Произведение не закончено названия ещё нет

📜 ПРОЛОГ

Два года назад

В пятнадцать лет Матвей уже твёрдо знал три вещи.

Первая: пустые не имеют права на будущее.

Вторая: если долго смотреть на колючую проволоку, начинают болеть глаза.

Третья: Лина никогда не спит в ночь перед вербовкой.

— Ты как знаешь? — спросил он, не оборачиваясь.

Сестра сидела на старом ящике из-под снарядов, который они притащили на крышу барака ещё прошлым летом. Ноги болтались в воздухе, пятки стучали по ржавому железу. Тук-тук-тук. Как метроном, отмеряющий последние часы.

— Чую, — ответила Лина. — Воздух другой.

— Воздух как воздух.

— Потому что ты нюхать разучился. У вас, пацанов, нос только на жрачку работает.

Матвей хмыкнул, но спорить не стал. Лина была младше на два года, но разговаривала так, будто она тут главная. Мать говорила — характер. Отец говорил — наказание. А Матвей просто знал: если Лина сказала, что воздух другой, значит, так и есть. У неё было чутьё на плохое.

Как у тех собак, которых держали солдаты на вышках. Собаки начинали выть за час до проверки.

Внизу, в бараке, кто-то кашлянул. Сухо, надрывно, с хрипами. Дед Хрисанф. Он кашлял каждую ночь, и каждую ночь Матвей думал: вот сейчас — всё. Но дед не умирал. Пустые вообще умирали тяжело, будто смерть не хотела с ними связываться. Брезговала, наверное.

— Заберут тебя, — вдруг сказала Лина.

Сердце ёкнуло. Матвей обернулся.

— Чего?

— Заберут, — повторила она спокойно. — Ты же слышал. Им молодые нужны. А ты вон какой... здоровый.

Здоровый. Матвей посмотрел на свои руки. Обычные руки. Рабочие. Сбитые костяшки, въевшаяся грязь под ногтями, тонкий шрам от осколка стекла, которым он порезался года три назад, когда они лазили в заброшенный барак на краю резервации. Ничего особенного. Просто руки пятнадцатилетнего пацана, который таскает воду, колет дрова и спит на жёсткой подстилке.

Руки пустого.

— Может, и не заберут, — сказал он без особой надежды.

— Заберут, — отрезала Лина. — Я же чую.

Она спрыгнула с ящика и подошла к нему. Встала рядом, прижавшись плечом к плечу. Матвею всегда казалось странным: они с Линой похожи как две капли воды — те же тёмные волосы, тот же разрез глаз, те же острые скулы. Но она мелкая, тощая, как воробей, а он вымахал уже почти с отца. И непонятно, в кого.

— Ты не бойся, — сказала Лина тихо. — Если заберут — я за тобой приду.

— Куда придёшь? Тут проволока в три ряда.

— А я тихо. Я пролезу.

Матвей хотел сказать, что это глупости, что никуда она не пролезет, что её поймают и тогда будет хуже. Но вместо этого просто обнял сестру одной рукой и притянул к себе. Она пахла дымом и сухой травой — они сегодня жгли костёр, грели воду.

— Никто меня не заберёт, — сказал он в макушку. — Я нужен тут. Отец без меня не справится.

Лина ничего не ответила. Только вздохнула.

И в этот момент погас свет.

Нет, не в бараках — там никогда не горело. Погасло небо. Одна за другой начали исчезать звёзды, как будто кто-то огромный и невидимый стирал их ладонью.

— Матвей... — выдохнула Лина.

— Вижу.

Звёзды гасли быстро. Слишком быстро. Там, где только что висел ковш Большой Медведицы, теперь зияла чёрная пустота. Полярная звезда — самая яркая, та, что всегда указывала путь, — мигнула и погасла последней.

Стало темно. Абсолютно. Хоть глаз выколи.

И в этой темноте Матвей вдруг услышал голос.

Он звучал прямо в голове. Чужой, холодный, как вода в колодце зимой.

«Пустой... ты слышишь меня?»

— Кто здесь? — прошептал Матвей, но губы не слушались.

«Мы ещё встретимся, пустой. Когда придёт время. Когда твоя пустота станет полной».

Лина дёрнулась, вырываясь из его рук.

— Ты чего замер? — спросила она испуганно. — Матвей!

Он моргнул. Звёзды висели на месте. Все до одной. Полярная горела ровно и ярко, как всегда.

— Ты видела? — спросил он хрипло.

— Что?

— Звёзды... они гасли.

Лина посмотрела на небо, потом на него.

— Ничего не гасло. Тебе показалось.

Матвей хотел возразить, но не стал. Он просто стоял и смотрел вверх, чувствуя, как внутри разрастается что-то холодное и липкое.

Голос в голове. Чужой. Зовущий.

Он не знал тогда, что это был первый звоночек. Что с этого момента всё пойдёт не так. Что через два года он вспомнит эту ночь и поймёт: голос не врал. Время действительно пришло.

А пока ему было пятнадцать. И он просто стоял на крыше барака, прижимая к себе сестру, и смотрел на звёзды, которые больше не гасли.

---

ГЛАВА 1. Живой щит

Настоящее время. Матвею семнадцать.

Когда Матвей открыл глаза, первое, что он увидел, были чужие сапоги.

Кирзовые, разношенные, с присохшей грязью на голенищах. Сапоги стояли прямо перед его лицом, и из них торчали тощие ноги в серых казённых штанах. Немного выше штанов болталась кобура. Ещё выше — лицо. Молодое, злое, с бегающими глазами.

— Подъём, пустота. К командиру.

Матвей сел, поморщившись от боли в спине. Третью неделю он спал на голых досках — матрас сгнил ещё в прошлом месяце, а новый не давали. Начальству было плевать. Пустые не жалуются. Пустые терпят.

— Чего уставился? — спросил он хрипло. — Иди, я сам дойду.

Сапоги потоптались на месте, но уходить не спешили.

— Тебе сказано — к командиру. Я должен доставить.

— Доставишь. Дай хошь портянки намотать.

Сапоги фыркнули, но отошли к выходу. Матвей не спеша натянул сапоги, накинул шинель — старую, продранную на локтях, но тёплую. В казарме было холодно, печь не топили с вечера — берегли дрова. Вокруг на нарах копошились такие же, как он. Пустые. Живой щит. Пушечное мясо.

Кто-то кашлянул. Кто-то завозился, переворачиваясь на другой бок. Матвей ни на кого не смотрел. За два года в учебке, а потом в этой дыре он научился одному: не заводи друзей. Друзья у пустых дохнут быстро.

Штаб стоял на пригорке, отдельно от остальных построек. Добротный сруб, крашеный, с настоящим крыльцом и даже с фонарём над дверью. Для офицеров не жалко. Для пустых — землянки и холод.

— Заходи, — буркнул сапог и остался снаружи.

Внутри было тепло. Даже жарко. Матвей зажмурился на секунду, привыкая к свету — в казарме было темно, а здесь горели аж три лампы. За столом сидел полковник. Сухой, жилистый, с седыми усами и острым взглядом. Фамилия у него была странная — Циркуль. Матвей сначала думал, что это кличка, но оказалось — настоящая. Полковник Циркуль. Как инструмент для черчения. И лицо у него было такое же — будто он всё время что-то вымеряет.

— Садись, Белов, — сказал полковник.

Матвей сел на табурет у двери. Молча.

— Грамоту умеешь?

— Умею.

— Читать, писать?

— Умею, — повторил Матвей. — Мать учила. До резервации.

Циркуль кивнул, будто ожидал этого ответа. Покрутил в пальцах карандаш, посмотрел на карту, разложенную на столе.

— Сколько тебе?

— Семнадцать.

— Врёшь. По документам тебе девятнадцать.

Матвей промолчал. Документы переписали, когда забирали. Вербовщикам было плевать на правду. Им нужны были руки. Молодые, здоровые, пустые. Кто там будет возраст проверять?

— Ладно, — полковник отложил карандаш. — Ты у нас два года. Срок приличный. Большинство дохнет за полгода. Чем объясняешь?

Матвей пожал плечами.

— Везёт.

— Не ври. — Циркуль подался вперёд. — У тебя особенность. Я твоё личное дело смотрел. За два года ты ни разу не был на излечении дольше трёх дней. Трижды ходил в контакт с Пожирателями — и жив. Остальные после первого же раза либо овощами становятся, либо сразу в гроб. А ты как огурчик. Почему?

— Не знаю.

— Плохо знаешь.

Матвей действительно не знал. Вернее, знал, но не мог объяснить. Когда Пожиратели начинали свою вонючую магию, когда воздух вокруг плавился от чужой боли, с ним происходило что-то странное. Внутри разрасталась пустота — не холодная, не тёплая, просто... никакая. И магия умирала в этой пустоте. Гасла. Не долетала до строя.

А потом пустота отступала, и Матвей чувствовал себя обычным. Уставшим, злым, но живым.

— У тебя дар, — сказал Циркуль негромко. — Или проклятье. Смотря как посмотреть.

— Дар? — Матвей усмехнулся. — У пустых не бывает даров. Мы брак природы. Так в листовках пишут.

— В листовках много чего пишут. — Полковник встал, прошёлся по комнате. — Я старый солдат, Белов. Я видел разное. И знаешь, что я тебе скажу? Пустые — не брак. Вы — другие. И среди других иногда встречаются... особенные.

Матвей молчал. Внутри шевельнулось что-то тревожное. Голос в голове два года назад. Погасшие звёзды. Чужая речь.

«Когда твоя пустота станет полной».

— Я отправляю тебя на север, — сказал Циркуль, останавливаясь. — Там прорыв. Пожиратели взяли город. Наших полегло много. Нужен живой щит. Лучший.

— Я не лучший.

— Ты единственный, кто выживает. Значит, лучший.

Матвей сжал зубы. Спорить бесполезно. Он давно это понял. Пустые не выбирают. Пустые выполняют.

— Когда выступать?

— Завтра утром. Сейчас иди на склад, получи новое обмундирование. И вот это. — Полковник протянул ему сложенный вчетверо листок. — Адрес. Там тебя встретят.

Матвей взял бумагу, не глядя, сунул за пазуху. Поднялся.

— Разрешите идти?

— Иди.

У двери он задержался на секунду. Обернулся.

— Товарищ полковник... а что за город?

Циркуль посмотрел на него долгим взглядом.

— Белокаменск. Слышал?

— Нет.

— И не услышишь. Города больше нет. Только пепел и пустые души.

Матвей вышел в холод, и ветер ударил в лицо, выдувая из головы все мысли. Кроме одной.

«Когда твоя пустота станет полной».

Что, чёрт возьми, это значило?

---

Склад находился на краю лагеря, в такой же землянке, как их казарма, только с железной дверью. Матвей постучал, подождал, вошёл.

Внутри пахло кожей, махоркой и ещё чем-то сладковатым, то ли мылом, то ли духами. Странно для склада. Он шагнул в полумрак, щурясь после дневного света.

— Белов? — раздалось из глубины. Голос женский. Молодой. Неожиданный.

Матвей замер.

Из-за стеллажей с ящиками вышла девушка. Чуть старше его, наверное, лет восемнадцать. Короткие светлые волосы, острый подбородок, серые глаза. Форма сидела на ней ладно, не как на пугале. На плечах — погоны младшего офицера. Такие Матвей видел редко.

— Я Белов, — сказал он хрипло. — За обмундированием.

— Знаю. — Она окинула его взглядом — быстрым, цепким, будто сканировала. — Циркуль звонил. Проходи.

Матвей шагнул внутрь. Девушка отошла к прилавку — здесь и правда был прилавок, как в магазине, только вместо конфет — портянки и сапоги.

— Рост? — спросила она деловито.

— Сто восемьдесят три.

— Вес?

— Шестьдесят пять.

— Тощий, — констатировала она без осуждения. — Кормят плохо?

— Нормально кормят.

— Врёшь. Я знаю, как кормят пустых. — Она отвернулась, полезла куда-то под прилавок. — Ладно, не моё дело. Сейчас подберём.

Матвей смотрел на её спину. Что-то было в ней странное. Необычное. Он не мог понять, что именно, но от этой спины почему-то было трудно оторвать взгляд.

— Долго будешь пялиться? — спросила она, не оборачиваясь.

Матвей дёрнулся.

— Я не пялюсь.

— Ага. Конечно.

Она выпрямилась, держа в руках свёрток. Повернулась, встретилась с ним взглядом. У неё были странные глаза — светлые, почти прозрачные, и в них будто светилось что-то изнутри.

— На, примерь.

Матвей взял свёрток. Руки на мгновение коснулись её пальцев — холодных, сухих. И в этот момент он почувствовал.

Толчок. Словно кто-то ударил его под дых, но без боли. Просто воздух вышел из лёгких разом.

Девушка отдёрнула руку. Глаза её расширились.

— Ты... — начала она и замолчала.

Матвей тоже молчал. Внутри разрасталась знакомая пустота — та самая, которая приходила во время схваток с Пожирателями. Только сейчас она была другой. Тёплой. Живой.

— Кто ты? — спросила девушка шёпотом.

— Белов Матвей, — ответил он механически. — Пустой. Живой щит.

— Нет. — Она покачала головой. — Ты не пустой. Ты...

Она не договорила. Где-то снаружи закричали, забегали, завыла сирена.

— Тревога, — сказал Матвей, мгновенно забыв обо всём. Рефлекс сработал быстрее мысли.

— Это не учебная, — ответила девушка, прислушиваясь. — Это прорыв. Они близко.

Она посмотрела на него. Взгляд её изменился — стал жёстким, командирским.

— Иди. Выполняй приказ.

Матвей шагнул к двери. Остановился.

— Как тебя зовут? — спросил он, не оборачиваясь.

Пауза. Тишина. Только сирена воет за стеной.

— Вера, — сказала она наконец. — Меня зовут Вера.

Матвей вышел в ночь. И впервые за два года ему захотелось вернуться.