Проклятие Бессмертия

Рассвет. Тело: Молодая женщина, медсестра, 23 Года.

Пробуждение всегда было самым мучительным. Не от сна, а от осознания. От того, что я снова здесь, в чужой плоти, в чужой жизни, которая вот-вот начнётся и так же быстро закончится для меня. Сегодня я Вера, медсестра в ночную смену. Её тело её хранит усталость, но я чувствую и её юную энергию, её надежды на завтрашний день, на свидание с парнем, на повышение. Всё это не моё Я открываю глаза. Потолок чужой спальни. Запах лаванды от подушки. Я поднимаюсь, чувствуя лёгкую боль в пояснице Вера, видимо, не выспалась. Подхожу к зеркалу. В отражении миловидное, немного сонное лицо, светлые волосы, собранные в небрежный пучок. Глаза, которые сейчас смотрят на меня, её глаза, но в них уже проступает моя древняя, бездонная тоска. Я иду на кухню, наливаю себе кофе. Руки Веры ловко управляются с туркой. Я чувствую её привычки, её мелкие ритуалы. Это как читать чужую книгу, но при этом быть одним из персонажей. Я знаю, что Вера любит сахар в кофе, но я, уже давно не чувствую вкуса. Все вкусы для меня лишь отголоски чужих ощущений. На работе рутина. Уколы, таблетки, обходы. Я выполняю все безупречно, потому что за века я освоил любое ремесло, любую науку. Но в каждом движении Веры, в каждом её слове, обращённом к пациентам, я чувствую её сострадание, её искреннее желание помочь. И это самое тяжелое. Видеть, как люди живут, чувствуют, любят, страдают, и знать, что для меня это лишь мимолётный спектакль.

Полдень. Тело: Пожилой профессор истории, 71 Год.

Переход всегда сопровождается кратковременной, но острой дезориентацией. Как будто тебя выдёргивают из одной реальности и швыряют в другую. На этот раз я профессор Эдуард Николаевич, почтенный историк, чья жизнь посвящена изучению прошлого. Ирония судьбы. Я открываю глаза. Вокруг пыльные полки, забитые книгами. Запах старой бумаги и табака. Мое тело его тело ощущается тяжелым, суставы ноют. Я поднимаюсь из кресла, чувствуя, как хрустят колени. В зеркале морщинистое лицо, седые волосы, глубокие морщины вокруг глаз. Глаза, которые сейчас смотрят на меня, его глаза, но в них уже проступает моя древняя, бездонная мудрость. Я сажусь за стол, передо мной рукопись. Эдуард Николаевич работает над новой книгой о падении Римской империи. Я читаю его мысли, его исследования, его выводы. И я знаю, что он прав. Я был там. Я видел, как рушились империи, как менялись цивилизации. Я видел рождение и смерть бесчисленных культур. И каждый раз, когда я читаю о них, я чувствую лишь усталость. Усталость от повторения, от бесконечного цикла. Студенты приходят на консультацию. Я отвечаю на их вопросы, делюсь знаниями. Мой голос его голос звучит глубоко и уверенно. Они смотрят на меня с восхищением, с жаждой знаний. И я вижу в них искру, ту самую искру, которая когда-то горела и во мне. Но теперь она давно погасла.

Вечер. Тело: Бездомный мужчина, 39 Лет.

Переход. Резкий, болезненный. Из теплого кабинета, из мира книг и мыслей в холод, в грязь, в отчаяние. Я Виктор, бездомный. Моё тело его тело дрожит от холода, от голода. Запах немытого тела, старой одежды, алкоголя. Я открываю глаза. Вокруг бетонная стена, граффити, мусор. Небо над головой серое, безразличное. Я поднимаюсь, чувствуя каждую кость, каждый нерв. Голова кружится. В отражении лужи грязное, опухшее лицо, впалые глаза, щетина. Глаза, которые сейчас смотрят на меня, его глаза, но в них уже проступает моя древняя, бездонная безнадёжность. Я иду по улице, сливаясь с толпой таких же теней. Люди проходят мимо, не замечая, отводя взгляды. Я чувствую их брезгливость, их страх. И я понимаю их. Я сам когда-то был одним из них, одним из тех, кто спешит по своим делам, не оглядываясь. Голод. Он пронзает меня насквозь, но это не мой голод. Это голод Виктора, его отчаянное желание хоть что-то съесть. Я чувствую его боль, его унижение, когда он роется в мусорных баках. И я, кто видел пиры королей и голод целых народов, я не могу ничего сделать. Я лишь наблюдатель, запертый в этой оболочке. Я вижу других бездомных. Их лица отражение моего собственного отчаяния. Они делятся друг с другом последним, крохами еды, глотками дешового вина. В их глазах не только боль, но и какая-то странная, извращённая солидарность. Они семья, объединенная общим несчастьем. И я, кто был одинок на протяжении тысячелетий, я чувствую их связь, их тепло. И это самое горькое из чувств.

Ночь. Тело: Ребёнок, 4 Года.

Переход. Самый шокирующий. Из мира взрослых, из мира боли и отчаяния в мир невинности, в мир беззаботности. Я Лена, четырёхлетняя девочка. Моё тело её тело маленькое, хрупкое, полное энергии. Запах детского шампуня, молока, сказки. Я открываю глаза. Вокруг плюшевые игрушки, яркие обои, ночник в виде звёздочки. Я слышу тихое, ровное дыхание родителей в соседней комнате. Я чувствую их любовь, их заботу, их безграничную нежность. Я поднимаюсь с кровати, чувствуя лёгкость, невесомость. Мои маленькие ножки бегут к окну. За ним тёмное небо, усыпанное звёздами. Я смотрю на них, и в этот момент, на мгновение, я забываю о своём проклятии. Я чувствую радость, чистую, незамутнённую радость, которая давно покинула меня.Я беру в руки плюшевого мишку. Его мягкий мех, его стеклянные глаза. Я прижимаю его к себе, и чувствую тепло, которое давно забыл. Это тепло не моё, это тепло Лены, её детская привязанность, её вера в волшебство. Родители заходят в комнату, чтобы поцеловать меня на ночь. Их прикосновения нежные, любящие. Их слова ласковые, полные обещаний. "Спи, моя хорошая, завтра будет новый день". И я, кто видел бесчисленные "новые дни", я чувствую их надежду, их веру в будущее. И в этот момент, когда я лежу в кровати, обнимая плюшевого мишку, я понимаю, что это и есть моё проклятие. Не смерть, не забвение, а вечное наблюдение. Вечное проживание чужих жизней, чужих радостей и горестей, чужих надежд и разочарований. Я лишь эхо, тень, призрак, запертый в бесконечном цикле чужих существований. Завтра будет новый день. И я снова проснусь в чужом теле, в чужой жизни. И снова буду наблюдать, как люди живут, любят, страдают и умирают. А я, я буду продолжать своё бесконечное путешествие, вечно живой, вечно одинокий, вечно проклятый. И единственное, чего я желаю, это покоя. Покоя, которого мне никогда не суждено обрести