Проклятие четвёртой виселицы

Проклятие четвёртой виселицы…

Из рассекреченных материалов архива НКВД/СМЕРШ, дело № 47/С-1944, гриф «Совершенно секретно — Особая папка». Рассекречено частично. Часть страниц изъят без объяснений…

Глава первая. ПРИКАЗ.

Генерал-майор Громов не предложил сесть. Это был дурной знак.

Кабинет на втором этаже штаба фронтовой контрразведки пах сырым деревом и махоркой. За окном январская тьма облепила стёкла, и казалось, что весь мир сжался до пятна жёлтого света под абажуром настольной лампы. Лейтенант Артур Варга стоял по стойке «смирно», чувствуя, как ноет левое плечо — осколок вошёл под ключицу в октябре, и кость до сих пор помнила металл.

Громов долго изучал его лицо. Потом раскрыл папку. Тонкую, в три листа. Без номера.

Он говорил негромко, словно боялся, что стены услышат. В ближнем тылу, под Полоцком, за одну ночь уничтожен полевой узел связи. Девять человек. Все мертвы. Обстоятельства гибели, — генерал чуть запнулся, подбирая слово, — нетипичные. Командование Первого Прибалтийского списало потери на действия немецкой ДРГ, и рапорт ушёл наверх именно в таком виде. Но параллельно пришла шифрограмма по закрытому каналу — от человека, которому Громов доверял безоговорочно. Местный особист, капитан Игнатов. Старый служака, орденоносец. И вот этот Игнатов написал четыре слова, которые не должны были появиться ни в одном военном донесении: «Это сделал не человек».

Варга не шелохнулся. Он знал, что его вызвали не просто так. Из всего состава фронтового отдела СМЕРШ лишь он один прошёл спецподготовку в учебном центре НКВД под Свердловском — том самом, о существовании которого не подозревали даже большинство генералов. Центр, где бывшие семинаристы, этнографы и фольклористы в погонах преподавали вещи, от которых у нормального советского офицера поехала бы крыша. Курс «Щит-4» — противодействие аномальным угрозам. Варга окончил его единственным из потока: двое других курсантов не выдержали. Один застрелился, второй навсегда остался в закрытом отделении госпиталя, разговаривая с пустым углом палаты.

Громов закрыл папку. Вместе с ней он подвинул по столу небольшой свёрток из промасленной бумаги — тяжёлый, продолговатый. Варга знал, что внутри, не разворачивая. Финский нож особой выделки: лезвие из переплавленного серебряного оклада, на рукояти — печать четырёх архангелов, вдавленная в оленью кость. Это оружие выдавали только для одного типа операций.

И ещё одно, добавил генерал. С тобой поедет девочка. Зовут Маша. Не говорит — немая от рождения. Не спрашивай, откуда она, лейтенант. Просто делай, что она «скажет».

Варга спросил только одно: возраст. Громов ответил — десять лет. И отвёл глаза.

В коридоре штаба лейтенанта ждала девочка в ватнике не по размеру. Маленькая, худая, с коротко стриженными волосами неопределённого цвета. Она сидела на лавке, болтая ногами в огромных валенках, и смотрела прямо перед собой так, будто видела что-то за стеной — что-то невидимое остальным. Когда Варга подошёл, она подняла на него глаза. Они оказались разного цвета: левый — серый, правый — почти чёрный. И в этих глазах не было ничего детского. Вообще ничего. Только спокойная, ровная пустота, похожая на поверхность замёрзшего озера.

Маша соскользнула с лавки и молча пошла к выходу, даже не оглянувшись, — так, словно знала, куда им ехать, задолго до того, как был отдан приказ.

Глава вторая. ВЕСЕЛОВКА.

До бывшей деревни Веселовка добирались на полуторке по разбитой лесной дороге, которую и дорогой-то назвать было стыдно — две колеи в снежной целине, прорезанные гусеницами танков. Водитель, пожилой ефрейтор с Урала, крутил баранку молча, косясь в зеркальце на девочку, сидевшую в кузове среди ящиков с провиантом. Маша не шевелилась. Мороз стоял под тридцать, но она не ёжилась, не дышала в ладони. Сидела, как маленькое деревянное изваяние, запорошённое снегом.

Варга ехал в кабине и перечитывал материалы. Узел связи располагался в блиндаже на восточной окраине Веселовки. Личный состав — девять человек: начальник, три радиста, пятеро из охранения. Все — обстрелянные, опытные бойцы, прошедшие Курскую дугу. Не новобранцы, не тыловые крысы. Люди, которых непросто застать врасплох.

Их нашли утром, когда на связь не вышли в условленное время. Посыльный из штаба дивизии обнаружил блиндаж с распахнутой дверью. Внутри — все девять. Мёртвые. Крови на полу, на стенах, на потолке было столько, что посыльный, двадцатилетний сержант, переживший Сталинград, вышел наружу и блевал десять минут, упершись лбом в берёзу.

Тела были обескровлены полностью. Медик, приехавший с группой, написал в протоколе, что такого не видел за три года фронтовой хирургии: ни капли крови в венах, будто её откачали насосом. Шеи разорваны. Брюшные полости вскрыты. Внутренние органы — печень, почки, сердце — отсутствовали. Оружие личного состава не применялось: ни один затвор не был передёрнут, ни один магазин не опустошён. Что бы ни ворвалось в тот блиндаж, оно сделало это так быстро, что девять вооружённых мужчин не успели даже потянуться к автоматам.

Капитан Игнатов встретил Варгу у въезда в деревню — вернее, в то, что от неё осталось. Веселовка была сожжена немцами при отступлении две недели назад. Чёрные печные трубы торчали из сугробов, как обугленные пальцы мертвецов, указывающие в небо. Уцелела единственная изба на дальнем краю — покосившаяся, с просевшей крышей, но с целыми стенами.

Игнатов оказался сухим жилистым мужиком лет сорока пяти, с глубоко посаженными глазами и тяжёлым недоверчивым взглядом. Он оглядел Варгу с головы до ног, задержался на лейтенантских погонах и едва заметно поджал губы. Потом увидел Машу, выбирающуюся из кузова, и его лицо дрогнуло от недоумения.

Объяснять Варга не стал. Попросил отвести к блиндажу.

Внутри пахло медью и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным, не похожим ни на один знакомый запах. Тела уже увезли, но бурые пятна на стенах рассказывали историю красноречивее любого рапорта. Варга присел на корточки и долго изучал пол. Потом вышел наружу и начал обходить блиндаж по кругу, вглядываясь в снег.

Следы он нашёл с северной стороны. Один комплект. Босые ступни. Глубокие, вдавленные — существо было тяжёлым. Или двигалось с огромной скоростью. Шаг неровный, рваный, как у человека, разучившегося ходить и заново осваивающего собственное тело. Следы вели из леса к блиндажу, а потом обратно в лес. Только обратные отпечатки были глубже. Оно уносило что-то тяжёлое.

Игнатов стоял рядом и смотрел на следы. Его лицо окаменело.

Диверсионная группа, процедил он сквозь зубы. Диверсант в маскхалате, специальная обувь для дезориентации.

Варга не ответил. Он смотрел на Машу. Девочка стояла в стороне, повернув голову к западной окраине деревни, туда, где за сугробами угадывалась просека. Её правая рука — маленькая, красная от мороза — была вытянута вперёд, и указательный палец не дрожал на ледяном ветру. Маша показывала направление.

Глава третья. ВИСЕЛИЦЫ.

Их было четыре. Грубо сколоченные из сосновых жердей, они стояли на пригорке, как скелеты чудовищных ворот, ведущих в никуда. Верёвки, обледенелые и толстые, свисали с перекладин, качаясь на ветру с тихим скрипом, от которого сводило зубы. На трёх виселицах ещё болтались тела — промёрзшие насквозь, заиндевелые, превратившиеся в ледяные скульптуры страдания. Лица неразличимы под коркой инея. Руки связаны за спиной колючей проволокой. Партизаны-подпольщики, казнённые немцами перед отходом — показательная расправа.

Четвёртая виселица была пуста. Верёвка на ней оборвана — нет, не оборвана. Варга подошёл вплотную и поднял обрывок. Пеньковые волокна разлохмачены неровно, измочалены, будто кто-то грыз их долго и остервенело. Перегрызена. Он перевёл взгляд вниз. Под виселицей — вмятина в снегу, след падения тела. А от неё — те же босые следы, рваной цепочкой уходящие в лес.

Мороз прошёлся по позвоночнику Варги, и это был не январский холод.

Он восстанавливал картину, как учили в Свердловске. Человек — мужчина судя по размеру ступни — был повешен вместе с остальными. Умирал долго. Удушение на короткой верёвке — не перелом шейных позвонков, как при правильном повешении, а именно удушение — длится до двадцати минут. Двадцать минут агонии, в течение которых мозг, лишённый кислорода, рождает последние мысли. И если эти мысли — чистая, абсолютная ненависть, если в момент смерти человек отрекается от всего человеческого и проклинает сам свет, тогда — иногда, крайне редко — происходит надлом. Трещина между миром живых и тем, что под ним. И через эту трещину входит НЕЧТО.

Упырь. Не романтический вампир из европейских романов, а существо из самых древних, самых глубинных пластов славянского ужаса. Мертвец, в котором ненависть заменила душу. Машина голода, приводимая в движение проклятием. Оно не мыслит, не помнит, не чувствует ничего, кроме всепоглощающей потребности питаться живой плотью и горячей кровью. Но при этом — и в этом главная опасность — оно сохраняет звериную хитрость и невероятную физическую мощь.

Варга знал из свердловского курса: упырь территориален. Он привязан к месту гибели, как волк к логову. Уходит на охоту, но всегда возвращается. Веселовка — его гнездо. Он придёт снова.

Игнатов слушал объяснения с лицом человека, которому сообщают, что дважды два — пять. Скулы побелели, желваки перекатывались под кожей. Он был готов скорее поверить в полк невидимых немецких десантников, чем в ожившего мертвеца. И Варга его понимал — ещё два года назад он сам реагировал бы точно так же. Но Свердловск выжег из него способность к рациональному отрицанию. Там, в подвальных аудиториях, ему показали вещи, после которых граница возможного перестала существовать.

Лейтенант не стал спорить. Он достал удостоверение с литерой «Щ» — допуск, который давал ему полномочия выше любого полковника в радиусе пятидесяти километров — и коротко объявил: командование операцией он принимает на себя. Игнатов может подчиниться или быть отстранён. Третьего варианта нет.

Капитан подчинился. Молча, с ненавистью в глазах, но подчинился.

Глава четвёртая. ЛОВУШКА.

Уцелевшая изба стала крепостью. До наступления темноты оставалось четыре часа, и каждая минута была на счету.

Варга работал методично, как сапёр, закладывающий минное поле. Из рюкзака, который он привёз с собой, появились предметы, от вида которых Игнатов отшатнулся: связки старых почерневших костей, стянутые кожаными ремешками в форме крестов, мешочек с крупной солью, смешанной с пеплом, и маленький пузырёк тёмного стекла, наполненный жидкостью, пахнувшей полынью и ладаном. Костяные кресты Варга прибил над дверью и над каждым окном — по два на проём. Солью очертил непрерывную линию вдоль стен изнутри. Жидкостью из пузырька окропил пороги.

Окна заколотили досками, содранными с ближайшего пепелища. Дверь укрепили бревном изнутри. В центре избы растопили печь — не для тепла, а потому что упырь ненавидит живой огонь. Это не убьёт его, но замедлит, заставит колебаться на пороге лишнюю секунду. А секунды — это всё, чем они располагали.

Финка лежала на столе, тускло поблёскивая при свете коптилки. Варга провёл пальцем по лезвию и почувствовал, как металл откликнулся — не теплом, не холодом, а чем-то третьим, похожим на едва уловимую вибрацию. Серебро чуяло близость нежити. Оно уже знало, зачем его извлекли из ножен.

Маша сидела в углу, у самой печки, подтянув колени к груди. Она не спала. Её разноцветные глаза были открыты и смотрели на дверь — не мигая, не отрываясь, с тем абсолютным, нечеловеческим терпением, которое бывает только у тех, кто привык ждать страшного. Варга поймал себя на мысли, что за всё время пути девочка ни разу не вздрогнула, не заплакала, не попросилась погреться. Она существовала в каком-то своём режиме, параллельном обычной человеческой жизни, и от этой мысли ему стало не по себе сильнее, чем от перспективы встречи с упырём.

Игнатов сидел у противоположной стены, сжимая ППШ. Он проверил магазин трижды за последний час. Руки пока не дрожали, но Варга видел по его глазам — капитан находился в том состоянии, когда рациональный ум уже начал капитулировать перед нутряным, первобытным страхом, а тело ещё держало оборону.

Он наконец заговорил. Негромко, хрипло, обращаясь скорее к самому себе, чем к Варге. Двадцать три года в органах. Финская, Халхин-Гол, три года этой войны. Он видел, как люди горят в танках. Он допрашивал власовцев, которые резали детей партизан. Он считал, что знает о зле всё, что можно знать. И вот он сидит в заколоченной избе с костями над дверью и ждёт мертвеца.

Варга ответил, не оборачиваясь. Человеческая жестокость — лишь рябь на поверхности. Внизу, под ней, лежит что-то более древнее. Война не создаёт этих тварей. Она просто вскрывает землю достаточно глубоко, чтобы они могли вылезти.

Огонь в печи потрескивал. За стенами выл ветер. И медленно, неотвратимо густела тьма.

Глава пятая. МЁРТВОЕ СЕРДЦЕ.

Температура упала первой. Резко, словно кто-то распахнул дверь в ледник. Дыхание повисло в воздухе белыми клубами, хотя печь гудела по-прежнему. Огонь в топке вдруг изменил цвет — из рыжего стал голубоватым, болезненным, и отбрасываемые им тени на стенах задвигались неправильно, не в такт с пламенем, будто жили собственной жизнью. Потом пришёл запах. Сладкий, удушающий — запах мяса, которое начало гнить, но тут же было заморожено и снова оттаяло. Запах неправильной смерти.

Маша вскинула голову. Впервые за всё время её лицо изменилось: ноздри раздулись, губы сжались в тонкую нитку, а в разноцветных глазах вспыхнуло что-то похожее на яростную сосредоточенность. Она подняла обе ладони, развернув их к двери, как будто упираясь в невидимую стену.

Игнатов тоже почувствовал. Его зубы лязгнули от холода, который не имел отношения к январской ночи. Это был холод иного порядка — он шёл не снаружи, а изнутри, из-под рёбер, из самого нутра, словно замерзала не кожа, а душа. Капитан вскинул автомат.

Удар обрушился на дверь. Чудовищный, оглушающий, от которого тряхнуло всю избу и с потолка посыпались куски сухой глины. Укрепляющее бревно треснуло посередине, но выдержало. Второй удар. Третий. Доски прогнулись внутрь, и в щель хлынул лунный свет — мёртвый, голубой, неестественно яркий.

Потом наступила тишина. Секунда. Две. Три.

Оно вошло через окно. Не через дверь, которую штурмовало — это был отвлекающий манёвр. Доски левого окна взорвались внутрь, и в проёме возникла фигура.

Некогда это был человек. Мужчина лет тридцати, крепкий, широкоплечий. Теперь — пародия на человека, страшная карикатура, вылепленная смертью из незнакомого материала. Кожа — серая, натянутая на кости, как мокрый пергамент. На горле — борозда от верёвки, рассечённая до позвонков, и в глубине раны что-то слабо пульсировало чёрным. Глаза — два бельма, слепые, молочные, но каким-то образом видящие всё и всех в этой комнате. Рот раскрыт непомерно широко, как у змеи, готовой заглотить добычу. И в этом рту — ряды зубов, которых не бывает у людей: длинных, загнутых внутрь, бритвенно-острых, приспособленных рвать и не отпускать.

Костяной крест над окном обуглился и рассыпался в прах. Соляная линия вспыхнула зелёным и погасла. Защита продержалась ровно столько, чтобы дать людям четыре секунды.

Игнатов открыл огонь.

Грохот ППШ в замкнутом пространстве ударил по ушам, как кувалда. Пули вошли в серую плоть — и вышли с другой стороны, не оставив ничего, кроме аккуратных отверстий, которые тут же затянулись, как дыры во влажной глине. Тварь не замедлилась. Она метнулась к Игнатову — слишком быстро, неправильно быстро, перемещаясь рывками, как сломанная кинематографическая лента, — и ударила его в грудь. Капитан отлетел к стене. Он ударился затылком, выронил автомат и сполз на пол.

Упырь развернулся к Варге. Мёртвые бельма нашли его, и из разинутой пасти вырвался звук — низкий, утробный, вибрирующий на частоте, от которой остановилось сердце и перехватило дыхание. Это был не рёв зверя. Это был голос проклятия — тот самый крик ненависти, который мёртвый человек издал на виселице двадцать минут своей агонии и который не прекратился после смерти.

Существо бросилось вперёд. Варга отпрянул, опрокинув стол, и финка скользнула в правую руку привычным движением — тысячи раз отработанным на свердловском полигоне, только мишени там были набиты соломой, а не ненавистью. Тварь оказалась над ним в один прыжок, когтистые пальцы сомкнулись на горле, и Варга почувствовал, как мир сужается до красного тоннеля, в конце которого — ничего.

Маша встала.

Она не закричала — не могла. Но воздух вокруг неё загудел, как провода высоковольтной линии. Ватник на её худеньких плечах пришёл в движение: ткань вздулась, потянулась, и из складок хлынули серые жгуты, похожие на щупальца — но сотканные из ткани, набитые чем-то живым и гибким. Они метнулись к упырю и оплели его — руки, торс, шею — с хрустом, от которого у Варги потемнело в глазах. Тварь взвыла и рванулась, раздирая путы, но хватка Машиной силы держала — секунду, две, три, и ткань рвалась, и жгуты лопались один за другим, и было ясно, что девочка не выдержит долго.

Варга ударил.

Финка вошла под рёбра мертвеца, левее центра, туда, где когда-то билось человеческое сердце. Серебряное лезвие рассекло серую плоть, и на этот раз рана не затянулась. Она раскрылась, как пасть, и из неё хлынула чёрная жидкость — не кровь, а что-то иное, густое, смолистое, пахнущее горелой землёй и отчаянием. Варга навалился всем телом, вгоняя клинок глубже, до самой рукояти, и почувствовал, как серебряная печать архангелов на рукояти раскалилась, обжигая ладонь.

Тварь замерла. Бельма лопнули, как переспелые ягоды, и из пустых глазниц потекли те же чёрные ручьи. Тело начало оседать, распадаться, терять форму — словно мороз, державший его, отступил разом, и плоть вспомнила, что она мертва уже неделю. Из распахнутой глотки, в последнем хрипе, вырвалось облачко — крохотное, мерцающее тусклым лиловым светом. Оно висело в воздухе полсекунды, похожее на ночного мотылька, рождённого из пепла.

Маша уже была рядом. Её рука — маленькая, красная, с обломанными ногтями — метнулась вверх и сомкнулась вокруг призрачного мотылька. Девочка стиснула кулак, и между пальцами сверкнуло — коротко, ослепительно — и осыпалось серой пылью.

Проклятие умерло.

На полу лежала бесформенная груда того, что когда-то было человеком. Черная желчь дымилась и впитывалась в доски, оставляя выжженные борозды. Коптилка погасла. Печь зашипела и выдала столб искр. В наступившей тишине стало слышно, как на улице завывает вьюга, и этот обычный, живой, зимний звук был самым прекрасным, что Варга слышал за всю свою жизнь.

Маша опустилась на пол рядом с печкой и закрыла глаза. Ватник на ней снова был просто ватником — бесформенным, грязным, на три размера больше. И она снова была просто десятилетней девочкой — худой, бледной, бесконечно усталой.

Глава шестая. РАССВЕТ.

Утро пришло серое, плоское, безжалостное. Мороз отпустил за ночь, и с низкого неба сыпалась мелкая крупа, засыпая следы. Скоро здесь не останется ничего.

Варга стоял над кострищем, в которое превратились останки. Он сжёг всё, что можно было сжечь, облив бензином из канистры, найденной в кузове полуторки. Пламя горело неправильно — слишком жарко, слишком бело — и от костра несло не палёным мясом, а горькой полынью, будто сама земля очищалась от скверны.

Игнатов стоял рядом, прижимая руку к затылку. Шишка размером с кулак, возможно — лёгкое сотрясение. Ему повезло. Им всем повезло.

Варга протянул капитану два листа бумаги — стандартную форму неразглашения, отпечатанную на машинке. Литера «Щ» в правом верхнем углу. Гриф «Совершенно секретно — Особая папка». Подпись в трёх местах. Санкция за нарушение: трибунал, расстрел, без права апелляции. Семья никогда не узнает, почему и за что.

Игнатов взял листы. Долго смотрел на них. Пальцы, сжимавшие бумагу, подрагивали, и это была не контузия — это дрожал человек, чья картина мира была разорвана в клочья и наскоро склеена обратно, но швы расходились, и сквозь них сквозила бездна.

Он подписал. Молча. Аккуратно, как подобает кадровому офицеру.

Официальная версия: узел связи уничтожен диверсионно-разведывательной группой противника численностью до десяти человек. Личный состав погиб в бою. Все — посмертно представлены к наградам. ДРГ обнаружена и ликвидирована силами отдела СМЕРШ. Ни слова лжи — и ни слова правды.

Варга спрятал документы и посмотрел на Машу. Девочка сидела в кабине полуторки, дожидаясь отъезда. Она смотрела в лобовое стекло, и на запотевшем стекле перед ней медленно проступал рисунок — детский, наивный, сделанный пальцем: домик с трубой, дерево, солнце с лучами. Солнце было нарисовано поверх расползающегося пятна изморози и выглядело так, будто пыталось пробиться сквозь вечную зиму.

Игнатов долго стоял, глядя на дым костра, уходящий в серое небо. Потом повернулся к Варге. Лицо капитана постарело за эту ночь на десять лет. Под глазами залегли тёмные провалы, а во взгляде поселилось что-то, чего раньше не было, — не страх, но его более тихая и страшная разновидность: осознание.

Он заговорил — тихо, почти шёпотом, не как офицер госбезопасности, а как человек, стоящий на краю чего-то бескрайнего и непостижимого. Если такое зло может существовать — настоящее, абсолютное, зло без причины и без цели, зло как сущность, — значит ли это, что должен существовать и тот, кто ему противостоит? Не они, не люди с ножами и автоматами, а что-то по ту сторону? Бог?

Варга молчал. У него не было ответа. За два года работы по линии «Щ» он видел достаточно, чтобы знать: зло — реально, осязаемо, оно имеет плоть и зубы. Но он ни разу не видел ничего, что можно было бы назвать добром с той же степенью определённости. Заговорённые ножи делали люди. Костяные кресты вязали люди. Девочка, способная ловить проклятия голыми руками, тоже была — всего лишь? — человеком. Может, в этом и заключался ответ. А может, ответа не было вовсе.

Он положил руку на плечо капитана. Подержал секунду. Убрал. Развернулся и пошёл к полуторке.

Мотор завёлся с третьей попытки. Колёса провернулись в снегу и нашли дорогу. Полуторка выползла на лесной тракт и двинулась на восток, к штабу, к войне, к следующему заданию.

В зеркале заднего вида Веселовка уменьшалась — чёрные трубы, белый снег, серый дым — пока не стала точкой, а потом ничем.

Маша спала, привалившись к дверце. Впервые за всё время на её лице промелькнуло что-то похожее на покой. Ватник мерно поднимался и опускался в такт дыханию. Обычная спящая девочка. Почти.

Варга смотрел на зимний и думал о вопросе Игнатова. О Боге. О тьме. О том, что впереди ещё целая война, и где-то в её складках прячутся новые трещины, новые бездны, новые создания, порождённые человеческой болью. И что на всю линию фронта — от Балтики до Чёрного моря — таких, как он, не больше десятка. А таких, как Маша, — может быть, одна.

Дорога вилась между елей, и лес стоял вокруг — огромный, молчаливый, равнодушный. В его глубине могло скрываться что угодно. Варга знал это точно. Он нащупал рукоять финки на поясе и закрыл глаза.

Война продолжалась.

Эпилог

Из рапорта генерал-майора Громова, февраль 1944 г., адресован лично начальнику ГУКР СМЕРШ:

«…Довожу до Вашего сведения, что за период с 14 по 27 января с.г. на участке 1-го Прибалтийского фронта зафиксированы ещё четыре инцидента, подпадающих под классификацию "Щит". Характер происшествий нарастает. Вынужден просить о срочном увеличении штата оперативной группы лейтенанта Варги. Особо отмечаю объект "Ромашка" (Маша, фамилия неустановлена) — ресурс уникальный и, по моей оценке, стратегический.

Одновременно сообщаю: перехвачена шифрограмма Абвера, из которой следует, что противник ведёт аналогичную работу в рамках оккультного подразделения "Аненербе", проект "Чёрное солнце". По имеющимся данным, немцы не просто изучают аномальные явления — они пытаются ставить их на вооружение.

Прошу экстренного совещания…»

Резолюция, написанная от руки красным карандашом:
«Совещание — 3 февраля. Варгу — ко мне. Девочку — беречь.»

Подпись неразборчива.

КОНЕЦ