Проходящая мимо

Впервые наши пути пересеклись в удушающих, бетонных внутренностях аэропорта Лос-Анджелеса. Был тот особый сорт вечера, когда жара становится почти осязаемой сущностью; она просачивалась даже сквозь тонированные стеклянные стены терминала, заставляя промышленные кондиционеры выть на пределе своих механических легких.

Ситуация в терминале была близка к катастрофической. Страна только-только выползала из затяжного правительственного шатдауна. Хотя политики в Вашингтоне официально объявили о его завершении еще вчера, инерция хаоса была огромной. Диспетчеров не хватало, небо было перегружено, слоты на посадку выдавались с боем. Терминал напоминал лагерь беженцев в деловых костюмах — люди спали на чемоданах, сидячих мест не хватало.

Я находился в состоянии, близком к трансу. Мой короткий перелет из Сан-Диего задержался на три часа. Я возвращался после изнурительного трехдневного переговорного марафона, но мой путь лежал дальше — в Чикаго. Моя профессия — аналитик по межконтинентальной логистике — давно превратила меня в человека-функцию.

Очередь на посадку извивалась длинной, потной змеей. Люди стояли плотно, дыша друг другу в затылок. Нервы у всех были на пределе. В самом начале очереди, блокируя проход, стояла грузная тётка с тремя огромными чемоданами. Я смотрел на неё и тупо думал: «Как? Кто позволил ей протащить этот багаж к гейту? Почему её не развернули на регистрации? Неужели из-за сбоя системы ленты багажа встали, и теперь пассажиры вынуждены тащить всё в салон?» Это было вопиющим нарушением правил, но сотрудники, измотанные двойными сменами, делали вид, что не замечают её. У них просто не было сил спорить.

Атмосфера была наэлектризована. И вдруг я увидел её.

Это была девочка, лет двенадцати на вид. На ней была кричаще-желтая худи с мультяшным медведем и полосатые лосины. Но странным было не то, как она выглядела, а то, как она двигалась.

Она не встала в конец очереди. Она вообще не пошла к общей массе людей. Слева от основной стойки был проход, перегороженный красной лентой, — зона для экипажей или пассажиров первого класса, сейчас абсолютно пустая.

Она просто подошла и поднырнула под ленту.

Я напрягся. Сейчас начнется. Сейчас женщина с чемоданами устроит скандал. Сейчас кто-нибудь закричит: «Куда без очереди?!». Люди в аэропортах, особенно после задержек, готовы убить любого, кто считает себя особенным.

Родители пытались укачивать кричащих детей, бизнесмены нервно стучали по экранам смартфонов, студенты спали на ходу. Уставший отец, чей ребенок только что опрокинул сок на пол, должен был возмутиться такой наглостью. Но он молчал. Ничего не произошло.

Никто даже не повернул головы. Сотня раздраженных людей смотрела в её сторону — и не видела ничего, что стоило бы реакции. Словно она была пылинкой в луче света. Она прошла сквозь поле их коллективной ненависти, не задев ни одной струны.

Она подошла к стойке. Девушка-агент выглядела смертельно усталой. Она только что рявкала на пассажира, но, увидев девочку, замерла. Девочка улыбнулась — легким, почти прозрачным движением губ. Агент не проверила паспорт. Не попросила посадочный. Она просто нажала кнопку, открывая двери телетрапа, и кивнула.

Мой мозг, привыкший искать логику во всем, тут же построил спасительную схему.

«Несопровождаемый ребенок», — подумал я. — «Они обычно идут первыми. Но где сопровождающий? Нет, скорее всего, она уже прошла контроль раньше. Может, забыла игрушку в зале ожидания или бегала в туалет, и теперь просто возвращается на борт. Агент её помнит, документы проверили пять минут назад. Да, точно. Она просто возвращается на свое место».

Это объяснение успокоило меня. Мир снова стал логичным. Девочка исчезла в туннеле, и я забыл о ней.

---

Вторая встреча произошла через месяц. Декорации сменились кардинально: вместо кондиционированного воздуха Калифорнии — сухая пыль Азии.

Я ехал в купе первого класса международного поезда К23 Улан-Батор — Пекин. Моя командировка была экстренной. Новые тарифы США против Китая ломали цепочки поставок, и мне нужно было лично проконтролировать маршрут.

Я смотрел в окно. Параллельно нашей ветке тянулась грузовая колея. Там, громыхая на стыках, шли бесконечные товарные составы с контейнерами. Я знал, что в них: редкоземельные и обычные металлы. По документам — монгольские.

Но я смотрел на карту в планшете. Монголия не имеет выхода к морю. Её шахты не дают такого объема. Откуда же груз?

Взгляд скользнул на север карты. Россия.

«Нет», — одернул я себя. — «Не думай об этом. Если это транзит с севера, значит, мы нарушаем эмбарго. Значит, это подсудное дело федерального уровня. Твоя работа — логистика, а не таможня. По документам груз чист. Точка».

Я старательно гнал от себя мысль, что моя компания занимается контрабандой планетарного масштаба.

Мы подъезжали к границе. Проводники предупредили, что стоянка будет долгой.

Я остался в купе один. Дверь была приоткрыта. В коридоре стоял шум.

И вдруг в проеме появилась она.

Желтая худи исчезла. Теперь на ней был джинсовый сарафан, белая футболка и красные гольфы. Но кулон — серебристый круг с вмятиной — был тем же.

— Можно к тебе? — спросила она на чистом английском, без малейшего акцента. — Там, в коридоре, слишком шумно. Голова болит от этого лязга.

Я кивнул, немного растерянный, но тут же нашел объяснение.

«Американка», — пронеслось в голове. — «Наверное, дочь кого-то из экспатов или дипломатов. И у неё, видимо, билет на второе место в моем купе. Странно, что она пришла только сейчас, но, может, сидела в вагоне-ресторане или у друзей в соседнем вагоне».

— Конечно, — сказал я, подвигаясь. — Мы уже виделись. В Лос-Анджелесе.

— Да, — она легко зашла внутрь и задвинула дверь, отсекая шум. — Ты тогда придумал целую историю, чтобы объяснить, почему меня пустили без билета. Что-то про то, что я «возвращалась на борт», верно?

Я опешил.

— Откуда ты знаешь..?

— Люди всегда так делают. Вы видите меня, но ваш мозг отказывается принимать нарушение правил. Поэтому вы мгновенно дописываете сценарий, в котором мое присутствие законно.

— Ты... путешествуешь часто, — выдавил я, чувствуя абсурдность этой светской беседы на фоне лязга металла.

— Довольно, — кивнула она, устраиваясь поудобнее. — Когда хочется.

---

Ночь была долгой и рваной.

Сначала была станция Замын-Ууд. Монгольская граница. Выезд.

Она к тому времени уже расстелила постель, аккуратно поставила кеды и легла. Через минуту она уже спала — спокойно, глубоко, как спят дети, у которых нет секретов.

Я же сидел в напряжении. Дверь открылась. Вошел монгольский пограничник.

Он был суров. Проверил мой паспорт, почему-то долго сверял китайскую визу (в Монголии она не нужна). Потом посмотрел на вторую полку.

Я замер.

Девочка спала, одеяло сбилось, были видны красные гольфы.

Пограничник посмотрел на неё. Я ждал вопроса.

Но он просто перевел взгляд обратно на меня, кивнул, вернул паспорт и вышел.

«Наверное, родители уже показали её паспорт в соседнем купе», — подумал я. — «Или у них электронная база».

Затем поезд тронулся и медленно пополз в «серую зону». Мы въехали в огромный ангар. Смена колесных пар.

Вагон подняли на домкратах. Мы висели в воздухе, пока внизу рабочие с грохотом выкатывали монгольские тележки и закатывали китайские.

Именно здесь, в этом железном лимбе между двумя мирами, меня накрыла настоящая паранойя.

Я лежал в темноте и слушал стук молотков.

«Это ловушка».

Мысль была холодной и липкой. Я — взрослый мужчина, сотрудник американской корпорации. Она — несовершеннолетняя девочка. Мы одни в закрытом купе.

Кто её подослал?

Моя собственная компания? Я знаю слишком много про «серый» груз. Что если они хотят подстраховаться? Создать на меня компромат? «Смотри, Джон, у нас есть запись, как ты запираешься в купе с ребенком. Если ты вздумаешь открыть рот про русские металлы, мы уничтожим твою жизнь».

Или это китайская разведка? МСС? Шантаж — классика вербовки. Подсадили "своего" человека, чтобы потом давить. Сейчас, на китайской границе, дверь выбьют, ворвутся люди с камерами, и я подпишу любое признание, лишь бы не обвинение в педофилии.

Я лежал, боясь даже дышать громко. Сердце колотилось о ребра. Я не мог уснуть.

Она же продолжала спать. Равномерно, безмятежно.

Спустя два часа вагон опустили. Поезд дернулся и переполз на китайскую сторону. Станция Эрлянь. Входной контроль.

Дверь резко открылась. Я вздрогнул, ожидая вспышек камер и наручников.

На пороге стоял китайский офицер. Взгляд жесткий, сканирующий.

Он взял мой паспорт. Проверил визу. Посмотрел мне в глаза.

Затем он повернулся к девочке. Она спала. Свет из коридора падал прямо на её лицо.

Офицер смотрел на неё секунду. Две.

Я зажмурился, ожидая конца.

— Good night, — буркнул он, возвращая мне паспорт, и закрыл дверь.

Тишина. Никакого ареста. Никакого шантажа.

Офицеры обеих стран видели её. И оба проигнорировали.

Поезд тронулся, набирая ход по китайской земле.

Я всё еще лежал без сна, ожидая подвоха. Но в купе было тихо. Только стук колес и её дыхание.

Оно было таким ровным, таким настоящим. Дыхание человека, который свободен от страха.

В голову лезли всякие нехорошие, липкие мысли. Воображение рисовало пугающие картины: например, я засну, а проснусь от ощущения холодного металла на запястьях. Руки и ноги прикованы наручниками к поручню кровати, а моя соседка по купе...

Что именно произойдёт дальше, мозг отказывался принимать. Эти воображаемые наручники пугали меня до дрожи. Они были не просто угрозой физического насилия от ребенка — это был бы абсурд. Нет, в моем сознании они стали символом абсолютной ловушки. Символом того, что я уже преступник, просто по факту нахождения здесь, в этой закрытой комнате. Я боялся, что дверь выбьют, и полиция найдет меня прикованным, обездвиженным, виновным по определению, и никакие слова уже не спасут мою жизнь и репутацию. Я боялся проснуться в мире, где я виновен без вины.

«Ты что, совсем свихнулся? — мысленно кричал я сам на себя. — У тебя никогда не было подобных фантазий! Откуда эта грязь в голове? Она ребёнок! Она просто спит на соседней полке! Это всё нервы, это граница, это стресс!»

Я запрещал себе даже думать в эту сторону. Но чем глубже я проваливался в сон, тем меньше мог контролировать подсознание. Страх перед наручниками — реальными или метафорическими — пульсировал в висках, пока я, наконец, не забылся тяжелым, тревожным сном.

---

Утром поезд уже мчался по Китаю.

Она проснулась, потянулась.

— Я в душ, — сказала она, доставая из рюкзака полотенце, щетку и тюбик пасты.

В нашем купе — это был класс «Deluxe Soft Sleeper» — была собственная крошечная ванная комната с душем.

Этот бытовой момент — девочка, идущая с полотенцем в душ — вдруг сделал её пугающе реальной. Галлюцинации не пользуются зубной пастой.

Я слышал шум воды. Через десять минут она вышла. Свежая, волосы влажные, и… в совершенно новой, чистой одежде.

Я посмотрел на её рюкзак, висящий на крючке. Он был маленьким, плоским, полупустым.

«Как?» — мелькнула мысль. — «Туда бы не влезали сменная одежда, обувь, полотенце и косметика. Физически не влезали».

«Вакуумные пакеты», — тут же подсказал разум. — «Сейчас делают отличные туристические вещи, сжимают одежду до толщины бумаги».

В дверь постучали. Вошел проводник с подносом. Завтрак.

Он поставил на стол две чашки чая. Две тарелки с рисовой кашей. Две булочки.

— Пожалуйста, — сказал он и вышел.

Я торжествующе посмотрел на неё.

«Вот видишь!» — сказал я себе, чувствуя облегчение. «Ей принесли завтрак. Значит, она в списке пассажиров. Значит, у неё есть билет, и проводник о ней знает. Моя ночная паранойя была напрасной».

Она улыбнулась и откусила булочку.

— Или он просто увидел глазами, что нас двое, и принес две порции, потому что так положено по протоколу сервиса. Он не сверялся со списком. Он просто среагировал на количество тел в пространстве.

— Я что, сказал это вслух?

Она не ответила, словно не услышала вопроса, и спокойно продолжила завтрак, оставив меня наедине с моим замешательством. А потом, отодвинув пустую тарелку, вдруг спросила:

— А правда, что вы строите огромные каменные дома на земле, которая вам не принадлежит, но всё равно говорите, что дом ваш?

— Ну… юридически земля принадлежит владельцу, есть кадастр, право собственности… — начал я объяснять.

— А сама Земля? Планета? Она же не ваша. Вы не создавали её.

— Землю нельзя… ну, в общем, это экономическая условность.

— Тогда почему вы её продаёте? — искренне удивилась она. — Как можно продать кусок планеты другому человеку за цветные бумажки? Это как блохи, продающие друг другу собаку, на которой живут.

Я не нашел, что ответить, и она продолжила:

— А если человек потеряет бумагу-тотем… паспорт… он становится никем? Он исчезает?

— Не никем, но… возникают сложности. Для системы он перестает существовать легально.

— Но он же остаётся собой! — Она нахмурилась. — Странный у вас механизм идентичности. Вы доверяете куску пластика больше, чем живому человеку.

— Ты рассуждаешь слишком сложно для двенадцатилетней девочки, — не удержался я.

Она спокойно посмотрела на меня.

— Это здесь, в вашей системе координат, я выгляжу на двенадцать оборотов вокруг Солнца. В моем мире я уже почти взрослая. У нас возраст измеряется не годами, а пройденным путем. Я прошла достаточно, чтобы считаться старшей.

— И какой он, твой мир? — спросил я, подыгрывая её тону.

— Он легкий, — ответила она, глядя куда-то сквозь стену купе. — Там нет государств, нет «своего» и «чужого». Мы не строим заборы, мы строим только мосты. Мы не владеем вещами, мы просто пользуемся ими, пока они нужны, и передаем другим. Мы — странники. Наш дом там, где мы остановились на ночлег.

Я спрятал улыбку в чашке с чаем. «Ну конечно. Богатая фантазия одинокого ребенка. Начиталась фэнтези или пересказывает сюжет какой-нибудь компьютерной игры. Красивая сказка, чтобы убежать от реальности».

Затем она кивнула на товарный поезд за окном.

— А твой груз? Ты ведь не знаешь точно, откуда он, правда?

— По документам — из Монголии.

— А по правде? — она посмотрела мне в глаза. — Ты знаешь, что у Монголии нет портов. Ты догадываешься, что груз с севера. Но ты запретил себе это знать.

Я опустил глаза в чашку с чаем.

— Моя работа — доставка. Я не задаю вопросов, ответы на которые могут мне навредить.

— Удивительно, — кивнула она. — Вы строите стены из законов и санкций, а потом сами же ищете в них дыры, чтобы жизнь продолжалась. Вы играете в «нельзя», хотя всем нужно «можно».

Она помолчала и добавила:

— И еще это смешно с обувью.

— С какой обувью?

— В аэропорту. Вы снимаете обувь на досмотре. Но в поездах — нет. Хотя в поезде тоже много людей. Обувь опасна только в воздухе?

— Это правила безопасности…

— Это театр безопасности, — поправила она. — Вам нравится бояться и нравится, когда вас «спасают», заставляя ходить в носках по грязному полу?

— А как вы знаете, куда вам можно? — ответил я вопросом на вопрос.

— Куда хочешь — туда можно. «Нельзя» — это ваше слово. Ваша клетка. Вы начертили линии на песке и готовы убивать тех, кто их переступает. А ветер дует, и линии стираются.

Поезд начал замедляться. Мы проезжали какую-то унылую промзону под Пекином. Бетонный забор с колючей проволокой, серые склады, трубы.

Состав дернулся и встал.

— Техническая остановка, — прокомментировал я. — Наверное, пропускаем встречный или ждем сигнала семафора.

Девочка вдруг начала собираться. Бросила щетку в свой «невозможный» рюкзак.

— Мне пора, — сказала она.

— Куда? — удивился я. — Мы в поле. До вокзала еще час. Двери закрыты и заблокированы электроникой.

— Я выйду здесь. Мне в другую сторону.

— Это опасно! — я привстал. — И невозможно.

— Спасибо за компанию. Ты забавный. Ты всё видишь, но очень стараешься найти этому скучное объяснение, — она повернулась к выходу.

— Постой! — крикнул я. — Кулон! Откуда на нем вмятина?

Она коснулась серебряного круга пальцами.

— Это след от пули. В одном из миров, где слово «нельзя» звучало слишком громко. Тот человек выстрелил, потому что я перешла линию в его голове, — она подмигнула, легко открыла дверь купе и вышла в коридор.

Я замешкался секунду и выглянул следом. В конце коридора мелькнули красные гольфы — она быстро нырнула в тамбур.

Я бросился за ней. Когда я рванул ручку двери в тамбур, она поддалась. Более того — вторая, тяжелая наружная дверь вагона была распахнута настежь, и внутрь влетал горячий, пыльный ветер с запахом мазута. Проводник на своем стульчике спал, уронив голову на грудь. Видимо, во время технической остановки кто-то из рабочих или бригады выходил и халатно забыл заблокировать дверь, а электроника не сработала.

Поезд лязгнул сцепкой, вагон дернулся и начал медленно ползти вперед.

Я схватился за поручень и выглянул наружу. Она была там. Она не растворилась в воздухе. Она уже спрыгнула на насыпь и теперь быстрым, уверенным шагом шла прочь от путей — прямо к бетонному забору, опоясанному колючей проволокой. Она шла так целеустремленно, словно точно знала, что через пятьдесят метров в этой стене будет дыра или незапертая калитка.

Она ни разу не обернулась.

Я с трудом захлопнул тяжелую внешнюю дверь, отсекая шум улицы. Поезд набирал ход.

Я вернулся в купе. На столе стояла вторая, пустая чашка из-под чая. В воздухе пахло её шампунем.

«Ну конечно», — тут же заработал мой спасительный мозг, цепляясь за увиденное. — «Халатность персонала. Дверь оставили открытой. Она заметила это раньше меня — пока я смотрел в окно — и воспользовалась моментом. Безрассудный подросток. Сбежала. Наверное, она местная, из семьи рабочих, и знает этот район как свои пять пальцев».

Это объяснение было стройным. Логичным. Успокаивающим. Она не призрак. Она просто хулиганка.

Но вечером, в номере отеля в Пекине, когда я сверял с компьютером накладные на «монгольский» груз, меня накрыло снова. Я посмотрел карту того района. Это была закрытая промзона военного завода. Двойной периметр. Камеры. Там не может быть дыр в заборе. И там не живут семьи рабочих. Тем более, экспатов. Туда невозможно войти и оттуда невозможно выйти незамеченным. Если только ты не умеешь проходить сквозь линии, начерченные в чужих головах.

Я понял, что снова сделал это. Я придумал рациональное объяснение, потому что чудо не вписывается в мою должностную инструкцию. Так же, как и тот груз в вагонах. Я знаю правду, но выбираю верить накладной.

Теперь, стоя в очередях на паспортный контроль, я ищу глазами желтую худи или красные гольфы. Я смотрю на людей, которые покорно снимают ботинки и достают свои «бумаги-тотемы». И мне хочется просто поднырнуть под ленту. Но я стою. Жду разрешения быть собой. В мире, где даже металл в соседних вагонах вынужден притворяться кем-то другим, чтобы просто продолжить путь.

От автора