо здесь оприходуем.

— Поднимайся, — шептала испуганно Юля.

Она помогла супругу подняться, хотя ноги Олега всё ещё плохо держали. Грудная клетка жутко болела. Как бы они ему не сломали что-нибудь.

— Всё, идём, идём, милый.

Они пошли. Косой впереди, Олег и Юля в середине, Хрящ замыкающим. Тайга сомкнулась вокруг них, зелёная, равнодушная, глухая.

***

Шли молча. Косой двигался уверенно, выбирая направление чутьём зверя, который привык уходить от погони. Он шёл на северо-запад, уводя их от тропы, вглубь, в нехоженый бурелом, где ели стояли так плотно, что их нижние ветви сплетались в непроходимую решётку. Приходилось нагибаться, продираться, ломая сухие сучья телом, и хвоя впивалась в руки, в шею, сыпалась за воротник.

Олег шёл и думал. Думал быстро, лихорадочно, перебирая варианты, как перебирал шестерёнки в коробке передач. Эта подходит, эта нет, эта с трещиной, выбросить. Бежать нельзя. Автоматы у них не для красоты. Напасть нельзя. Двое вооружённых мужиков против одного безоружного. Юля. Юля рядом. Если бы не Юля, он бы, может, рискнул. Нырнул в кусты, петлял бы между деревьями, как заяц, авось промахнутся. Но Юля. Она не сможет бежать так быстро. Они её поймают. Или не станут ловить, а просто нажмут на спуск.

Юля шла рядом с ним, чуть позади. Молчала. Олег чувствовал её присутствие кожей, каждой клеткой, как чувствуешь стену в темноте, даже не касаясь.

Через час Хрящ окликнул Косого:

— Кось, тормозни. Дыхалка кончается.

Косой остановился, обернулся. Лицо его, вытянутое, лошадиное, поблёскивало потом. Он вытащил из кармана мятую пачку сигарет, закурил. Руки у него, длинные, жилистые, в синих самодельных наколках, подрагивали мелко, едва заметно.

— Пять минут, — бросил он.

Хрящ привалился к стволу, сполз, сел на корни. Положил автомат на колени. Потянулся за бутылкой воды, отпил.

— Кось, я мозгую, надо бы крышу найти, — проговорил он, отдышавшись. — Тут где-то на карте зоновской зимовьё маслали. Или нет?

— Какое зимовьё, Хрящ. Мы от зоны верст тридцать ушли. Здесь тайга глухая, ни черта нету. Хрен знает, где мы вообще сейчас находимся.

— А если мусорня налетит? В тайге без крыши мы мишени.

Косой затянулся, выпустил дым.

— Найдём чего-нибудь. Тайга большая.

Юля сидела на корточках, обхватив колени руками. Олег присел рядом, тронул её плечо. Она повернула голову. Глаза у неё покраснели, белки в розовых прожилках, но она уже не плакала. Юля вообще редко плакала. За пять лет совместной жизни Олег видел её слёзы трижды. Когда умерла бабушка, когда потеряли ребёнка на раннем сроке и когда Россия проиграла Хорватии на чемпионате мира. Третий раз Юля потом сама признала неадекватным.

— Всё будет нормально, — шепнул Олег.

Юля посмотрела на него долго, пристально.

— Я знаю, — шепнула она в ответ. — Просто не говори больше ничего. Ладно? Не провоцируй их.

Он кивнул.

Олег попытался прикинуть примерный маршрут, но не смог. Здесь они никогда не ходили. Эта часть тайги находилась в стороне от их ежегодных троп.

«Да плевать. Если вырвемся, то найдём путь к людям».

Через пять минут они снова пошли. Косой вёл уверенно, ни разу не остановился в раздумьях, ни разу не оглянулся на стороны. Он шёл, как шёл бы волк, прямо, без колебаний, подчиняясь инстинкту, который заменял ему карту и компас.

Олег шагал, превозмогая тупую, пульсирующую боль в животе, которая при каждом шаге отдавалась в позвоночник. Каждый вдох давался с трудом. Лёгкие словно уменьшились в размере, и он чувствовал на губах соленый привкус крови, видимо, при ударе он прикусил язык. Но физическая боль была ничем по сравнению с тем ледяным ужасом, который медленно, сантиметр за сантиметром, заполнял его сознание.

Он смотрел на спину Косого, на его татуированную шею, где среди морщин виднелась синяя точка, и понимал, что шансов у них почти нет. Эти люди не были просто беглецами. Они представляли собой продукт системы, которая вытравила в них всё человеческое, оставив только животные инстинкты и звериную жестокость. Мужчина отчетливо осознавал, что как только они дойдут до безопасного места, как только нужда в проводниках или живом щите отпадет, их просто спишут в расход. Он представлял, что эти волки сделают с Юлей перед тем, как нажать на спуск, и от этих мыслей ему хотелось выть, броситься на них с голыми руками, лишь бы прекратить это ожидание неизбежного.

Тем временем, Хрящ и Косой начали негромкий разговор, не обращая внимания на пленников, словно те были просто вьючным скотом.

— Слышь, Кося, а помнишь Седого с третьего барака, — прохрипел Хрящ, перепрыгивая через поваленную лесину. — Тот, который на шнифтах стоял, когда мы рывок готовили.

— Помню, чё не помнить, — отозвался Косой, не оборачиваясь. — Сдал он нас, падла. Я кожей чувствую, что это он куму капнул про подкоп в промке.

— Да не, он ровный пацан был, — возразил Хрящ, шумно отдуваясь. — Его потом в шизо закрыли на месяц, он там чуть дуба не врезал от холода. Скорее всего, это Рыжий ссучился, он всегда под хозяином ходил, шнырил по углам, вынюхивал.

— Рыжего в Иркутске встречу, перо в бок вставлю, — спокойно, как о чем-то обыденном, проговорил Косой. — За то, что из-за него нам пришлось через болото переть, я ему лично зенки выдавлю. На зоне сейчас вообще один беспредел, молодых нагнали, масти не знают, за понятия не трут. Каждому второму охота в авторитеты, а за душой ни хрена, кроме гонора копеечного.

— Это точно, — согласился Хрящ. — Раньше воры слово держали, а сейчас каждый суслик в поле агроном. Помнишь, как мы на пересылке с тем греком сцепились, который маляву пытался заныкать. Вот это был замес, я ему тогда всю харю вскрыл, до сих пор, небось, шрамы носит.

Олег слушал их будничные рассказы о нарытых подкопах, предательствах, жестоких расправах и лагерной иерархии, и с каждым словом его надежда на спасение таяла. Для них убийство было лишь рабочим моментом, досадной необходимостью или способом развлечься. Тайга вокруг, которая раньше казалась ему величественной и прекрасной, теперь превращалась в огромную зеленую могилу, готовую принять их тела без единого звука протеста.

Прошло ещё около двух часов. Солнце перевалило через зенит и начало клониться к верхушкам деревьев, и свет в тайге изменился, стал гуще, янтарнее, тени удлинились. Олег чувствовал, как ноют плечи под лямками рюкзака, как наливаются тяжестью голени. Юля спотыкалась всё чаще. А потом тайга расступилась.

Это произошло внезапно, без предупреждения. Густой ельник кончился, и они вышли на прогалину. Трава здесь вымахала по пояс, жёсткая, жёлто-зелёная, и среди травы торчали скелеты каких-то кустарников, сухих и ломких. А за травой, в глубине прогалины, поднималось сооружение.

Олег увидел его и остановился.

«Что это?»

Забор. Точнее, то, что когда-то забором являлось. Бетонные столбы, покосившиеся, оплетённые диким хмелем и повиликой, между ними остатки колючей проволоки, ржавой до черноты, провисшей, местами оборванной. Ворота, металлические створки, одна свалилась и лежала в траве, другая держалась на единственной петле и стояла наискосок, как косое распятие. За воротами, бетонная площадка, растрескавшаяся, с пробившимися сквозь трещины берёзками-подростками, тонкими и бледными. И дальше, здание.

Двухэтажное. Кирпичное. Стены в грязно-зелёных разводах мха, плесени и лишайника. Штукатурка, там, где она когда-то имелась, облупилась, обнажив кладку, тёмно-бурую, рассыпавшуюся по краям. Окна зияли пустотой. Ни тебе стёкол, ни тебе рам, только чёрные прямоугольники проёмов, из которых свисали какие-то волокнистые космы, то ли мох, то ли остатки занавесок, истлевших за десятилетия. Крыша просела посередине, и стропила торчали, как рёбра мёртвого животного.

А справа от здания, в тридцати метрах, стоял ангар. Металлический, полукруглый, весь в бурой ржавчине, местами проеденный насквозь, как решето.

— Ну ни хрена себе, — протянул Косой, остановившись.

Хрящ вышел из-за спин супругов, встал рядом с Косым. Оба смотрели на сооружение.

— Это чё за хата? — спросил Хрящ.

— Хрен его знает. Военка какая-то. Вон, колючка. И забор. Закрытая контора.

— С войны, что ли?

— Похоже. Гляди, кладка какая. Такую в сороковых-пятидесятых клали. У бати на заводе такая же стояла.

— Ну чё, Кося, крыша?

Косой осклабился. Зубы у него оказались жёлтые, частично стальные, и в этом оскале промелькнуло что-то хищное, довольное.

— Крыша, Хрящ. Пойдём, пошмонаем.

— Давайте, давайте, поршнями шевелите, — ткнул он стволом в спину супругов.

Они прошли через ворота. Бетон под ногами крошился, из трещин поднимались метёлки иван-чая и крапивы. Олег шёл и чувствовал, как что-то неуловимо менялось в воздухе. Не запах, не температура, что-то другое. Тяжесть. Как будто воздух здесь плотнее, гуще, как будто само пространство сопротивляется вторжению.

Они подошли к зданию. Входная дверь, точнее, дверной проём, потому что от двери сохранились только петли и нижний фрагмент деревянной обшивки, покрытый зелёной слизью. Косой заглянул внутрь, присвистнул.

— Фонарь дай, — бросил он Хрящу.

Хрящ протянул ему один из отобранных фонарей. Косой включил, луч скользнул по коридору.

— Ну, туристы, — обернулся он к Олегу и Юле, — вперёд. Дамы первые.

Юля не двинулась. Олег взял её за руку.

— Пошли, — шепнул он. — Пошли, я рядом.

— Только без глупостей. Лишний шаг и в теле твоей бабы появится несколько новых дырок.

Внутри пахло старой бумагой, сыростью и тем специфическим ароматом заброшенности, который невозможно спутать ни с чем другим. Это был запах места, откуда жизнь ушла внезапно, оставив после себя лишь прах и тлен. Свет, проникающий сквозь пустые оконные проемы, ложился на пол неровными пятнами, высвечивая миллиарды пылинок, танцующих в затхлом воздухе.

Коридор казался бесконечным, уходящим в непроглядную глубину здания, где темнота сгущалась до состояния густого киселя. Стены, когда-то выкрашенные казенной масляной краской неприятного охристого цвета, теперь напоминали кожу прокаженного. Они шелушились, обнажая под собой серый бетон и ржавую арматуру.

— Ну и дыра, — провел фонарем по потолку Косой, где висели обрывки кабелей, похожие на дохлых змей. — Тут только крыс гонять, да и те, поди, с голодухи передохли.

— Смотри, Кося, тут на стенах лозунги какие-то, — подошел к стене Хрящ, очищая рукой слой плесени. — «Наука на службе Родины». Чё за наука такая, в лесу-то.

Олег огляделся, замечая детали, которые ускользнули от него в первый момент. На полу валялись разбитые диэлектрические перчатки, старая резиновая обувь, какие-то плакаты с инструкциями по технике безопасности, где нарисованные человечки в противогазах выполняли непонятные действия. В одной из комнат, мимо которой они проходили, стоял огромный шкаф, забитый картотечными карточками. Они рассыпались по полу белым ковром, хрустя под ботинками, словно сухие листья, превратившись в один сплошной пресс.

Юля дышала часто. Её рука в ладони Олега была влажной от пота. Она смотрела на дверные таблички, где еще можно было разобрать надписи вроде «Сектор Б-4» или «Отдел биологического контроля», и в её глазах читался не только страх, но и любопытство.

— Это не просто база, — прошептала она, обращаясь скорее к мужу, чем к остальным. — Это закрытый институт, здесь работали сотни людей, Олег. Смотри, какие мощные перекрытия, какая система вентиляции.

— Заткнись, училка, — огрызнулся Хрящ, толкая её в плечо. — Меньше знаешь, крепче спишь. Нам тут перекантоваться надо, а не загадки гадать.

Зэк чертыхнулся, налетая на паутину, смахивая ту с раздражением с лица.

— Давай вперёд!

Лестница на второй этаж нашлась в конце коридора. Бетонная, с металлическими перилами. Первые четыре ступени держались. Пятая обрушилась, а шестой не существовало вовсе. Там зияла дыра, сквозь которую виднелись подвальные трубы, покрытые ржавыми наростами. Дальше целый пролёт отсутствовал. Подняться наверх не представлялось возможным.

— А вниз? — спросил Хрящ, посветив фонарём в дыру.

— Подвал, — ответил Косой. — Должна быть другая лестница. Давай искать. Хорошо бы там залечь. Сверху уж точно не найдут.

Они дошли до конца коридора, где массивная стальная дверь, ведущая к лестнице, была сорвана с одной петли и жалобно поскрипывала от малейшего сквозняка. За ней открывался провал лестничной клетки, пахнущий затхлой водой и глубоким подвалом. Олег почувствовал, как из этого проема потянуло холодом, таким явственным, словно они стояли на пороге огромного холодильника.

— Спускаемся, — скомандовал Косой, проверяя затвор автомата. — Чувствую, всё самое интересное у них в подвале хранилось. Хрящ, свети вниз, чтоб мы в эту парашу не нырнули раньше времени.

Олега ткнули стволом в спину.

— Давай, фраерок. Тащи свою бабу следом.

Олег прошёл боком через дверной проём, подал руку Юле. Она протиснулась, задев плечом ржавый край, и он услышал, как треснула ткань куртки.

Лестница вниз. Бетонные ступени, скользкие от влаги и слизи. Перила оторваны. Торчали только обрубки креплений. Олег шёл первым, нащупывая каждую ступень ногой, прежде чем перенести вес. Юля держалась за его руку. Сзади светил фонарь Хряща. Луч прыгал по стенам, выхватывая потёки, трещины, какие-то бурые разводы. Бегали белёсые многоножки, волосатые, безобразные на вид. Под потолком сплошная паутина, покрытая слоями пыли.

Двенадцать ступеней. Они спустились.

— Дальше! Давай дальше, фраерок!

Подвал. Потолок низкий. Олег почти задевал его макушкой. Под ногами чавкнуло вода, застоявшаяся, чёрная, непрозрачная. Она покрывала пол сантиметров на пять, и от неё поднимался запах, тяжёлый, гнилостный, с металлическим привкусом. Каждый шаг сопровождался чавканьем и хлюпаньем, и что-то невидимое шевелилось в этой воде, скользило, касаясь щиколоток через ткань ботинок.

Мошкара. Мелкая, почти невидимая, но ощутимая. Облако гнуса висело в затхлом воздухе, лезло в глаза, в нос, в уши. Юля зажала рот рукой, дышала через пальцы.

— Какой подвальчик уютный, — хмыкнул Косой откуда-то спереди. — Как на нарах, только мокрее.

Коридор в подвале оказался уже, чем наверху, и Олег видел, как Косой идёт боком, придерживая автомат, чтобы не задевать стены. Справа и слева, двери. Некоторые закрыты, некоторые распахнуты, а одна лежала на полу, в воде, разбухшая, разложившаяся, покрытая чёрной плесенью, и они прошли по ней, как по мосткам.

Первое помещение. Пусто. Только трубы вдоль стен и проржавевший котёл в углу, похожий на гигантский самовар, лишившийся всех конечностей.

Второе помещение. Металлический стол, привинченный к полу. Раковина с позеленевшим краном. На столе ничего.

Третье помещение. Закрыто. Косой дёрнул дверь, не поддалась. Пнул ногой. Звук удара гулко разнёсся по коридору. Дверь скрипнула и распахнулась, срываясь с верхней петли, повисла наискось.

Косой посветил внутрь.

— Бродяга, — выдохнул он, — иди сюда.

Хрящ протиснулся вперёд. Олег и Юля остались в коридоре, но Олег видел через дверной проём, как лучи обоих фонарей скользили по помещению, выхватывая из темноты нечто, от чего желудок совершил медленный оборот.

В дальнем конце помещения, куда не доставал рассеянный свет из коридора, возвышались массивные объекты. Это были контейнеры, прямоугольные и вертикальные, высотой в человеческий рост. Они были изготовлены из тяжелого металла, покрытого странной зеленовато-серой патиной, которая не походила на обычную ржавчину. Сплав казался невероятно крепким и чужеродным на фоне остального гниющего хлама. Они стояли в два ровных ряда, напоминая гробы в фамильном склепе, и на каждом из них тускло поблескивала металлическая табличка с выдавленными буквами и цифрами.

Косой медленно подошел к ближайшему контейнеру, стараясь не плескать водой слишком сильно, и направил луч фонаря на холодную поверхность металла.

— Слышь, тут малява какая-то нацарапана, — прохрипел он, щурясь от бликов. — Буквы не наши, корявые какие-то.

Хрящ подошел ближе, держа автомат наготове, и брезгливо осмотрел табличку.

— Может, по-немецки шпрехают, — предположил он, сплевывая в черную воду. — Нужно сюда немку нашу, пусть отрабатывает пайку.

Он обернулся и грубо кивнул Юле, которая застыла у самого входа в комнату.

— Эй, училка, шевели поршнями, — приказал он, не скрывая угрозы в голосе. — Иди сюда и читай, чего тут эти фрицы понаписали.

Юля не шевелилась. Она смотрела на эти серые ящики с таким выражением, будто видела перед собой открытые могилы. Олег почувствовал, как её рука в его ладони вновь стала влажной от пота, и он мягко, почти невесомо тронул её за локоть, пытаясь передать хоть каплю уверенности.

— Юля, надо посмотреть, — тихо прошептал он, понимая, что зэки не отстанут.

Они вошли в помещение вместе, чувствуя, как вода становится глубже и достигает щиколоток. Холод подвальной жижи мгновенно прошил ботинки, обжигая кожу и заставляя мышцы ног судорожно сокращаться. Юля медленно приблизилась к контейнеру. Дыхание стало прерывистым и шумным в этой гробовой тишине. Она наклонилась к табличке.

Женщина читала молча. Глаза быстро бегали по строчкам, а лицо постепенно менялось, становясь из бледного землисто-серым. Она застыла, превратившись в одну из статуй этого подземелья, и только мелкая дрожь в руках выдавала её ужас.

— Ну чего заглохла, курица, — нетерпеливо буркнул Косой, переминаясь с ноги на ногу. — Кончай ботву гнуть, говори, что там.

— Achtung, — прочитала женщина вслух. — Biologisches Material. Höchste Gefahrenstufe.

— Да понашенски, дура, по простому!

— Внимание. Биологический материал. Высший уровень опасности.

Она сделала паузу, сглатывая сухой ком в горле, и перевела взгляд на вторую табличку, расположенную чуть ниже первой.

— Projekt Auferstehung. Charge sieben. Nicht öffnen ohne Sondergenehmigung der Abteilung Zwölf. Проект Воскрешение. Партия семь. Не открывать без особого разрешения двенадцатого отдела.

Тишина, воцарившаяся после этих слов, была настолько плотной, что казалось, её можно потрогать руками. Только звук капающей где-то вдалеке воды нарушал это оцепенение.

— Чего еще за воскрешение, — переспросил Хрящ, подозрительно оглядывая ряды контейнеров. — Зомбаков, что ли, штамповали.

— Это биологическое оружие, — начала медленно отступать Юля, не сводя глаз с металла. — Скорее всего, это секретные разработки нацистов, которые наши вывезли после войны. Или трофеи, которые решили спрятать подальше от людских глаз.

— Так это ж наше теперь, трофейное, — осклабился Косой, обнажая зубы. — Наши у фрицев хабар отжали и в эту дыру засунули, чтоб никто не пронюхал. Наверняка тут какая-то химия забористая, от которой враги сразу ласты склеивают.

— Похоже, про это место просто забыли, — неуверенно кивнула Юля.

Хрящ, чье любопытство всегда перевешивало осторожность, подошел к одному из контейнеров вплотную. Он потрогал холодный металл, потом несколько раз постучал по нему костяшками пальцев, извлекая густой и плотный звук, свидетельствовавший о том, что внутри нет пустоты.

— Слышь, Кося, да тут всё давно в прах превратилось, — уверенно заявил он, поворачиваясь к напарнику. — Семьдесят лет в этой сырости, никакой микроб не выдюжит. Тут небось одни помои остались, да и те в труху рассыпались. Чему тут живому быть, когда кругом одна плесень да тухляк.

— Не смейте это трогать, — сорвалась на крик Юля, и её голос эхом заметался между бетонными колоннами. — Там написано про высший уровень опасности. Это значит, что внутри смерть в чистом виде, понимаете вы, дубины. Если это вырвется наружу, нам конец.

— Да ладно тебе, училка, не кипишуй и не порти масть, — отмахнулся Хрящ, и в его глазах вспыхнул злой огонек превосходства. — Тут всё давно сдохло, мамой клянусь.

Он резко развернулся и со всей силы пнул крайний контейнер, который стоял чуть наискосок, подпирая соседний ящик.

— Не делай так, — предупредил его Косой.

— Что не делать?

— Не трогай.

— Почему?

— Потому.

— Да ладно. Говорю тебе, там труха внутри. Сам подумай.

Он вновь ударил ногой в бок. Тяжелый и невероятно гулкий удар сотряс воздух, заставив Олега вздрогнуть. Контейнер, лишившийся устойчивости, медленно качнулся, словно огромный маятник, набрал амплитуду и с грохотом повалился на своего соседа.

Началась цепная реакция, которую уже невозможно было остановить. Металлические саркофаги падали один за другим, оглашая подвал страшным скрежетом и лязгом, который впивался в мозг. Вода взметнулась высокими черными волнами, обливая людей с ног до головы. Брызги летели в лица, смешиваясь с грязью и вековой пылью. Когда последний контейнер затих, эхо еще долго металось по углам, затихая и превращаясь в зловещий шепот.

— Слышь, ты чё сделал! Грохот такой, небось и в Москве слышали!

— Да всё нормально, Кося. Никто и ничего. Здесь же тайга.

Четыре контейнера лежали на боку в лужах черной жижи. Три из них выдержали удар, сохранив герметичность, но четвертый, ударившись о выступ бетонного пола, раскрылся. Тяжелая створка отлетела в сторону, лязгнув о стену, и из темного нутра, медленно и неотвратимо, как перестоявшее тесто из формы, вывалилось нечто.

Это оказалось человеческое тело. Оно было абсолютно голым и бледным до синевы, а кожа была натянута на выступающие ребра так плотно, что напоминала пергамент на скелете. У существа не было ни волос, ни ресниц, ни бровей. Только голая восковая плоть. Лицо выглядело плоской маской с глубоко запавшими глазницами и тонкими губами, которые слиплись в одну бескровную линию. Длинные желтоватые ногти на руках были загнуты внутрь, напоминая когти хищной птицы. Тело замерло в воде, выглядя как жуткий музейный экспонат, который подвергли глубокой химической консервации.

«Или ка к восковая фигура», — почему-то пришло сравнение в голову Олега.

В этот момент из второго треснувшего контейнера выскользнуло еще одно тело. Оно оказалось крупнее и массивнее первого, с широкими плечами и изуродованным лицом, на котором полностью отсутствовал нос. Юля в ужасе отпрянула назад, врезаясь спиной в мужа, который инстинктивно обхватил её за плечи, чувствуя, как его собственные руки бьет крупная дрожь.

Косой стоял неподвижно. Его фонарь дрожал в руке, выхватывая из тьмы то скрюченные пальцы мертвецов, то их белые торчащие ребра.

— Это еще что за мертвяки такие, — выдохнул Хрящ, и его голос утратил всякую уверенность, превратившись в испуганный шепот.

— Это подопытные, — прошептала Юля, прижимаясь к мужу. — Проект Воскрешение.

— Надо уходить, — сорвался голос Олега. — Сейчас же. Валим отсюда, пока не поздно.

Косой открыл рот, чтобы рявкнуть на фраера, но звук застрял у него в горле. В этот самый миг первый мертвец, который лежал ничком в воде, шевельнулся.

— Не может быть!

— Это чё за…

Сначала дернулись пальцы правой руки. Они двигались по очереди, словно по ним пробегал электрический ток. Затем рука судорожно согнулась в локте, разрывая тишину звуком рвущихся сухих сухожилий. Голова существа медленно поднялась из воды, лицо повернулось к людям, и глаза распахнулись.

В этих глазах не было зрачков, только сплошная молочно-белая пелена, напоминающая вареный яичный белок. Они смотрели в никуда, но в этом взгляде чувствовалось присутствие иной, чуждой и голодной воли.

Юля закричала. Крик метнулся по подвалу, отразился от стен, вернулся искажённым, нечеловеческим.

Мертвец поднялся одним слитным движением, игнорируя законы физики и человеческой анатомии, будто его подбросило вверх мощной пружиной. Вода стекала по его телу серыми струями, но кожа оставалась мертвенно-гладкой.

Второй урод последовал его примеру. Он перевалился через край контейнера и шлепнулся в жижу, издавая сухой и отчетливый звук щелкающих суставов, которые не двигались долгие десятилетия.

— Гаси их, Кося, гаси! — истошно заорал Хрящ, отступая к выходу.

Косой вскинул автомат. Палец судорожно нажал на спуск, и подвал взорвался невыносимым грохотом. В тесном пространстве звук очередей бил по ушам с силой кувалды, заставляя Олега и Юлю согнуться в три погибели. Вспышки дульного пламени выхватывали из темноты куски бледной плоти, от которой летели во все стороны сухие волокна, похожие на паклю или старую вату. Пули шили мертвеца насквозь, но он даже не замедлился. Он шел вперед, принимая в себя свинец с равнодушием манекена.

Когда патроны в магазине закончились, в наступившей звенящей тишине стало слышно только тяжелое дыхание Косого и хлюпанье воды под ногами приближающейся твари. Хрящ не стал ждать развязки. Зэк развернулся и бросился наутек. Тяжелые ботинки неистово колотили по воде, а топот стремительно удалялся в сторону лестницы.

— Стой, падла, куда ты! — взревел Косой, но было поздно.

Бледное существо совершило невероятный прыжок. Оно буквально взлетело в воздух и обрушилось на зэка, вминая его тело в бетонный пол, ломая ноги, выворачивая из плоти окровавленные кости. Олег увидел, как белые костлявые пальцы вонзились в плечи Косого, как голова монстра наклонилась, и тонкие губы разошлись, демонстрируя огромные желтые зубы. Косой закричал так, как не кричат люди. Этот звук был полон первобытного ужаса и агонии. Он оборвался булькающим хрипом, когда зубы мертвеца сомкнулись на его горле.

Олег схватил жену за руку, рванул вверх, поднимая из воды. Она вскочила, и в этот момент он увидел фонарь, тот, что упал рядом с Косым. Олег метнулся к нему, подхватил, чувствуя, как пальцы его скользят по мокрому корпусу, слыша, как в полуметре от него хрустит и чавкает, и стараясь не смотреть, не видеть, что происходит с Косым, чьи крики перешли в булькающие хрипы.

— Бежим, Юля, бежим! — закричал он, стараясь перекрыть шум борьбы и звуки, доносящиеся с пола.

Они рванули к выходу, но второй мертвец уже перерезал им путь. Он двигался дергаными, рваными толчками. Его голова была наклонена набок, а белые глаза фиксировали каждое движение живых. Олег перехватил фонарь за корпус, превращая его в импровизированную палицу, и нанес мощный удар в область шеи существа. Раздался треск, но монстр лишь качнулся, хватая Олега за предплечья. Сила в его руках оказалась невероятной. Кости мужчины жалобно хрустнули под напором мёртвых пальцев, а из горла вырвался крик боли.

Юля, увидев, что муж в беде, схватила обломок ржавой арматуры, торчащий из стены, и с диким криком вонзила его в грудь мертвеца. Острие вошло с трудом, застряв. Кровь отсутствовала. Это дало им только секунду форы. Существо на мгновение ослабило хватку, и они проскочили мимо.

— Не смотри! — крикнул Олег. — Бежим!

Они рванули к лестнице по широкому коридору, держась за руки, по которой только что спустились. Вода мешала. Она словно превратилась в густой кисель, который тянул их назад к контейнерам. Позади раздавались всплески и странное, механическое щелканье суставов. Третий мертвец, выбравшийся из дальнего ящика, уже склонился над зэком, который продолжал биться в конвульсиях, издавая булькающие звуки.

Добежав до лестницы, они начали карабкаться вверх. Юля, чьё дыхание превратилось в судорожные всхлипы, внезапно оступилась на скользкой бетонной ступеньке. Её нога поехала в сторону, и девушка тяжело рухнула, ударившись коленом о край пролёта. В ту же секунду из темноты внизу метнулась бледная рука. Пальцы, похожие на костяные крючья, сомкнулись на её лодыжке. Женщина закричала, чувствуя, как её с непреодолимой силой тянут обратно в холодную черноту подвала.

— Олег! Он меня держит!

Её голос сорвался на визг, когда она начала сползать вниз по ступеням.

— Помоги!

Олег развернулся, перехватывая фонарь поудобнее, тяжёлый, алюминиевый, с ребристым корпусом, единственное оружие, которое у него было. Свет метнулся по стенам, выхватил из темноты белое лицо, застывшее внизу, и руку, вцепившуюся в ногу Юли.

Он ударил. Со всей силы, целя в голову.

Фонарь встретился с черепом со звуком, который Олег никогда не забудет. Не хруст, не треск. Глухой, плотный удар, как о мешок с мокрым песком. Вибрация отдала в плечо, в позвоночник, чуть не вырвала фонарь из рук. Но мертвец даже не вздрогнул. Он только повернул голову, медленно, с сухим, ломким хрустом шейных позвонков, которые, казалось, не гнулись, а ломались.

Монстр посмотрел на Олега. Белые глаза без зрачков глядели в никуда, но Олег кожей чувствовал этот взгляд. Пустой. Голодный.

Из распахнутого рта твари вырвался звук. Не рык, не хрип, а сухой, шипящий выдох, как из прохудившихся кузнечных мехов. И вместе с этим выдохом на Олега дохнуло запахом, от которого желудок совершил судорожный рывок. Это был не трупный смрад, нет, и даже не сладковатая вонь разложения. Запах оказался чужим, химическим, резким. Так пахнет в лабораториях, где хранят реактивы, какую-нибудь смесь формалина, ацетона и ещё чего-то, едкого, нечеловеческого, въевшегося в эту плоть за десятилетия консервации.

Мужчина задержал дыхание и ударил снова. На этот раз он целил в висок. Фонарь соскользнул, содрал кусок кожи с черепа, и Олег увидел то, чего не должно было быть. Под серой, пергаментной кожей не оказалось ни крови, ни мышц. Только лишь сухая, пористая масса, похожая на старую губку или перепревший войлок, пропитанный той же химией. Запах только усилился, ударил в нос, защипал глаза.

— Отпусти её, мать твою! — заорал Олег.

Пальцы мертвеца на лодыжке Юли сжались сильнее. Олег услышал, как хрустнули кости её голеностопа под этой мёртвой хваткой. Юля закричала, тонко, пронзительно, по-звериному, и этот крик полоснул Олега по нервам острее любой боли.

Он размахнулся в третий раз, целя в лицо. Фонарь попал в переносицу, и она, к огромному удивлению мужчины, провалилась внутрь, оставив на лице чёрную рваную дыру, из которой не показалось ни капли жидкости. Только что-то склизкое и хлюпающее показалось внутри, и запах химии стал невыносимым, въедливым, заполняя всю лестничную клетку, вытесняя нормальный воздух.

Мертвец мотнул головой, но хватку не ослабил. Он снова открыл рот, и Олег увидел зубы, жёлтые, крупные, неестественно ровные, как у пластикового манекена. Челюсти щёлкнули в воздухе в сантиметре от Юлиной ноги.

— Да твою ж мать!

Олег понял, что бить по голове бесполезно. Эта тварь не чувствует боли. У неё нет ничего, что можно повредить.

Он размахнулся в четвёртый раз, перенося вес тела, и обрушил фонарь не на голову, а на кисть, сжимающую ногу жены. Раз. Металл встретился с костяшками, и пальцы, сухие, как ветки, хрустнули, но не разжались. Два. Олег ударил снова, целя в запястье. Кости под фонарём ломались с отвратительным, сухим треском. Три. Четвёртый удар пришёлся по тому месту, где кисть переходила в предплечье, и рука мертвеца наконец разжалась, отпуская лодыжку. Пальцы, сломанные, вывернутые в разные стороны, безвольно повисли, и только тогда Олег рванул Юлю на себя, выдергивая её на верхнюю площадку.

Резко крутанувшись, мужчина ударом подошвы треснул монстра прямо в рожу, в провалившийся нос, отправляя того обратно по ступеням в подвал. Кувыркаясь, существо достигло нижней площадки, сразу же поднимаясь на ноги, быстро, резко, будто ничего не произошло только что.

***

Хрящ несся по коридору. Ноги стучали по бетонному полу, эхо отдавалось в ушах громче собственного дыхания. Сердце бешено колотилось, мешая глотать воздух, который казался густым, пропитанным запахом плесени и сырости.

В голове пульсировала одна мысль, бежать, дальше, прочь от этого подвала, от тех тварей, что двигались с неестественной, пугающей плавностью.

Он не помнил, как выбрался из той комнаты, где Косой кричал, где рвались очереди, где пахло порохом и чем-то сладковато-тошнотворным, химическим. Память вырвала только обрывки, бледные лица без зрачков, хруст костей, собственная рука, сжимающая автомат, и потом, темнота коридора, поворот, еще поворот.

Он взбирался по лестнице, цепляясь за холодные, скользкие перила. Пальцы скользили по ржавчине, ногти срывались, но он не чувствовал боли. Только страх, дикий, всепоглощающий, заставляющий мышцы работать на пределе. Легкие горели, в висках стучало, а мир сузился до узкого коридора впереди, до следующего шага, до следующего поворота.

Он вылетел на первый этаж, споткнулся о порог, едва не упал, но удержался, оттолкнулся и побежал дальше, уже не разбирая дороги.

Здание казалось лабиринтом, хотя когда они шли, так и не скажешь. Коридоры петляли, двери зияли черными провалами. Из некоторых доносился шорох, тихий, едва уловимый, от которого по спине пробегали мурашки.

«Нет, просто кажется. Просто кажется».

Хрящ свернул налево, потом направо. Инстинкт гнал его вперед, прочь от подвала, прочь от смерти. Он не думал о направлении, не искал выхода, а просто бежал, повинуясь животному желанию выжить.

И вдруг коридор закончился. Глухая стена, покрытая темными разводами плесени. Тупик. Хрящ замер. Его грудь часто вздымалась, а воздух вырывался с хрипом. Он огляделся. В голове прояснилось на мгновение. Он не туда свернул. Он в ловушке.

«Проклятие!»

Паника, холодная и липкая, сжала горло. Он развернулся, но в этот момент из бокового проема, который он не заметил в бегстве, донесся шорох. Тихий, шелестящий, как будто что-то скользило по полу.

«Неужели погоня», — покрылся липким потом страха зэк.

Хрящ не стал разбираться. Он рванул в ближайшую открытую дверь, в комнату, надеясь спрятаться, переждать.

Нога в ботинке зацепилась за что-то твердое, торчащее из пола. Камень, обломок кирпича, неважно. Хрящ полетел вперед. Руки инстинктивно вытянулись, но не успели смягчить падение. Лицо ударилось во что-то мягкое, шевелящееся. Тут же щёку обожгло болью.

Он приподнял голову, и мир перевернулся. Из недр вырвался дикий вопль ужаса.

Под ним, на полу, поросшем мхом и тонкой травой, клубком извивались змеи. Гадюки. Серые с темными зигзагами вдоль спины. Их тела переплетались, скользили друг по другу. Головы поднимались, язычки мелькали, пробуя воздух. Комната была небольшой, стены покрыты зеленой плесенью, в углу пробивалась тонкая березка, ее листья тянулись к свету из разбитого окна. Здесь, в этом забытом углу, проходила змеиная свадьба, и теперь пол шевелился, дышал, жил своей тихой, чуждой жизнью.

Хрящ заорал вновь. Звук вырвался из горла совершенно нечеловеческий, полный первобытного ужаса. Он оттолкнулся руками, чувствуя под ладонями холодные, скользкие тела, и вскочил на ноги, отпрыгивая назад. Змеи рассыпались в стороны. Некоторые шипели, поднимая головы. Другие бросились в атаку, разъярённые.

И в этот миг Хрящ обернулся, даже не замечая укусы. Собственно, какая теперь разница. Гадюки являлись лишь малым злом перед тем, что надвигалось.

В дверном проеме стояло Оно. Высокое, бледное, с неестественно длинными конечностями. Лицо, если это можно было назвать лицом, было плоским, с тонкой щелью рта и глубокими впадинами глаз. Кожа натянулась на костях, как пергамент, и сквозь нее проступали темные жилы. Существо не двигалось.

Хрящ не думал. Инстинкт, выкованный годами выживания, сработал сам. Он вскинул автомат. Палец нашел спуск, и комната взорвалась грохотом выстрелов. Вспышки дульного пламени выхватывали из полумрака бледную фигуру. Пули ударяли в грудь, в живот, в голову, отбрасывая клочья плоти. Тело дергалось от попаданий, но не падало, не замедлялось.

Монстр двинулся вперед. Быстро, слишком быстро для того, что должно быть мертвым. Его шаги не издавали звука.

— Сдохни!

Хрящ стрелял, пока магазин не опустел. Щелчок затвора прозвучал как приговор. Он отбросил автомат, попятился, спиной наткнулся на холодную стену.

Руки существа, длинные, мускулистые, с пальцами, похожими на когти, вцепились в Хряща. Пальцы пробили кожу и мышцы. Они достигли костей с ужасающей легкостью. Хрящ закричал снова, но звук оборвался влажным хрипом, когда монстр дёрнул. Боль была ослепительной, всепоглощающей. Мир сузился до разрывающейся груди, до крови, которая брызнула на стены, на мох, на змей, что в ужасе расползались по углам.

Существо отбросило обмякшее тело в сторону. Тупой удар о пол, тишина, нарушаемая только шипением змей. Монстр опустил голову. Его лицо с неподвижными глазами повернулось к полу. Одна из гадюк, рассерженная, испуганная, подняла голову и вцепилась в щиколотку существа. Её ядовитые клыки пробили бледную кожу.

Никакой реакции. Ни дрожи, ни звука. Только медленное, почти задумчивое движение. Монстр поднял ногу, и его ступня, тяжелая, неестественно бледная, опустилась на змею. Раздался тихий, влажный хруст. Затем следующая. И еще. Существо давило змей одну за другой, методично, без спешки, без эмоций. Его задача была проста. Уничтожить все живое. В этой комнате, в этом здании, в этом мире.

***

— Вставай, Юля, вставай! — кричал он ей прямо в лицо, не заботясь о том, насколько громко это звучит.

Он толкнул её в спину, заставляя бежать по тёмному коридору первого этажа. Паника ослепляла их. Они пронеслись мимо комнаты с сейфом и, вместо того чтобы свернуть к выходу, нырнули в боковой проход. Спустя несколько секунд оба упёрлись в глухую стену. Это был тупик, тесный мешок с заколоченным окном, где пахло плесенью.

— Назад, мы не туда свернули!

Олег развернул жену, и они бросились обратно.

— Давай вон туда!

Выскочив в основной коридор, Юля резко остановилась и закричала, прикрывая рот ладонями. Из дверного проёма, ведущего в подвал, один за другим выбирались мертвецы. Их было уже двое. Они двигались слаженно, перекрывая путь к главному входу. Олег огляделся в поисках оружия и заметил ржавую трубу, которая подпирала прогнившую дверную раму. Он вырвал её с мясом.

— Давай, иди сюда, урод!

— Олег!

— Назад! Юля! Назад!

Первый монстр приближался, слегка пригнувшись. Самое страшное было то, что они не издавали никаких звуков, и то, что их лица казались восковыми, неподвижными. С обычным зомби всё понятно, а вот тут, к сожалению, нет.

Когда существо приблизилось на достаточное расстояние, мужчина обрушил на голову ближайшего преследователя трубу. Удар был сильным, но старый металл,

изъеденный коррозией, просто рассыпался в его руках, превратившись в облако рыжей пыли. Тем не менее, импульса хватило, чтобы отбросить мертвеца назад, и тот повалился на второго, создав короткую заминку.

— Окно! — скомандовал Олег, указывая на проём в конце коридора. — Прыгай в окно!

Он подбежал к подоконнику, лихорадочно оглядываясь через плечо. Существа уже поднялись и теперь быстро, неуклонно сокращали дистанцию. Олег помог Юле перелезть через раму, практически вытолкнув её наружу, на свежий воздух. Сам он вывалился следом, больно ударившись плечом о землю, но тут же вскочил на ноги.

Они бежали через высокую, жёсткую траву в сторону ангара, который казался единственным надёжным укрытием на этой проклятой территории.

— Не останавливайся! Беги!

Мужчина оглянулся и увидел, как монстры с лёгкостью перебираются через оконный проём, оказываясь снаружи. Они совсем не походили на тех мертвецов, которых показывали в фильмах. Те были медленные, тупые, а эти быстрые и сильные.

— Давай! Живее!

Юля первой добежала до металлической лестницы, ведущей на второй ярус, и начала быстро подниматься, перебирая руками по ржавым перекладинам. Олег следовал за ней, чувствуя, как лёгкие горят от недостатка кислорода.

«Всё. Почти всё».

Когда до верхней площадки оставалось всего три ступени, мужчина почувствовал резкий рывок. Кто-то мёртвой хваткой вцепился в пояс его джинсов и потянул вниз. Мужчина в ужасе закричал. Его ноги соскользнули с перекладины, и он повис на руках, чувствуя, как тяжесть внизу тянет его в пропасть. Он отчаянно дёргал ногами, пытаясь попасть каблуком по лицу того, кто его держал.

— Олег! Хватайся за руку!

Юля легла на край площадки, протягивая ему ладонь.

— Давай!

— Я… — Давай, чёрт возьми!

Она тянула его изо всех сил. Лицо её покраснело от напряжения, а на лбу вздулись вены. Однако веса взрослого мужчины и вцепившегося в него мертвеца было слишком много для неё.

— Чёрт! Не получается! Пни… Лестница, которая десятилетиями гнила под дождями, внезапно издала пронзительный, жалобный скрип. Раздался резкий треск лопающегося металла. Нижнее крепление обрушилось. Конструкция резко наклонилась, смахивая мертвеца вниз как назойливое насекомое. Олег едва успел перехватить пальцами край второго яруса, когда лестница окончательно оторвалась и с грохотом рухнула на бетон. Он остался висеть, подтягиваясь на дрожащих руках, дрыгая ногами, в то время как в ангар, привлечённый шумом, уже входил второй мертвец, задрав голову и глядя на него своими молочно-белыми глазами.

Они выбрались на галерею, второй ярус. Вдоль стены, ряды бочек. Ржавые, покосившиеся, некоторые лежали на боку. Десятки бочек. Олег не считал.

Мертвецы находились в ангаре. Олег видел их сверху, два белых тела, босых, двигающихся по бетонному полу. Оба подошли к лестнице. Первый протянул руку, коснулся трубы. Пальцы сомкнулись на металле.

— Они…

— Нет, не смогут, – успокоил он жену. – Не залезут.

Мужчина отступил от края. Сел на решётчатый пол. Юля опустилась рядом. Оба тяжело дышали, и воздух с хрипом входил и выходил из лёгких, и пот стекал по лицу, по шее, пропитывая одежду.

— Они не могут забраться, — с облегчением выдохнул Олег. — Стена гладкая. Без лестницы не поднимутся.

Супруга не ответила. Она смотрела вниз, сквозь решётку, на белые фигуры, и её трясло, мелко, непрерывно, как в ознобе.

Монстры внизу, тем временем принялись ходить, выискивая пути к жертвам. Один из них вновь оглядел упавшую лестницу, а другой, взяв ящик, поставил его, придвинув на несколько метров. Потом взял другой и взгромоздил сверху. Встал на них, но тут же рухнул, так как ящики оказались трухлявыми.

— А они не такие уж и тупые.

— Лучше уж были бы тупыми, — проговорила жена.

Оба существа какое-то время изучали пространство ангара, но путей подняться не нашли. Поэтому они замерли, подняв лысые головы, застыв статуями. Признаться, это оказалось жутким зрелищем.

Мужчина заставил себя подняться. Ноги подкашивались, колени тряслись, но он встал, подошёл к ближайшей бочке. Заглянул.

— Олежка. Что нам делать?

Жидкость. Тёмная, маслянистая, с радужной плёнкой на поверхности. Запах ударил в нос, довольно едкий, химический, с нотой чего-то знакомого. Бензин? Нет, не совсем. Растворитель? Олег наклонился ближе. Кожу на лице защипало от испарений.

Горючее. Какое-то старое горючее, хранившееся здесь десятилетиями. Может даже это было спецтопливо. Возможно, компоненты для ракетных двигателей или высокооктановое авиационное горючее, которое хранилось тут десятилетиями, становясь лишь более нестабильным.

Мужчина выпрямился, посмотрел на ряды бочек, потом вниз, на мертвецов, потом на жену. Мысли работали лихорадочно.

— Юля, — произнёс он. — Я могу их сжечь.

Супруга подняла на него глаза.

— Что?

— В бочках горючее. Если поджечь, рванёт. Или загорится. Они стоят прямо внизу.

Юля смотрела на него. Потом перевела взгляд на бочки, потом вниз, потом снова на него.

— А мы? — спросила она. — Мы тоже сгорим.

— Нет. Видишь, там.

Он показал рукой в сторону.

— в стене ангара дыра. Обшивка прогнила. Если бежать по галерее до конца, можно выпрыгнуть наружу.

— Это метра четыре высоты, Олег.

— Трава внизу. Мягко будет.

— Мягко не будет.

— Юля.

Она закрыла глаза. Открыла. Посмотрела вниз. Мертвецы стояли неподвижно. Ждали. С терпением, которое не имело ничего общего с человеческим, потому что человеческое терпение знает пределы, а у этих тел пределов не существовало.

— Если не сработает? — спросила Юля.

— Тогда мы останемся здесь и будем ждать, пока они не найдут способ подняться. Или пока мы не умрём от жажды. Нас здесь никто и никогда не найдёт.

— А если взорвётся слишком быстро?

— Я сделаю фитиль. Из футболки. Один конец в бочку, другой подожгу. У нас будет время.

— Сколько?

Олег помолчал.

— Не знаю. Минута. Может, две.

— Минута.

— Юля, у нас нет выбора.

Она молчала. Потом кивнула. Один раз, коротко.

Олег стянул через голову футболку. Тёмно-зелёная, хлопковая, купленная в «Спортмастере» перед поездкой. Он скрутил её в жгут, потом разорвал вдоль, получив длинную полосу ткани. Один конец опустил в бочку, утопив в жидкости. Ткань мгновенно потемнела, пропитавшись горючим. Другой конец вытянул наружу, свесив с бочки.

Спички. У него не осталось спичек. Хрящ забрал. Олег замер. Руки повисли.

— Юля, — произнёс он. — У тебя есть зажигалка?

— У меня не осталось ничего, Олег. Всё забрали.

Он стоял, глядя на свисающий конец тряпки, мокрый от горючего, и чувствовал, как в груди растёт что-то тяжёлое, холодное.

Потом Юля полезла в рюкзак. Руки её двигались механически, без надежды, просто по инерции. Она вытащила фотоаппарат. Термос, пустой. Носки, запасные. Пакетик с чаем. И вдруг замерла.

— Олег.

Она достала из бокового кармашка рюкзака маленький прозрачный пакет. Внутри, три спички и обрывок тёрки от спичечного коробка. Юлин НЗ. Она всегда носила с собой запас, привычка ещё с первого похода, когда они промокли под дождём и не смогли развести костёр.

Мужчина взял пакет. Руки тряслись. Он достал спичку, поднёс к тёрке. Пальцы скользили, и он сжал зубы, сконцентрировался, и чиркнул.

Спичка вспыхнула. Он поднёс огонёк к сухому концу тряпки. Ткань, пропитанная парами горючего, занялась мгновенно. Огонь побежал по жгуту, яркий, голубоватый, стремительный.

— Бежим!

Олег схватил Юлю за руку, и они побежали по галерее. Решётчатый пол гремел под ногами, ржавые перила вибрировали. Мертвецы внизу пришли в движение, двигались за ними, следуя белыми тенями вдоль стены.

Дыра в обшивке ангара. Рваные края ржавого металла. За ними, зелень, трава, дневной свет. Олег добежал первым, выглянул. Высота, метра четыре. Внизу, густая трава, поросль кустарника.

— Прыгай!

Юля перелезла через край, повисла на руках и прыгнула. Олег видел, как она упала в траву, перекатилась, вскочила.

— Олег, давай!

Он перемахнул через край. Земля ударила в ноги, как молотом. Левая стопа подвернулась, лодыжка хрустнула, и боль прострелила ногу от пятки до бедра, ослепительная, белая, лишающая дыхания. Олег упал на бок, скрючился, зажав больное место руками.

— Олег! — оказалась рядом жена, рванула его за плечо. — Вставай! Вставай!

Он встал, пошатнувшись. Наступил на левую ногу, и мир качнулся, поплыл, закрутился. Боль. Но он стоял. Юля подставила плечо, он навалился, и они побежали. Он ковылял, опираясь на жену, и каждый шаг левой ногой отдавался в голове тупым ударом.

Десять метров. Двадцать. Тридцать.

Они доковыляли до края прогалины, до первых елей, когда за спиной ударило. Не взрыв. Сначала хлопок, глухой, утробный, как будто великан кашлянул. Потом секунда тишины. А потом рвануло по-настоящему.

Ударная волна швырнула их вперёд. Олег почувствовал, как его отрывает от земли, как тело летит, невесомое, беспомощное, и потом удар о землю, и хвоя в лицо, и горячий воздух, обжигающий затылок, и грохот, грохот, грохот.

Он лежал лицом в хвое и мхе. В ушах звенело. Он поднял голову, повернулся. Юля лежала в двух метрах от него, скрючившись, прижав руки к голове. Она шевелилась. Живая.

Мужчина перевернулся на спину и посмотрел туда, откуда они пришли.

«Ничего себе!» — подумалось ему.

Ангар горел. Не просто горел, полыхал, от земли до неба, яростным, ревущим пламенем, и чёрный дым, жирный, маслянистый, густой, поднимался вертикальным столбом в безоблачное небо. Огонь пожирал ржавый металл, и конструкция оседала, складывалась, как карточный домик, и горящие обломки разлетались по прогалине, поджигая траву, кусты, мусор.

И здание. Огонь перекинулся на здание. Искры, раскалённые куски обшивки, полетели на кирпичную стену, на сухой мох, на лишайник, и стена занялась, сначала робко, потом жаднее, увереннее. Пламя лизнуло оконные проёмы, нырнуло внутрь, и через минуту из окон первого этажа повалил густой серый дым, а потом вырвались языки огня.

«Подвал. Контейнеры. Тела».

Всё горело.

«И славо богу».

Олег лежал и смотрел, и рядом лежала Юля, и они молчали, потому что слов не осталось. Только огонь, только дым, только звон в ушах и боль в лодыжке, тупая, пульсирующая, почти утешительная в своей реальности.

Юля повернула голову, посмотрела на него. Лицо в грязи, в хвое, ссадина на щеке. Глаза, большие, серые, живые.

— Олег, — прошептала она.

— Я здесь.

— Нога?

— Сломана. Или вывих. Не знаю.

Она подползла к нему, положила голову ему на грудь. Он обнял её. Они лежали и смотрели, как горит то, чему полагалось оставаться скрытым навсегда.

***

Прошло время. Олег не знал сколько. Может, полчаса. Может, час. Огонь продолжал пожирать остатки ангара и здания, но интенсивность спала. Основное горючее выгорело, и теперь пламя доедало кирпич, штукатурку, обломки мебели в подвале. Чёрный столб дыма, жирный и тяжёлый, по-прежнему поднимался к небу, и Олег подумал, что его, наверное, видно за десятки километров.

Юля сидела рядом, обхватив колени. Она перестала дрожать, и лицо её обрело цвет, бледный, но живой. Она смотрела на огонь неподвижным, остекленевшим взглядом.

Олег потрогал лодыжку. Распухла. Ботинок давил, и он ослабил шнуровку. Наступить на ногу удавалось, хоть и через боль. Значит, скорее вывих, чем перелом. Или трещина. Без рентгена не определить.

Он думал о Хряще. О коренастом человеке со шрамом через бровь, который бросил своего напарника и убежал в темноту подвального коридора. Выбрался ли он наружу? Скорее всего, да. Подвальная лестница вела наверх, и мертвецы в тот момент занимались Косым. У Хряща хватало времени подняться и уйти. И сейчас он где-то в тайге. С автоматом. Один.

«А может, и нет».

— Олег, — произнесла Юля, не отрывая взгляда от огня.

— Да.

— Что это такое? То, что мы видели.

Он помолчал.

— Не знаю.

— Проект «Воскрешение». Немцы делали мёртвых солдат? Которые не умирают?

— Юля, я автослесарь.

— А я учитель немецкого. И я прочитала то, что прочитала. Биологический материал. Высший уровень опасности. Не открывать.

— Мы и не открывали. Это тот дебил пнул контейнер.

Супруга прижала ладонь ко лбу, закрыла глаза.

— Они ели его, Олег. Того, второго. Они его ели.

— Не думай об этом.

— Я не могу не думать. Я это видела. Я слышала, как он кричал.

— Юля. Послушай меня. Мы живы. Мы выбрались. Эти монстры сгорели. Нам нужно выбраться отсюда, и всё.

Она открыла глаза, посмотрела на него. Потом кивнула.

— Ты сможешь идти?

— Попробую.

Олег поднялся, опираясь на Юлю. Встал на обе ноги. Левая лодыжка протестовала тупой, ноющей болью, но держала.

И тогда он услышал звук. Далёкий, едва различимый за потрескиванием огня и звоном в ушах. Механический, ритмичный. Мужчина поднял голову.

Вертолёт. Тёмная точка на фоне неба, приближавшаяся с юго-востока. Олег видел, как она росла, обретала форму. Фюзеляж, винт, хвостовая балка. Военный. Камуфляжная раскраска. Он шёл низко, над самыми верхушками деревьев, и рокот его двигателей нарастал, заполняя собой весь мир.

Пилот увидел дым. Олег понял это по тому, как вертолёт изменил курс, довернул, пошёл прямо на столб чёрного дыма. Видимо, искали беглых зэков. Прочёсывали тайгу. И увидели пожар там, где никакого пожара не должно существовать.

Вертолёт завис над прогалиной, примериваясь. Трава легла под напором винта, пыль и пепел полетели в стороны. Олег прижал Юлю к себе, закрывая от ветра. Машина села в тридцати метрах от них, на относительно ровный участок бетонной площадки, и винт начал замедляться.

Из открывшейся двери выпрыгнули двое в камуфляже, с автоматами. За ними, человек в лётном комбинезоне.

— Сюда! — заорал Олег, и собственный голос показался ему чужим, хриплым, сорванным. — Мы здесь!

Военные подбежали. Один из них, молодой, с напряжённым лицом, направил ствол на Олега, но второй, старше, с седыми висками, положил ему руку на плечо и опустил оружие.

— Кто такие? — спросил старший.

— Туристы, — произнёс Олег. — Нас взяли в заложники. Двое беглых. Зэки.

Военные переглянулись.

— Где они?

— Один мёртв, — кивнул на горящие руины Олег. — Второй может ушёл в тайгу. Минут сорок назад. Может, час. Не знаю.

Старший достал рацию, отошёл, заговорил быстро, отрывисто. Молодой опустился на корточки рядом с Олегом и Юлей.

— Ранены?

— Нога, — ответил Олег. — Вывих или перелом. И ссадины.

— Сейчас, — вернулся к вертолёту молодой, принеся аптечку.

Юля сидела молча. Олег держал её за руку. Он смотрел на догорающее здание и думал о контейнерах, о табличках с готическим шрифтом, о проекте с названием «Воскрешение», о белых телах с молочными глазами, и о том, сколько ещё таких объектов спрятано в бескрайней тайге, заброшенных, забытых, ждущих.

Огонь разобрался со зданием. Крыша обрушилась внутрь, подняв столб искр и пепла. Кирпичные стены ещё стояли, но уже пустые, выжженные, как черепная коробка.

Подвал горел. Контейнеры горели. Тела горели. Всё горело. И это было хорошо. Чертовски хорошо.

***

Хряща так и не нашли. Три дня вертолёты прочёсывали тайгу, прожекторы шарили по ельникам и буреломам, собаки рыскали по следу, но след отсутствовал. Да его и не могло быть, так как оба зэка сгорели в здании.

Следователь, приезжавший в больницу в Усть-Илимске, записал показания Олега и Юли. Про зэков, про захват, про заброшенный объект. Про контейнеры Олег рассказал, подбирая слова, и видел, как у следователя, немолодого мужчины, поднялись брови, и как он долго смотрел в свой блокнот, прежде чем задать следующий вопрос.

Олег не знал, поверили ему или нет. Не знал, отправили ли кого-то на руины, чтобы проверить. Не знал, нашли ли останки Косого, или контейнеры, или таблички с немецким текстом. Ему не сказали. Ему вообще мало что сказали. Спросили, записали, пожелали выздоровления, ушли.

Правда, через несколько дней все-таки появился некий человек в штатском, который не представился. Он выслушал историю, что-то записал, а потом посоветовал не болтать лишнего. Никаких расписок, ничего. Супруги всё поняли.

Юля сидела на соседней кровати, в чистой больничной пижаме, с заклеенной пластырем щекой, и листала журнал, не читая. Олег смотрел на неё, на её профиль в казённом свете палаты, на тени под глазами, на руки, лежащие на коленях, на пальцы, которые чуть заметно подрагивали.

Она обернулась, поймала его взгляд.

— Олег.

— Да.

— На следующее лето мы едем в Турцию.

Он посмотрел на неё долго. Потом усмехнулся. Потом засмеялся. Супруга не засмеялась, но уголок её рта дрогнул и приподнялся, и этого оказалось достаточно.

За окном больницы садилось солнце, и его лучи лежали на полу палаты длинными жёлтыми полосами, тёплыми, спокойными, обыкновенными.