Прогулка Наблюдателя

Лет до девяти Кирилл гулять ходил лишь что называется «из-под палки»… В том смысле, что родители прямо-таки силком на улицу выталкивали. Особенно летом. Домоседом был, но, в то же время – к девчонкам был неравнодушен… В том смысле, что если они рядом – особенно если одеты в короткие юбочки, платьица, едва прикрывающие трусики, ну, или в узеньких шортах щеголяют – робел и краснел, и даже немножечко заикался...

Настоящей пыткой было подойти и завести разговор. Слова застревали в горле, глаза слезились, а по коже обильно гуляли мурашки. Мало того, что с противоположным полом с малых лет были непростые отношения, в смысле коммуникации, так тут ещё и такое…

- Мальчик, ты чего? Давай поиграем, - пытались подбодрить наиболее сердобольные девчонки, а он, вместо того, чтобы попытаться пересилить свою робость, ещё больше краснел и едва сдерживался, чтобы не разреветься.

Поэтому всегда старался держаться от них как можно дальше, и с великой завистью смотрел на своих сверстников, которые не только запросто общались с Ирами и Катями, Машами и Ксюшами, но и сами умели довести их до смущения.

Завидовал таким, как Лёня Синицын из старшей детсадовской группы. Сорванец, любитель повыпендриваться, обратить на себя внимание окружающих. То где-то краску масляную найдёт и так лицо измажет, что потом долго отмывать приходится, то в совершенно сухую погоду окажется мокрым «с ног до головы», то кастрюлю на голову натянет – и без слесаря её никак не снимешь.

Короче, сущее наказание для родителей и воспитателей.

Зато для мелковозрастной шантрапы – герой.

А ещё объект для подражания.

Как-то во время «тихого часа», когда всем малышам полагается крепко спать, мирно посапывая в подушки, а нянечки и воспитательницы удаляются отдохнуть от бесконечно-надоедливого присутствия «недоразвитых идиотиков», Лёня вдруг вскочил на кроватке и, спустив трусы, начал мерно раскачиваться, поскрипывая тугими пружинами... Это чтобы все увидели его хоть и маленькую, но бесстыдную пи-письку.

И, видимо следуя «дурному примеру», другие пацаны – которые посмелее – так же выставили напоказ свою «мальчишечью красоту». И от этого девчонки густо покраснели, попрятав свои лица под одеяльца. Но всё же чуть приподняли одеяльца, чтобы с весёлым интересом понаблюдать за происходящим.

И было это настолько заразительным, что даже мне при всей моей стеснительности Кириллу тоже захотелось присоединиться к общему веселью.

Вот только без трусов и в полный рост поднялся, когда в спальную комнату вошли и нянечка Нина Петровна, и воспитательница Марья Иванна, и ещё кто-то, стоящий за их спинами.

И надо же такому случиться, что все прочие смельчаки к тому моменту уже успели спрятаться под одеялами…

- Картушин, ты чем это здесь занимаешься?! – совершенно диким голосом завопила Марья Иванна.

То ли от неожиданности, то ли от слишком истерически-громкого воспитательского вопля Кирилл совершенно растерялся и «окаменел»... И предстал перед всеми во всей красе – неподвижным истуканом.

- Немедленно оденься! – вновь закричала Марья Ивана, и Кирилл, к своему ужасу и стыду, услышал смешки девчонок.

Потом долго стоял в углу и горестно плакал.

И позже плакал…

И даже не потому, что был наказан, а что оказался таким вот «несуразным», попал в глупое положение и превратился в объект насмешек.

Безжалостные пацаны и девчонки теперь показывали на него пальцем, ухмылялись и смеялись.

Все смеялись. И только он не смеялся…

А Лёня Синицын даже сочинил дразнилку:

Вот досада, вот досада –

Потерял штаны у сада.

Круглый-круглый, как арбуз,

Мальчик Киря-голопуз.

Причем в его исполнении она звучала немного иначе:

«Вот дофада, вот дофада… Потерял фтаны у фада...».

И от того казалась еще более обидной.

Когда же пришла мама, Марья Иванна строгим тоном завела разговор о «злостном нарушении детсадовской дисциплины».

- Вы понимаете, его ненормальные наклонности не могут остаться без последствий. Другие дети проходят путь развития, пытаются через совместные игры познавать мир, а ваш Кирилл…

Пока длился этот монолог, он стоял рядом, то и дело шмыгая носом.

Поднимать взгляд на окаменевшее лицо матери не решался. И молчал… И мама молчала, не находя слов для оправдания.

Зато Марья Иванна говорила много, и даже через чур много. С донельзя «раздутым» видом знатока в области дошкольной педагогики она беспрерывно и неумолчно вещала о том, что такой ребёнок, неожиданно совершающий подобные поступки, безусловно имеет серьёзные отклонения в психике и его «необходимо срочно показать врачам», а ещё о том, что девиантное поведение крайне негативно отразится на характеристике мальчика, когда он пойдет в школу…

И были слезы по пути домой. И они не находили отклика сожаления. Мама молчала. А единственное, что она сказала за всю дорогу:

«Пусть теперь с тобой отец разбирается!».

Причем так сказала, что без того уже изрядно напуганный мальчик уже представил папу в роли чудища-великана, пожирающего маленьких детей. И стало совсем страшно.

Поэтому идти домой не хотелось. Неотвратимо приближающееся наказание сделало ноги ватными. И они едва передвигались, спотыкаясь на каждой кочке, однако же могучая сила тянула вперед. Мама шла сосредоточенно, не оглядывалась, сжимала своей широкой ладонью маленькую ладонь, и больно дёргала нежную ручку, если начинала чувствовать хотя бы малейшую попытку сопротивления. Кириллу даже показалось, если он упадёт, то мама этого не заметит и потащит его волоком.

Более всего хотелось, чтобы папы дома не оказалось, чтобы он задержался на работе допоздна, как это часто случалось, а вернулся, когда уже пора спать. А завтра, глядишь, о наказании все забудут.

Но нет. Он был дома и даже успел поужинать.

Папа внимательно выслушал рассказ мамы, и при этом, как Кириллу показалось, кроме ранее сказанного воспитательницей, она кое-что добавила от себя, и это кое-что очень даже не понравилось.

Несколько довольно продолжительных секунд папа молчал, внимательно смотря то на маму, то на Кирилла, подыскивая «достойное» наказание, и, наконец, коротко бросил:

- Пошли!

Кирилл даже вздрогнул, но, делать , пришлось подчиниться…

Направились в детскую комнату, подальше от глаз матери… Это, наверное, чтобы теперь она не решила вдруг «вмешаться в процесс», если уж доверила ему такое ответственное дело – с сыном разбираться.

Вообще-то в деле воспитания, как и в прочих домашних делах, главным был вовсе не папа. Обычно с Кириллом мама занималась, а папа много работал, «это чтобы деньги были в семье».

Работал он бригадиром авторемонтников на городской автобазе и часто оставался на сверхурочные. На так называемые калымы, когда кому-то за наличный расчёт нужно было личную тачку «перебрать». И каждый раз, после этих переборок, возвращался не только с прибытком, но и навеселе, что очень не нравилось маме.

Каждый раз она начинала высказывать:

- Вот ты все пьёшь, а сыну надо новые сапоги покупать, и шкаф в прихожей на ладан дышит, и половики протёрлись, стыдно постилать. И ещё много чего нужно, а ты деньги пропиваешь.

- Я из дома на водку ни копейки не беру, - отвечал папа. – Если и пью, то на калымы. А зарплату до копейки отдаю. И калымы – отдаю, если платят деньгами... Ни копейки не утаиваю.

- Но ведь пьёшь…

- Сколько раз тебе объяснять. На калымах нельзя не пить. Приедет, к примеру, Вася Сыркин из продмага. Мол, машина сломалась. И тут же пару литров водяры тащит. Чтобы работалось споро, а после ещё и деньги даёт... Двойная, так сказать, оплата.

- А ты не пей. Всё деньгами бери… Так и скажи – мне водки не нужно, отдайте мою долю рублями.

- Дура, баба! – только и мог сказать на это папа, - Пить не буду, денег не будет. Меня ж тогда никто на шабашку не возьмёт. Пойми же, наконец!

- Не понимаю! – вот и весь разговор.

За провинности Кирилла обычно наказывала мама. В основном ставила в угол. Словно для малышей там было «спрятано» что-то такое, из-за чего они больше не будут шалить... А ещё запрещала смотреть любимые мультики. Но сегодня – особый случай, и наказание должно быть более жёсткое. Поэтому будет наказывать папа.

Наказывал он обычно ремнём, если ему «поручали» это дело, но на сей раз, похоже, даже не собирался вытаскивать его из брюк. Войдя в детскую, он внимательно осмотрел комнату, словно что-то примерял, затем с ног до головы смерил сына тяжелым взглядом и проговорил:

- Раздевайся!

Сначала Кирилл подумал, что он так пошутил? Но увидев жёсткий и не терпящий возражений взгляд, тут же сник.

- Что же ты медлишь? Снимай с себя всё!

- Папа, не надо... – начал чуть не плача, но это была лишь жалкая попытка избежать неизбежного.

- Раздевайся! Тебе нравилось раздеваться там, поэтому ты разденешься сейчас, и так будешь ходить, пока я не разрешу.

В детской вдруг сделалось холодно и неуютно. А когда Кирилл снимал трусики, прикрывая ладошкой свой «отросточек», казалось, что десятки насмешливых глаз устремились в его сторону. Ведь комната не была пустой. На подоконнике стоит резиновый Буратино. На столике у батареи – заводной зайчик с барабаном. Рядом с ним милицейская машина, в которой кто-то сидит и наблюдает… Они все смотрят: и зайцы, и милиционеры, и мишки, и слонята. Все, кто есть в комнате. Смотрят и смеются, называя голопузом...

И даже показалось, что шипящие звуки наполнили комнату:

- Тофтый-тофтый, как абуф...

- Папа, я больше не буду, - последний шанс вымолить прощение.

- Конечно, не будешь. Ты больше никогда не будешь этого делать! - отец поставил в разговоре точку и, забрав всю одежду, вышел из комнаты.

Вообще-то папу нельзя было назвать злым.

Временами он бывал весёлым и даже нежным. Играл в солдатики и прятки, катал на шее. А ещё задорно рассказывал сказки на ночь. И его сказки были даже более интересны, чем мамины.

Ведь мама всегда читала, что написано в книжке, а папа придумывал всё сам.

- Посадил дед кепку. Выросла кепка большая-пребольшая. Стал он кепку за попку из земли тянуть...

Услыхав слово «попка», Кирилл начинал заливисто смеяться, да так, что вскоре в комнату заходила мама и делала внушение.

Если бы папа всегда был таким… Часто бывало – он приходил с работы хмурым и неразговорчивым, а иногда и вовсе – раздраженным.

- У взрослых так бывает, - объясняла мама, - Когда вырастешь – сам поймёшь.

…Как бы то ни было, но именно после той памятной истории с «голым» наказанием Кирилл стал стыдиться показывать своё тело. Отказывался загорать на пляже – для этого нужно раздеваться. Перестал носить шорты и, несмотря на все увещевания родителей, в детский сад или на прогулку в любую жару ходил только в брюках. И в школе – на уроки физкультуры – надевал трико, хотя физрук требовал спортивные трусы, снижая оценки за неподчинение.

Как-то раз мама всё-таки заставила надеть шорты (это в то лето, когда второй класс закончил) и отправила гулять до ужина. Но когда через десять минут выглянула с балкона, выходящего как раз на детскую площадку (удобно – ребенок всегда под присмотром), то не увидела сына. Побежала искать. Выскочив на лестничную площадку, нажала на кнопку лифта. Занято!

После долгого ожидания (лифт беспрестанно, словно там кто-то мебель возит, ездил то вверх, то вниз) решила спускаться с восьмого этажа пешком, на каждом этаже пытаясь вызвать неуловимую кабинку. Но – бесполезно! И только на первом этаже встретилась с открывающимися створками, за которыми стоял Кирилл.

- Ты! Ты что хулиганишь? – возмущенно крикнула мама. – Нельзя на лифтах вот так кататься.

- Я не хулиганю, – буркнул в ответ. – В шортах на улицу не пойду.

Также отказывался ездить в детские загородные лагеря, только потому, что шорты – там повседневная одежда. Предпочитал проводить лето в городе, точнее, в квартире.

«Как же так? - удивлялись родители и родственники, - Ты никуда не ходишь, даже ни с кем не дружишь. Ты просто не видишь детства… А детство быстро пройдёт, и, когда вырастешь, горько будешь сожалеть о неиспользованных возможностях».

Вот заладили – погуляй, погуляй. А не хочется! Чего там забыл, на этой улице?

Дома есть все, что нужно. И нет никакой скуки, потому что игры и забавы и сам себе мог придумать. Например, понаблюдать с балкона за прохожими, вглядываться в соседние окна напротив стоящей пятиэтажки. Она близко и хорошо видно, что там происходит...

Вон тетенька с дяденькой ругаются, посуду бьют...

Вон мальчик пускает из окошка мыльные пузыри, и они летят на головы прохожих...

Вон старушка смотрит в окно. Она так же наблюдает за всеми.

Себя так и окрестил – Наблюдатель. И даже особую формулу вывел: «Наблюдатель – это тот, кто не живет, а Наблюдает, как живут другие. А если он и вмешивается в жизнь других, то лишь для того, чтобы изменить реальность и потом посмотреть, как выкрутятся из этого объекты Наблюдения. На деньги, карьеру и прочие «глупости» наплевать… Они нужны лишь для того, чтобы возможности для Наблюдения стали шире».

Так было и в девять лет, и в десять, и в одиннадцать… Гулять ходил редко... И то не во двор, а в городской парк. Не в тот, который за домом, в бывшем лесу, а в тот – старый, что примыкает к техническому пруду электростанции.

Там, удобно устроившись на скамеечке, смотрел на прогуливающихся старичков и на влюбленные парочки, на дядечек с цветами и на мамочек, выгуливающих ненаглядных дитятей. А ещё на папочек, которым уставшие от бытовых забот мамочки поручили очень ответственные и хлопотные обязанности по «выгулу дитятей». Отчего от подавляющего большинства папочек исходил либо страх, что «не уследят», либо неудовольствие, что их оторвали от других, более приятных, занятий.

Например, «украли» возможность спокойно посидеть с друзьями за кружечкой пива и, закусывая воблой, поговорить о превратностях семейной жизни.

А ещё любил смотреть на девочек и девушек, которые щеголяли в коротких юбочках и легких просвечивающих платьицах, развевающихся на ветру. Дунет ветерок посильней – и поднимет нижний край платьица, а взору открываются белые или цветастые трусики.

Девчонки смущаются, а он «ловил» глазами голые ножки и чувствовал, как приятное «тепло» постепенно заполняет всё тело. И бежал скорее домой, чтобы раздеться догола в своей комнате и, юркнув под одеяло, потрогать соски на груди и потереться о прохладную простынь напрягшейся пи-писькой. Благо, родители были на работе и никто не мешал.

Однажды из перенапряженного отросточка выстрелила струя теплой и липкой слизи. Испугавшись и долго смотря на измазавшие пододеяльник «сопли», и никак не мог понять – что это такое? Даже на несколько дней прекратил свои развлечения, но затем, поняв, что ничего страшного не произошло, снова снял трусы…

А однажды нестерпимо наполнило желание раздеться при посторонних. Снять с себя все… И даже во сне не мог избавиться от этой мысли.

И приснился сон, что лежит на кровати посреди большой комнаты. Совсем голый, и укрытый лишь тонкой простынкой. Вокруг ходят люди и почему-то смеются. Может быть – они именно поэтому смеются? Ведь если кто-то подойдёт и сдёрнет простынь, то все тут же увидят совершенно голое тело.

А ещё – обязательно нужно встать… Голым! Перед всеми… Потому что нестерпимо хочется пи-пи.

Не в силах больше терпеть, Кирилл откидывает простынь и... просыпается. И бежит в туалет, а вернувшись в свою комнату, уже не может заснуть.

Успокоить может лишь одно... Прислушиваясь, не проснулись ли родители, снимает трусы и трогает напрягшуюся пи-письку.

А утром идёт на пляж и смотрит, как на залитом солнцем песке нежатся маленькие девочки и девушки постарше в красивых купальниках, почти не прикрывающих загорелые тела, как резвятся девчушки-дошколята в одних трусиках и малышки в одних панамках.

Очень жарко… Но он всё равно остаётся в брюках и рубашке, потому что до трусов раздеться стыдно…

Но нестерпимо хочется раздеться догола.

Минутах в двадцати ходьбы от спального микрорайона начинался густой лес. Не тот городской парк, где сосны и лиственницы привезли из питомника, где дорожки покрыты асфальтом и подметены. Не тот будущий парк, который пытаются благоустроить недалеко от микрорайона, а настоящий кусочек тайги, сохранившийся между гаражным массивом и дачным посёлком. Лиственниц здесь нет и сосен мало, но зато из-за обилия разлапистых елей кажется он дремучим и глухим.

Но только кажется. Судя по плотно утоптанным тропинкам и кучам разнообразного мусора, людей здесь каждый день бывает немало. Рядом разбиты сады, и многие садоводы по лесным тропинкам срезают путь к автобусной остановке. Ну и, конечно, грибников с началом сезона появилось немало. Ходят они тут с длинными палками, проверяя каждый пенёк и заглядывают под полусгнившие и обильно поросшие мхом ветви валежника.

Что-то прятать здесь рискованно. Найти могут на раз-два.

Но Кирилл рискнул…

В теплый августовский денёк аккуратно сложил всю одежду под маленькую ёлочку, приметную лишь тем, что рядом полулежала давным-давно поваленная ураганом осина и, оставшись лишь в собственной коже, вышел на тропинку. Легкий тёплый ветерок ласкал обнаженное тело, и пи-писька под напором новых ощущений тут же затвердела.

«Вау!» - вскрикнул, не в силах удержаться от нахлынувшего удовольствия. Хотелось прыгать, петь, кричать на весь лес, колотя себя в грудь, как кричали когда-то первобытные люди. Да и в самом деле почувствовал себя первобытным человеком.

Наконец, пережив первый восторг, медленно двинулся вперед по тропинке.

Шагал осторожно. Непривыкшие к хождению без обуви, ноги сначала «радовались» прикосновению «живой» земли, но затем в ступни начали впиваться колючки и стало как-то не очень комфортно.

К мелким неудобствам добавились комары. Они надоедливо пищали, предпринимая то и дело попытки атаковать разнообразившее их меню мясо.

Сначала колотил их ладошками, отмахивался сорванным листком папоротника, но вскоре это оказалось бесполезно и постарался попробовал перестать обращать внимание на лесных налетчиков.

Ведь голым он очень похож первобытного человека, а первобытные люди комаров не боялись… Так внушал себе, и вновь попытался всем телом насладиться окружающим миром. И даже не думал о тех бедах, которые могут поджидать за поворотом…

Меж тем впереди послушались голоса. Совсем близко… Едва успел «нырнуть» под густые еловые лапы, как буквально в нескольких метрах прошагали неумолчно меж собой болтающие девчонки с корзинками.

- А я тебе говорю, что Нинка во всем виновата. Это она Петьке рассказала про Нюню – больше-то некому. А Петька на Нюню обиделся и дверь ей краской измазал, - верещала одна из девчонок, шаркая по тропинке резиновыми сапогами.

- Дурак твой Петька. Я ж сразу говорила, что ничего у них с Нюней не получится… Даже пытаться не стоит. И Нинка тут ни при чём, там Верка явно замешана. Она всё время козни строит, - отвечала другая, точно так же одетая – в коротенькие резиновые сапоги и длинную юбку, доходящую почти до голенища.

Кто такие Петька с Нинкой, мифическая Верка, любящая строить козни и, тем более, что это за странная такая Нюня, о которой Нинке не следовало рассказывать, было вовсе не интересно. Наверняка, какая-нибудь очередная любовная история из репертуара пяти- или шестиклассников.

В любом классе всё – то же самое… Везде девчонки немножко «свихнувшиеся» на первой любви и насмотревшиеся всяких разных теле-шоу-передач… Вот и пытаются всё время «строить» отношения, загнав их в строго очерченный «периметр».

«Идиотки малолетние…», - дрожа, «зарывшись в кустах», и слушал ветер – не идёт ли кто следом.

И точно… Только девчонки скрылись из поля зрения, как на ту же тропинку вышла, а точнее – «выплыла» толстенная тётка с рюкзаком. Она очень напоминала садовую бочку – на которую зачем-то натянули ситцевое платье. Передвигалась тяжело, переваливаясь с боку на бок, громко сопя и, казалось, вот-вот захлебнётся в своём дыхании.

Неожиданно тетка остановилась. Прямо напротив. Медленно стала снимать рюкзак и, оставив его на тропинке, шагнула в ту сторону, где Кирилл укрывался.

Неужели заметила?

Сердце от страха, кажется, попыталось вырваться из груди. И оно так барабанило по рёбрам, что казалось, звуки от его ударов должны были разнестись по всему лесу.

Но тетку, похоже, волновали другие проблемы. Она развернулась и... задрала платье, выставив на обозрение противно-жирный зад.

«Нашла место, где обоссаться», - зло пронеслось в голове.

К несчастью малой нуждой дело не ограничилось. Уже через минуту полетели струи бледно-желтой жижи, да с таким резким запахом, что невольно пришлось сморщиться и, конечно, отступать.

Под ногами некстати затрещали сухие сучки, которых здесь валялось в изобилии. И тётка вздрогнула, тотчас натянув рейтузы. Прямо на грязный зад… Стирать же придется, дура!

«Ой, кто здесь!».

Кирилл молчал и отступал всё дальше в лес... Больше всего боялся, что тетка увидит голую фигуру, хотя, где-то в глубине и жаждал этого.

И вдруг чуть не заорал от боли.

В нижнюю часть спины, чуть повыше ягодиц, потом в плечи, в шею и даже в щёки стало впиваться что-то острое и жгучее.

Осы! Их было много. Очень много… Они летали вокруг, и каждая мечтала оставить свою отметину на незащищённом теле.

Забыв обо всём, побежал. Не разбирая дороги, не обращая внимание на еловые лапы, больно царапающие кожу, на разбросанные повсюду колючки и сучки. Хуже всего, что на земле кое-где лежали разбитые пивные бутылки с острыми краями. Будто специально их сюда принесли... И он бежал, рискуя наступить на эти осколки, и упасть с распластанной ступнёй. Бежал, уже ничуть не заботясь о возможных встречах с прохожими. После того, как его заметили осы – это стало главным...

Бежал до тех пор, пока не споткнулся о кочку.

Неуклюже повалился и носом пропахал лесной суглинок, ободрал ладони.

Болело всё тело – исхлёстанное и искусанное. Хотелось плакать… Было стыдно и страшно, потому что уже не помнил, где спрятал одежду, и не знал, как ее искать.

Но больше всего хотелось смеяться над собой.