Проклятие рода Равенсдейл

«Я пишу эти строки, чтобы не сойти с ума от горя, которое мое сердце вместить не в состоянии.

Меня зовут Элизабет Равенсдейл, в девичестве Мелвилл. Когда я впервые увидела замок Равенсдейл, меня кольнула смутная тревога.

Дорога к Равенсдейлу тянулась среди мрачных пустошей. Ветер гнал тучи, дождь хлестал в стекла экипажа. В небе то и дело сверкали молнии и раздавались раскаты грома. Наконец вдали, на вершине скалы, показалась серая громада замка. Его башни вздымались над темными водами моря, уходя острыми шпилями в хмурое небо. Их очертания то появлялись, то исчезали в тумане. Именно здесь мне предстояло теперь жить.

После смерти родителей меня, восемнадцатилетнюю сироту, милостиво согласился приютить дальний родственник, двоюродный брат моей матери — лорд Равенсдейл, хозяин древнего поместья. Люди в деревне, через которую я проезжала, едва услышав его имя, крестились и замолкали.

Дядя — высокий, худощавый мужчина с пронизывающим взглядом, встретил меня сухо, даже холодно, но с подчеркнутой вежливостью. Его глаза, когда он бросал взгляд на своего единственного сына Адриана, светились теплотой, смешанной с тревогой. Адриан, молодой человек лет двадцати, с тонкими, красивыми чертами лица и задумчивым взглядом, выглядел болезненно. Его бледное лицо казалось безучастным. Но когда он, приветствуя меня, улыбнулся, оно преобразилось. Его улыбка озарила всё вокруг так, что замок перестал казаться мне мрачной тюрьмой.

В замке почти всегда царила непривычная, немного пугающая тишина. По ночам я слышала тихие шаги в коридорах. В галерее портреты предков словно следили за каждым моим движением, а в южное крыло замка запрещено было даже заглядывать.

— Там покоятся наши предки, — сказал Адриан однажды. — Никому не дозволено тревожить их сон.

Мы с Адрианом сблизились быстро, будто давно знали друг друга. Вечерами мы сидели у камина, он читал мне стихи, а я ловила каждый звук его голоса. А днем, в хорошую погоду, которая в здешних краях была редкостью, мы гуляли по высокому скалистому берегу, беседуя о книгах, о музыке и о мире за пределами замка. Внизу волны с ревом разбивались о скалы, и холодные брызги порой долетали до нас. Иногда он останавливался, хватался за грудь, задыхаясь от приступа слабости, что пугало меня. Но спустя минуту, придя в себя, только улыбался:

— Не тревожься, это пустяки.

Между нами разгоралось пылкое чувство, которому не дано было погаснуть. Дядя смотрел на наши развивающиеся отношения с одобрением и даже с нетерпеливым ожиданием.

Вскоре я поняла, что люблю кузена так, как только может любить сердце, впервые открывшееся любви. И я видела, что мое чувство взаимно.

Однажды, когда ливень привел нас под кроны старых деревьев, он взял мою руку в свою.

— Ты принесла свет в этот мрачный дом, — сказал он. — Если бы ты согласилась связать свою судьбу с моею.

Сердце моё затрепетало.

— Моя судьба уже неразрывно связана с твоей, Адриан, — прошептала я.

После того, как мы сообщили дяде о помолвке, тот со странной торопливостью благословил наш союз и назначил дату венчания на ближайшее воскресенье — за неделю до двадцать первого дня рождения Андриана. Я тогда не понимала причины его поспешности и радовалась, что судьба благоволит нам. Лишь позже я поняла причину этой спешки.

Мы обвенчались в замковой часовне. Церемония была скромной, гостей на ней почти не было, не считая нескольких соседей да прислуги.

Но я была счастлива как никогда. Адриан тоже сиял от счастья. А спустя пару дней он чудесным образом преобразился. Казалось, болезнь, точившая его изнутри, вдруг отступила: на лице появился румянец, походка стала увереннее, больше не было внезапных приступов слабости и удушья. И многие недели мы не искали иной радости, кроме той, что находили друг в друге.

Вскоре радость наша удвоилась: я носила под сердцем дитя. Узнав об этом, муж заплакал, прижимая меня к себе.

Месяцы пролетели незаметно в тихой радости и трепетном ожидании. Адриан все это время был исполнен нежности и заботы обо мне и нашем еще нерожденном малыше.

И вот в холодную зимнюю ночь в замке раздался первый крик нашего ребёнка. Это был мальчик. Мы назвали его Генри. Большего счастья и желать было нельзя.

Адриан души не чаял в сыне, каждую свободную минуту и каждый вечер проводил с нами. А я не уставала благодарить Бога за дарованное нам чудо.

И лишь отношение лорда Равенсдейла к малышу казалось мне странным. Когда дед впервые взглянул на внука, его глаза остались холодны. Он скользнул по ребёнку равнодушным взглядом и тотчас отвернулся, будто в нём не было ничего достойного внимания. Казалось, в его сердце не осталось места для внука — всё оно принадлежало сыну. Однако счастье нашей маленькой семьи было столь полным, что омрачить его не могла даже эта досадная тень.

Но внезапно наш мир рухнул: малыш заболел. Он сгорал в лихорадке, его дыхание становилось слабым и прерывистым, с каждым вдохом и выдохом из него по капле уходила жизнь. Врачи разводили руками. Я ночами сидела у колыбели, моля Бога лишь об одном — чтобы он спас сына. Адриан бледнел день ото дня, словно вместе с дыханием сына угасала и его душа.

Однажды утром муж исчез, а вечером разыгралась страшная буря. Когда же среди ночи он явился ко мне, лицо его было бледно, как у мертвеца. Он смотрел на меня безумными глазами, руки его дрожали. В одной из них он держал ветхую тетрадь. Оказалось, он провел целый день в библиотеке, нашел там дневник своего прапрадеда.

— Элизабет, — проговорил он убитым голосом, — теперь я знаю правду. За смертный грех одного из предков наш род проклят. В каждом поколении старший сын должен умереть, едва ему исполнится двадцать один год, чтобы остальные жили. Но если обречённый успеет оставить потомство, сам он будет жить, но погибнет его первенец.

Я вскрикнула, не желая верить в злой рок.

— О, нет, не может быть!

— Да, Бетти, он умирает из-за меня, — лицо Адриана исказила гримаса боли.

— Не смей верить древним суевериям, — взмолилась я. — Бог милостив. Генри выживет.

Но в глазах Адриана уже созрело решение.

— Я не позволю, чтобы Генри умер вместо меня, — воскликнул он.

Я всеми силами пыталась постичь ужас происходящего, я не хотела верить, но сердце моё уже знало, что всё это правда.

Адриан, пошатываясь, подошел к колыбели. Дыхание нашего сына было едва слышным, а лицо стало почти восковым. В нем едва теплилась жизнь. Муж наклонился над ним и поцеловал в высокий лобик. Затем выпрямился, обнял меня и коснулся сухими губами моих дрожащих губ.

— Я должен идти, — сказал он, отстранившись. — Лишь одна жизнь принесёт исцеление другой.

Он в последний раз посмотрел на меня долгим взглядом, в котором плескалась запредельная тоска, но также безграничная любовь и непоколебимая решимость, и вышел из спальни. Я в отчаянии последовала за ним, не понимая, что он задумал. Слёзы застилали мне глаза.

Адриан шел быстрыми шагами к южному крылу. Снаружи бушевала стихия, гром потрясал своды, молнии разрывали небеса, потоки дождя с грохотом обрушивались на землю, ветер завывал, проникая в щели старых окон, и от его завываний в жилах стыла кровь.

— Адриан! — позвала я, но он не обернулся.

Дверь, которую всегда держали запертой, распахнулась сама. За ней простиралась каменная лестница, ведущая вниз, в темноту. Сняв со стены факел, Адриан стал по ней спускаться. Схватив другой факел, я спустилась следом.

В подземелье воздух был сырым и холодным, а стены — влажными на ощупь. Внизу в неверном свете факелов открылся взору фамильный склеп Равенсдейлов: длинный зал с рядами стоящих вдоль стен мраморных саркофагов. В самом центре усыпальницы возвышался алтарь, истёртый временем, с тёмными пятнами на камне. От него струился бледный свет. На алтаре лежал древний ржавый кинжал. Адриан поднял его так спокойно, будто это было давно решено. Я с ужасом всё поняла.

— Сюда восходили все до меня, — сказал он. — Я приму эту участь добровольно. Прости, Элизабет. Я не могу иначе. Наш сын должен жить.

Рыдая, я кинулась к нему, упала к его ногам, умоляя, не делать этого, твердя, что мы сможем победить проклятие вместе.

— Не оставляй меня, любимый! Любовь сильнее проклятий!

Но он только улыбнулся — той самой улыбкой, ради которой я сама готова была умереть — и прошептал:

— Береги его ради меня.

Затем одним резким движением он разрезал запястье кинжалом, кровь закапала на алтарь. Камень вспыхнул багровым светом, воздух наполнился нарастающим гулом. Земля загудела, будто проснулась. Стены задрожали, шёпот сотен голосов заполнил пространство. Свет факелов затрепетал на резком ветру. Адриан пошатнулся. Я закричала и обняла мужа, почувствовав, как его тело вдруг обмякло в моих руках. В тот же миг факелы погасли, и всё погрузилось во мрак.

Когда я очнулась, то обнаружила себя лежащей на постели в нашей спальне. Уже рассвело, и неяркий солнечный луч — редкий гость в этих краях — играл на гардинах.

От горничной я узнала, что, услышав мои крики, в подземелье сбежались слуги. Меня перенесли в покои, а холодное тело Адриана отнесли в часовню, чтобы подготовить для погребения.

Позже мне сообщили, что лорд Равенсдейл, узнав о добровольной жертве сына, заперся у себя в кабинете и застрелился.

Меня знобило, а голова казалась тяжелой и пустой. Не помню, как я добрела до спальни сына. Но когда я вошла в комнату, кормилица с радостью мне поведала, что ночью Генри стало лучше, жар наконец-то спал, дыхание стало ровным. Сын был спасён. Но я знала — какой ценой. Адриана больше не было.

Теперь он покоится в склепе, а я живу с пустотой в сердце. Душа моя осталась там, в подземелье, среди холодных камней, навеки хранящих кровь моего возлюбленного.

С тех пор иногда, в ненастные, бурные ночи, я слышу шаги в южном крыле, а порой мне чудится голос Адриана, шепчущий мое имя. Я верю, однажды мы снова будем вместе. А пока мне нужно жить ради сына.

Я любила — и потеряла любовь. Но если проклятие прервалось его жертвой, значит, любовь сильнее смерти».

Так оканчиваются «Записки Элизабет Р.». Летописи свидетельствуют: после смерти Адриана проклятие рода более не повторялось, он разорвал роковую цепь своей добровольной жертвой. Поговаривают, что тень его всё ещё бродит под сводами замка.