Проклятое золото

1

Катаринда, если что-то решила, как наводнение становится, ничем её не остановишь, какие дамбы не строй.

Мид и не пытался. Стоял, как приказано, покорно поворачивался, устало ловил глазами её взгляд.

— Что ты за человек такой? — приговаривала Катаринда, поправляя ему шейный платок. — У нас важная стреча, а ты как...

Мид беспомощно пожал плечами: не гневайся, мол, вот такой я, да.

— Возляжешь, — продолжала Катаринда, — ноги под себя подгибай, к гостям не тяни.

— Я и не тяну никогда, — рискнул возразить Мид, но Катаринда пропустила эту попытку мимо сознания. — Край тоги на локоть, вот так! — Посмотрела недовольно, с прищуром, да и махнула рукой: — Ладно, вроде на человека похож. Поехали.

До места всего ничего, Круг жизни невелик, однако подали повозку, и не просто самобеглую коляску, каких полно на улицах города. Подали запряжённую четвёркой лошадей карету, какую могли позволить себе только богачи. Хмурый погонщик гортанно крикнул, махнул стимулом. Лошадки бежали резво; несколько стадий по продольной, потом на круговую. Какую из них, от пыли не углядеть. Ради всех богов, Мид даже не пытался запоминать дорогу. Катаринда это затеяла, она и назад доставит.

— Прибыли, благородная госпожа, — обернулся к ним погонщик. На Мида и не посмотрел. Оно и верно, это Катаринда древнего рода, вхожа в знатные дома, а Мид... Непонятно, как она его выбрала. «Умная потому что, предусмотрительная, так она про себя думает», — мелькнула в голове мысль, но Мид её благоразумно задавил.

Дом как дом. Каменное крыльцо, колонны. Мрамор стен, мозаика на полу. На ступенях — распорядитель в мешковатой хламиде. Мешковатой, но богатой, это даже Миду понятно.

— Следуйте за мной, благородные господа, — произнёс распорядитель.

Ага. Теперь и он благородный. Мид криво усмехнулся. Значит, в самом деле нужен. Когда нужен, не время кичиться древностью рода.

Во внутреннем дворике вокруг бассейна разложены циновки, раскиданы подушки. На них возлежат люди, и непростые. Вот третий архонт, обрюзгший, жирный, вытирает руки о тогу. На лице его скука. А вот вторая жена царского кравчего, почтенная матрона Диоскурия. Волосы вызолочены, на пальцах перстни, левая грудь по обычаю обнажена. Она пьёт из серебряного канфара, взгляд её пронзителен. На низеньких столиках горы еды, чаши, кувшины, кубки. Еда... Мид с трудом подавил желание втянуть голову в плечи, спрятаться, сбежать.

— Сюда, благородные господа.

Распорядитель с поклоном указал их место — как раз напротив третьего архонта.

Возлегли.

— Ноги под себя, — прошипела Миду Катаринда. — Помни, где ты!

Мид помнил.

Прямо напротив Мида и Катаринды серебряное блюдо, на нём — бутоны лотоса. Катаринда отважно взяла один, беззастенчиво прикусила клыками, замерла на мгновение, пуская в бутон слюну, и отложила обратно — зреть, потянулась за другим.

Мид воздержался.

— А вот и наш мудрец! — Третий архонт приподнялся на локте, пьяно ухмыльнулся. — Только тебя и ждали!

Мид кивнул. Архонт вёл себя как свинья, тога засалилась, в бороде потёки. Ноги бесстыдно раскинуты, но он архонт, хотя и Третий.

— Вы звали, я пришёл, — произнёс Мид чтобы не молчать.

— Что не ешь, мудрец? — спросила Диоскурия.

Мид не нашёлся с ответом. О таком обычно не говорят вслух. Поедание пищи — дело тайное, люди разные, вкусы некоторых могут оскорбить непривычного человека. Гости собрались непростые, как воспримут, что подумают?

— Не бойся, здесь все свои. — Правильно поняла его молчание Диоскурия. — Ешь смело, ни слова, ни полслова не выйдет за двери этого дома.

Мид вспомнил двери, которые они проходили. Титановые, надёжные. По его мнению, слишком богатые и толстые. Времена опасные, не следует так кичиться богатством. Хотя, когда времена иные?

Видимо, что-то отразилось на его лице.

— А ты не осуждай, не осуждай! — снова подал голос Третий архонт. — Ради этого и позвали.

Он ухватил из бадейки живую рыбину, впился клыками в её хребет. Рыбина выгнулась, ударила хвостом, обдав брызгами и самого Третьего, и Мида с Катариндой, потом замерла, обвисла и стала на глазах худеть.

— Не нравится? — поинтересовался Третий, отбрасывая пустую кожу. — Но так мы едим, такова наша природа.

— Мне что, я ничего... — ответил Мид, но не смог скрыть дрожи.

— Не ври мне, мудрец, — сказал архонт неожиданно трезвым голосом. — Мы люди, а смотрим друг на друга как звери. Не можем вынести чужих привычек. Почему — непонятно. С рождения мы сосём. Сначала молоко, — он тронул грудь Диоскурии, женщина поморщилась, но промолчала, — потом что попадётся. Мне попалась эта рыба. Кому от этого плохо?

— Не знаю, — сказал Мид. Разговор стал его тяготить. Для чего, зачем? Человека не переделаешь.

— Атланты владели бы миром, умей они держать себя в руках, — заговорила Диоскурия. — Мы заперты на этом острове, крохи земель на континенте не в счёт. Мы умны, развиты, куда до нас окрестным дикарям, но нас мало. Почему?

— Почему? — переспросил её Мид.

— Третий прав, — сказала Диоскурия. — Мы ссоримся по мелочам, мы терпеть не может друг друга, не можем видеть даже, как другой ест. Всего лишь ест, мудрец!

— Человека не переделаешь, — озвучил Мид очевидное.

— Переделаешь, Мид, — раздался новый голос.

Мид обернулся. Глаза полезли на лоб. Второй Архонт, Тот, Кто стоит по правую руку Царя! Его голос, Его глаза. И говорит с ним, как с равным!

— Лежи... — бросил Второй архонт, завидев, что Мид завозился, силясь вскочить на ноги. — Мы здесь не для церемоний.

Третий архонт довольно осклабился.

— Ты говоришь, человека не переделаешь? — продолжил Второй. — Но чем занимаешься ты сам, мудрец?

Слуги поднесли золочёное кресло, и Второй сел, покойно откинувшись на спинку, вздохнул:

— Хорошо присесть. Дела, знаешь ли, дела. И перекусить некогда. — Он усмехнулся. — Ты прав, мудрец, но в том лишь, что трудно переделать человеческие привычки. Самого человека — запросто. Ты сделаешь это.

— Новые свойства, новые умения, — пробормотал Мид. — Видеть в темноте, дышать водой...

— Делать из свинца золото, — продолжил за него Второй. — Не спорь и не возражай, я знаю о твоих увлечениях.

Мид промолчал, с должным уважением глядя на Второго, а в мозгу вихрем кружились мысли. Кто донёс? Откуда они знают? Ведь он не говорил никому, не делился ни с кем, вот только... Катаринда! Он кинул быстрый взгляд на подругу;она спокойно высасывала бутон лотоса, на лице её было написано блаженство. Брр... Мида передёрнуло.

— Ты верно понял, — сказал Второй архонт. — Но не бойся. Сделай золото, сделай больше золота, оно пригодится. Всё золото, что ты сделаешь, останется у тебя, только...

— Только что, Великий? — спросил Мид.

— За это золото ты переделаешь человека, — сказал Второй жёстко. Лицо его отвердело, глаза сузились. — Научи его пить свет солнца и тепло воды, научи питаться жаром недр, и тогда мы будем править миром. Согласись, — он усмехнулся, — проще изменить самого человека, чем его привычки?

— Возможно, Великий, — хрипло ответил Мид. – А если?..

— А если не выйдет, хватит и золота, — усмехнулся Второй архонт. – Купим на него наёмников.

Значит, разговор о природе человека и его привычках – это так, на всякий случай: а вдруг выйдет? На самом же деле, как и всегда, им нужно золото…

— Теперь отдыхай, — проговорил Второй архонт, поднимаясь. — Ешь, пей, веселись. Никто не посмотрит на тебя косо. Но помни, что я сказал. Помни, мудрец!

2

Ни во время пиршества, ни по пути домой Мид не сказал подруге ни слова. Лишь поднявшись на ступени, у дверей дёрнул узким подбородком, отрывисто сказал:

— Поднимайся наверх. Молчи.

На втором этаже располагались жилые покои. Комнаты для отдыха и досуга, малая купальня, спальни. Хорошо, что спален две. После предательства Катаринды Мид не мог смотреть на неё как на женщину. Пока не мог, как будет потом — кто знает?

Сам он прошёл дальше. Миновал бассейн с морской водой, большую купальню и каморки слуг. Сеймор, домоправитель, ждал его у массивной двери в подвал.

— Что нового? — спросил Мид.

— В доме всё в порядке, господин, — ответил Сеймор. — Гостей не было.

Мид кивнул и приказал:

— Меня нет ни для кого, особенно для неё, — он показал глазами вверх.

— Да, господин, — поклонился Сеймор.

— И прикажи доставить ещё кур, — сказал Мид, ступая на лестницу, уводящую вниз, в темноту. — Оставишь их здесь.

Сыто причмокнув, сработали запоры, отрезали Мида от внешнего мира. Упал мрак, абсолютный, непроницаемый для всех, но не для него. Десять лет назад он опробовал свою идею на себе. Всё прошло удачно, но теперь, вспоминая то время, Мид ужасался собственной глупости. Он запросто мог умереть или ослепнуть, и неизвестно ещё, что хуже.

Мид спустился на два пролёта вниз и включил свет. Лампы медленно, незаметно разгорелись. Содержимое подземелья обрело цвет и объём. Впереди на десятки шагов протянулась череда комнат. В них, отделённые от прохода ударопрочным стеклом, жили его творения: удачные и не очень, долговечные — или требующие частой замены.

Первую от входа комнату до половины наполняла вода. На полу, или, вернее сказать, на дне лежал голый мужчина, длинные чёрные волосы облаком окружили его голову и сделали её похожей на ядовитую медузу. Почувствовав взгляд Мида, он оттолкнулся от дна и прилип к стеклу. Лицо его исказила гримаса ярости, губы зашевелились.

— Бранишься, дружок? — ласково сказал Мид. — Думать надо было, куда полез.

Мужчина оскалился, повернулся к стеклу спиной, нагнулся, выставив на обозрение бледный зад. Мид захохотал. Незадачливый воришка, который попытался однажды поживиться чем-нибудь в его доме, хотел его оскорбить! Эта попытка, глупая и беспомощная, неожиданно подняла настроение. Тьма с нею, с этой доносчицей Катариндой. Пожалуй, он придёт к ней сегодня. Она хоть и дура, но у неё лакомое тело. Надо только пить меньше вина, оно развязывает язык, а Мид мог поклясться, что Катаринда не спускалась в подвал. Значит, он сболтнул сам...

Теперь Мид смотрел на вора, который всё так и висел в воде, оборотившись к нему задницей, чуть не с нежностью. Славно он тогда поработал! Кроме водного дыхания, смог опробовать ещё несколько улучшений. Например, устойчивость к холоду. Вода коварна, даже тёплая, она быстро вытягивает из тела силы, убивает. Но этот глупец живёт за стеклом уже несколько лет, проводит в воде часы и даже спит в ней!

Впрочем, это дело прошлое. Отвернувшись и мгновенно забыв вододышащего вора, Мид направился в дальний конец подвала, где находилась его мастерская. В обществе он так и не решился перекусить, и теперь в животе урчало от голода.

В мастерской пахло пылью и птичьим помётом. Мид запустил воздуходувку и достал из клетки одну из двух оставшихся там кур. Птице было нехорошо, гребешок пожелтел, глаза закрыла мутная пелена. В руках она встрепенулась, принялась вяло отпихиваться лапами.

Значит, он ещё не потерял память, и Катаринда здесь не бывала, поэтому устроители приёма не смогли предложить ему верного угощения.

— Я люблю свежее, — сообщил в пространство Мид, свернул курице голову и впился клыками в горячее тело. Плевать на пух и перья, он слишком голоден!

3

Мид злился. Прислуга пряталась по углам, стараясь без необходимости не попадаться ему на глаза, и даже Катаринда помалкивала. То ли чувствовала за собой вину, то ли просто предпочитала не рисковать.

А Мид злился. Работа застопорилась, когда до успеха оставалось совсем немного, шаг или два, и теперь всё валилось из рук. Материал, сливался в отходы безо всякой пользы. И лишь пираньи в пруду за домом блаженствовали и жирели на обильной кормёжке.

Вот и сейчас...

Мид вскочил, в раздражении шлёпнул ладонью по телу на каталке. Тело даже не дёрнулось, оно было безнадежно мертво. После того, что Мид с ним проделал, тело мстительно не желало жить дальше!

Осталось-то всего ничего! Подопытные уже не нуждались в пище, подопытные вырабатывали золото, но неизбежно и быстро умирали. Где же он снова, в который раз ошибся? Временами Мид с отчаянием думал, что палки в колёса ему вставляют боги, а потом с негодованием гнал прочь эту недостойную мысль. Ни богов, ни демонов не существует! Значит, ему пакостит само Мироздание. Впрочем, это одно и то же. Природа, Мироздание, боги... Он просто туп, ему пора на свалку!

Или сесть с бокалом вина и спокойно подумать, где же он ошибся? Может быть, ему попался негодный материал? Кого поставляет ему Служба порядка Второго архонта? Воры и грабители, растлители и убийцы. Сознание этих людей так пропитано злом и стяжательством, что силы в их телах просто не желают течь в нужном направлении?

Что за чушь. Силы не могут желать или не желать. Истечение сил это просто движение в заданном направлении.

Направление... Мид в задумчивости почесал кончик носа. За последние минуты ему уже дважды пришло в голову это слово. Совпадение? Вряд ли. Жизнь и работа научила Мида, что совпадений не бывает, они всегда отражают некую скрытую закономерность.

Мид налёг на ручки каталки и с трудом сдвинул её с места. Труп на каталке выглядел странно, он словно растёкся по жестяному листу. Тяжёленный, зараза... Ещё бы не тяжёлый, если все кости превратились в золото! Всё себе, ничего наружу.

Колёсики каталки погромыхивали на стыках плит, а Мид думал. Нет, это не чушь. Тело при жизни служило расхитителю гробниц, а такие думают только о себе. Значит, ему нужен более добропорядочный материал, более честный, чтобы направить приобретённое свойство наружу. Только где такой найдёшь? Всякий человек, если присмотреться, гнида и мразь. За редким, очень редким исключением.

Наклонный помост, ведущий из подвала, пришлось преодолевать с разбега. Уклон здесь был совсем невелик, и если бы на каталке лежал обычный труп, то... Обычный, да... Пинком распахнув ворота, Мид выкатился во внутренний двор. Дорожку до пруда тоже замостили плитами, и хорошо, по песку он бы свой груз не протащил. Привлекать слуг не хотелось, они и так готовы разбежаться.

Мид нажал на рычаг. Механизм каталки заскрипел, ложе приподнялось, и тело съехало в пруд. Всплеск привлёк пираний, и вода вокруг трупа закипела.

— Хорошие рыбки, — пробормотал под нос Мид. — Работайте.

Счастливы те, для кого работа удовольствие!

Пираньи не подвели. Вскоре от трупа остался один скелет. Мид подцепил его крюком и выволок на берег, после особыми щипцами вынул из пруда оставшиеся кости. Золотом, даже если его много, не стоит разбрасываться.

Вернувшись в подвал, Мид сгрузил кости в печь для переплавки и связался со Вторым архонтом.

— Мне больше никто не нужен, Великий! — прокричал он в раструб.

— Ты сделал? — осведомился архонт.

— Почти! — рассмеялся Мид. — Осталось немного.

Он разорвал связь и налил себе вина. Не для мыслей, просто для отдыха. Посидел немного, наслаждаясь вкусом, потом отправился готовить лабораторию. Теперь он знал, где найти лучший материал, того человека, в котором он абсолютно уверен.

Будет трудно, но придётся обойтись без помощников. Знание это сила, зачем делиться ею с посторонними?

4

Жарко...

Старый Мбога слизнул с верхней губы каплю пота, поднялся с колен и посмотрел на белое, раскалённое небо. Солнце за прошедшие часы, кажется, не сдвинулось с места. Оно равнодушно смотрело на выжженную землю, на высохшую реку, на вздувшиеся туши бегемотов. Боги разгневались на своих детей, лишили их воды. Или просто забыли о ничтожных.

Мбога напомнит богам. Терпеливо, со всем уважением, пока они не обратят на него свой взор.

Старик набрал в ладони пыли, подбросил вверх, к солнцу. Внезапный порыв ветра унёс облачко в сторону, ни одна пылинка не коснулась лица Мбоги.Ветер. Значит, не всё потеряно.

Мбога закрыл глаза и пошёл по кругу, притоптывая и подвывая бессвязно. Боги не понимают слов, им важно внимание и поклонение.

Звенели бубенцы на щиколотках, подпевали им бубенчики на запястьях. «Фадака фун вура, — бормотал Мбога, постукивая в бубен крокодиловой кожи, — вура фун фадака». Слова не важны, какая разница, о чём петь? Отпев, отстучав верный ритм, упал в пыль, распростёрся, подставив солнцу худую чёрную спину. Глядите, боги, как вас уважают. Уважьте и вы, дайте дождя!

Снова налетел ветер. Он принёс горячий песок, бросил на спину старику, ешё и ещё, сёк больно, зато следом за ветром пришла тень. Мбога оторвал голову от земли, посмотрел на небо. Невесть откуда возникли тучи, скрыли солнце, потемнели, набухли влагой и...

Пролились дождём. Первые капли выбили из земли фонтанчики пыли, потом дождь упал стеной. Лужи быстро заполнили низинки, прорвались струйками, слились в ручьи, побежали вниз, к реке. Река забурлила, заревела, вспухла, выйдя из берегов. Подхватила падаль, потащила к далёкому морю.

Шаман встал, подставил лицо небрежной ласке дождя и стоял так, пока не замёрз. С реки доносился шум, удары хвостом, тяжкие шлепки. С десяток крокодилов — и откуда они берутся всегда так быстро? — пировали в жидкой грязи, крутились, рвали на части, заглатывая огромные куски, застрявший на мели труп бегемота.

Мбога щелкнул заскорузлым пальцем по бубну, гортанно засмеялся. Крокодилы могучи и не знают пощады, но человек умнее, поэтому он натягивает их кожу на бубен, а не наоборот. Потом он завернулся в пятнистый плащ из шкуры леопарда, подхватил посох и зашагал прочь от реки.

Деревня как вымерла. Молчали собаки, не блаженствовали в свежей грязи свиньи. Не бегали и не кричали дети. Жители попрятались, Мбога видел их испуганные лица в полутьме хижин. У дома вождя, ощетинившись копьями, столпились несколько воинов. Сам вождь с серым от страха лицом выглядывал из-за их спин.

Возле своего жилища Мбога увидел странную повозку с широкими колёсами. Верх повозки был забран холстом искусной выделки или очень тонкой кожей, а рядом стоял высокий белокожий человек с треугольным лицом. В руках человек держал железную палку с дыркой на конце. Она была слишком короткой, ею нельзя править быками или лошадьми, но выглядела опасно.

— Демон! — завидев Мбогу, хрипло прокричал вождь. — Демон пришёл за твоей душой, шаман!

— Я не демон, — скрипучим голосом сказал человек. Он странно кривил рот, и было видно, что ему трудно произносить слова человеческого языка.

— Кто же ты? — поинтересовался Мбогу.

Впрочем, он знал ответ. Мбогу прожил долгую жизнь и не всегда был шаманом маленького племени.

— Моё имя Кемлай, — ответил человек. — Я пришёл за тобой.

— Я нужен здесь, — ответил Мбога. — Люди без меня пропадут. Кто вызовет дождь, кто отведёт чёрный мор? Ты?

— Я пришёл за тобой, — повторил Кемлай. — Хочешь ты этого или нет. Но я обещаю: ты вернёшься.

— Не верь демону, Мбога! — закричал вдруг вождь. — Демоны всегда хотят зла. Его надо убить! Убейте его!

Воины переглянулись и шагнули вперёд.

— Не надо! — закричал Мбога, но опоздал. Воины побежали, и тут раздался гром. Один из воинов уронил копьё и упал. Его плечо окрасилось кровью, кровь пролилась на мокрую землю.

Кемлай стоял, прижав свою палку к плечу; из дырки на её конце вился дымок. Пахло кислым.

— Кто ещё хочет? — спросил Кемлай и поднял оружие — а это, несомненно было оружие, — немного выше, нацелив в голову ближнему к нему воину.

Воины попятились, а лицо вождя за их спинами совсем выцвело. Губы его тряслись.

— Перевяжите его, — приказал Мбога, кивая на раненого. — Приложите к ране траву гамунгу.

Затем он посмотрел на треугольнолицего и спросил:

— Зачем я тебе нужен, Кемлай?

— Долго объяснять, — покачал головой чужак. — Надо ехать, у нас мало времени.

— Ты ранил нашего человека, — сказал Мбога. — Заплати.

Наверное, Кемлай ждал этих слов. Он откинул полог повозки и скрылся внутри, чтобы вскорости вернуться, прижимая к груди связку железных ножей.

— Этого достаточно? Или вам нужно золото?

...Час за часом повозка мчалась морю. Мчалась сама, ведь у Кемлая не было ни быков, ни лошадей. По берегу, по мелкой воде, стремительной антилопой перескакивая ручьи и нагромождения камней. Час за часом Кемлай сидел на носу повозки, за широким колесом из слоновьего бивня, сжимая его четырёхпалыми руками. На каждой руки у него было по два больших пальца. Но Мбога не удивлялся. Давние знакомцы, с которыми его сводила судьба, рассказывали, что такие люди живут за морем. Он и сам прожил долгую жизнь и видел таких людей раньше, даже немного понимал их язык. Море час за часом приближалось, и ветер приносил уже влажную прохладу и запах соли. В устье реки их ждал корабль, хозяин которого назвался Скардом. Едва Кемлай и Мбога оказались на палубе, корабль отчалил.

Как повозка Кемлая обошлась без быков, так и кораблю оказались не нужны паруса, да они и не помогли бы, ведь стояло безветрие. Мореходы страны Та-Кем, где Мбога побывал в молодости, посадили бы на вёсла многочисленных рабов, но корабль Скарда был слишком мал и не мог вместить такого количества народа. Однако, это не помешало ему резать воду, оставляя за собой высокий бурун. И так час за часом, час за часом.

Солнце окрасило небо в красный цвет, когда на горизонте выросли горы. Над ними столпились облака, и облака эти сияли, словно в них спряталось светило полудня.

Подул ветер, сильнее и сильнее, и разогнал тучи над горами. Мбога увидел бьющие в небеса столбы света, насколько могучие, что небо над островом осталось голубым.

— Скоро, — пообещал Кемлай.

Суша приближалась. Мбога услыхал неумолчный шум прибоя; прямо впереди воды океана разорвали зубья скал. Море ярилось, билось в них пенной грудью — и разбивалось, отступало, откатывалось, побеждённое, назад. Между скал оказался узкий проход, Скард правил именно к нему.

Скалы ближе, ближе! Рёв воды сильнее, от него не спрятаться, он оглушает! Одежда промокла от взбитой волнами водяной пыли... Против воли Мбога спрятал голову в плечи, накрыл её руками.

— Не бойся, шаман, — произнёс Кемлай. — Уже всё.

Мбога открыл глаза. Вода ещё ревела, но уже позади, где остались скалы. Опасный и узкий проход превратился в канал. Его берега были забраны в камень, вдоль воды, между высоких деревьев и цветущих кустов, бродили люди. Через каждые пятьдесят — сто шагов стояли треножники, держащие на себе светящиеся шары, и было светло как днём, хотя солнце уже утонуло в море.

— Круг отдыха, — непонятно произнёс Кемлай. — Он за первой стеной.

— За первой чем? — переспросил Мбога.

— Стеной, — повторил Кемлай. — Вот она, смотри. Да не туда, вверх смотри, вверх!

Мбога задрал голову и обомлел. В стране Та-Кем он видел статую женщины-льва и думал, что выше и величественнее не может быть ничего на свете. Как же он ошибался! Первая стена вздымалась в небеса, простиралась влево и вправо, так, что края её терялись в ночи. С земли те люди, которых Мбога смог рассмотреть на её гребне, казались не больше пустынного муравья! От блоков, которые слагали стену, исходила мощь и дыхание времени...

Закружилась голова и Мбога опустил взгляд. Канал впереди нырял в устроенный в стене тёмный тоннель. На дальнем конце тоннеля светилась арка выхода.

— Там, — Кемлай показал на тоннель рукой, — между первой и второй стенами Круг искусства и ремёсел.

— Сколько их, Кругов? — потрясённо спросил Мбога.

— Столько, сколько стен, — ответил Кемлай. — Между второй и третьей стеной лежит Круг жизни. Нам туда.

— А за третьей? — спросил Мбога. — Что за третьей стеной, какой Круг?

— Там царский дворец, — ответил Кемлай. — Там власть.

5

— Вы все безумцы... — простонал Мид. — Зачем вам понадобился этот грязный шаман? Мне не помогли эскулапы, даже я сам не знаю пока, что делать, так что может сделать старик-дикарь?

— Затем, что мы тоже не знаем, что делать, Мид-ас, — язвительно проговорил Второй архонт, так, что морфема «-ас» прозвучала не уважительно, а с презрением. — Вслед за тобой, мудрец!

Последнее слово стало уже даже не издёвкой, а обвинением. Мид засопел, но промолчал. Он мог бы сказать, что не виновен, мог напомнить, кто всё затеял, кто заказал ему работу, но не стал этого делать. Почему? По двум причинам. Первая состояла в том, что сильный всегда прав, даже если он ошибся. Вторая ещё проще: Второй архонт просто прав. Он, Мид, поторопился. Он ошибся и в гордыне своей отмахнулся от голоса разума. Недодумал, не предусмотрел, посчитал опасения несущественными и теперь расплачивается.

Только расплачивается не он один, в беде все атланты. Архонты и рабы, воины и воры, дети и старики, богачи и нищие. Его успех оказался оглушителен — теперь для жизни ему не нужна еда! Заодно он создал золото, создал из ничего, из мусора и пустоты, обойдясь без свинца. Создал так много, что земная кора прогибается и трещит, с трудом вынося немыслимый груз. Мало того, он продолжает его создавать. Стоит ему коснуться пальцами чего бы то ни было, как оно обращается в золото. Вещи, люди, камни... — всё!

Начались землетрясения. Пока слабые, но это лишь начало, они неизбежно станут сильнее. Люди бегут, покидают родные острова. Бегут на запад, к краснокожим дикарям, бегут на восток, к дикарям чёрным, на север и даже на юг, где пока вовсе никто не живёт. Вскоре они рассеются по миру, с годами измельчают, выродятся, исчезнут.

Если их не убьют сразу, ведь дикари боятся странного и непонятного.

— Хорошо, — сдался он. — Зовите своего... заклинателя.

Мбога забыл о годах, о необходимости держать лицо. Открыв рот как мальчишка, дивился на окружающие чудеса, и ни как не мог понять, что он тут делает? Пусть он известен в стране фараонов и округе, пусть к нему едут издалека, но эти?!.. Они могучи и чрезвычайно умны. Без ума не построишь стены, при воспоминании о которых его до сих пор бросает в дрожь. Без великих знаний не сделаешь корабли и повозки, которые движутся просто так, сами по себе. Зачем себя обманывать, он не постиг и доли того, что знают островитяне. Тогда что им нужно?

А их богатство? Дворцы, облицованные золотом, окна, забранные хрусталём, золотые плиты пола здесь, во дворце. Не иначе, это жилище царя. Кемлай обманул его, и Власть начинается уже в Круге третьем. Мбога поднялся с золотой скамьи, подошёл к ряду золотых фигур, который протянулся из конца в конец недлинного сводчатого коридора. Чудо, что это были за фигуры! Отлитые с невероятным искусством, они стояли как живые, и ни одна не повторялась. Вот девица с цветами в руках. Она протянула их кому-то невидимому, будто пытаясь их показать, прикрыла глаза, обоняя прекрасный аромат, и этот момент подсмотрел воятель. А вот — воин! Он почти обнажён, мышцы бугрятся под золотой кожей, а в золотых глазах — внимание и угроза. Вот скрюченный, согнувшийся человечек. В его руках курица, пёрышко к пёрышку, не отличишь от настоящей. И вот ещё: невысокий столик, а на нём — зверёк, похожий на детёныша леопарда, маленький, пушистый, с длинным хвостом. Спинку выгнул, оскалился, зубы как иголки. Шёрстка пушистая, густая, хотя и из чистого золота. Красивый, гордый зверь. Ну совсем как леопард, только маленький. Мбога тронул зверька ладонью. Холодное золото, но сделано так искусно, что ждёшь настоящего живого тепла!

Хотелось приласкать, прижать к груди, тронуть пальцем крохотный носик.

— Заходи, Мбога-ас.

Старик с сожалением отставил фигурку. Кемлай ждал его в конце коридора, у приоткрытой двери.

— Ты спрашивал меня об оплате, почтенный Кемлай, — сказал Мбога. — Я выбрал. Вот эта фигурка, отдай мне её!

Он мазнул пальцами по спине зверька. Кемлай посмотрел на него со странной тоской в глазах, потом ответил:

— Она твоя. Поторопись, нас ждут.

Покои, куда Мбога попал, не могли принадлежать никому, кроме властителя, столько здесь было золота! Золотые статуи, золотая мебель, золотая посуда. Только пол и стены оставались сложены из полированного камня. Сияли светильники под потолком, ветерок колебал дым свечей, распространяя аромат благовоний. Что-то шуршало чуть слышно, Мбога не понял, что именно. Кроме него и Кемлая, здесь были трое мужчин. Толстяк с брюзгливым выражением лица, одетый необычайно богато, стоял, опираясь о стену. Второй, с властным взглядом, сидел в золотом кресле и пристально смотрел на Мбогу. Этих двоих старик заметил потом. Сначала он обратил внимание на третьего...

Угрюмый, с тяжёлым квадратным подбородком, тот лежал на каменном ложе посередине покоев, свесив по сторонам руки. Завидев Мбогу, он приподнял голову и произнёс:

— Ну, здравствуй, шаман. Покажи нам своё искусство.

— Это Мид-ас, — наклонился к уху Мбоги Кемлай. — Он болен.

— Чем? — спросил Мбога.

— Ты шаман и знахарь, пойми сам, — скривил рот Мид-ас.

— Только не касайся его руками, — шепнул старику Кемлай. — Если хочешь жить.

Точно, царь! Только они настолько боятся людей, что требуют лечить их на расстоянии. Когда он был в стране фараонов...

— Как будет угодно господину, — поклонился Мбога.

Он сбросил с плеч плащ, оставшись в юбочке из пахучей травы сагебруш. Он ударил в бубен крокодиловой кожи, и бубен зазвучал, запел... Мбога пошел вокруг царского ложа, короткими шажками, то и дело останавливаясь, приплясывая и вертясь на месте. Он запел: «Вура фун вура, фадака фун фадака», запел тихо-тихо. Богам не важны звуки, богам нужно уважение. Тогда они тоже уважат просителя.

Если, конечно, это в силах богов.

— Вура фун фадака, фадака фун вура, — пел старый Мбога. — Золото к серебру, серебро к золоту...

Боги не слышали. Он пел, танцевал, снова пел и танцевал, с надеждой вглядываясь внутрь свой души. В покоях было прохладно, но кожу Мбоги усеяли капли едкого пота. Дыхание его стало громким, воздух с хрипом вырывался из груди...

Боги не слышали! Почему? Что им мешает? Неужели он плохо зовёт их? Неужели проявил мало уважения?

Мбога замер, прислушался. Тихий широх, который он заметил сразу, как вошёл, стал громче. Что это может быть, ведь здесь нет ни окон, ни занавесей?

— Ну же, старик? — выплюнул Мид-ас презрительно. — Не выходит?

— Боги не слышат меня, — ответил Мбога. — Пока не слышат, но я постараюсь...

Он замолчал, не договорив. Дул ветерок, поднимал с пола пыль. Подхватывал дым свечей, закручивал их вокруг пальцев Мид-аса, и с них тонкой струйкой сыпался на пол золотой песок. Он и создавал шорох, который мешал богам услышать!

— Боги услышат, — сказал Мбога, — когда замолчит песок.

— Что?.. — переспросил Мид-ас. — Что ты сказал, старик?!

— Песок должен замолчать.

— Он издевается! — закричал Мид-ас. — Он...

— Не-ет! — закричали в ответ архонты и Кемлай, а Мбога от неожиданности подпрыгнул на месте — и это спасло ему жизнь. В тот миг, когда ноги шамана оторвались от пола, Мид, забывшись, опёрся о ложе. Мир дрогнул, мгновенно похолодало. Когда пятки шамана коснулись пола, всё вокруг обратилось в золото. И ложе, и камни пола, и стены. Даже леопардовый плащ стал золотым, а с ним и Кемлай, и оба архонта. Неподвижные и мёртвые, он тускло блестели сквозь изморозь. Из живых остались только царь Мид-ас и сам Мбога.

— Ты! — прошипел царь, поднимаясь. — Ты во всём виноват, глупый старик! Скоро ты тоже умрёшь и останешься здесь, среди них!

Он искривил рот и шагнул к шаману. Мбога попятился, зацепился за край плаща, — раньше мягкого и шелковистого, теперь жёсткого и холодного, — и опрокинулся на спину. Удар отшиб дыхание, от боли Мбога не мог втянуть в себя воздух. Мид-ас захохотал, глаза его горели огнём. Он протянул к Мбоге руки... Шаман вжался в пол. Как это будет? Он умрёт сразу или ещё почувствует, как замирает сердце, холодеют члены и останавливается кровь в жилах? Успеет ещё меркнущим зрением увидеть ухмылку на лице царя? Или последнее, что он осознает, будет шорох золотого песка, изливающегося к пальцев безумца?

— Вот и всё, — сказал Мид-ас.

Плиты под спиной Мбоги дрогнули.

Станы зашатались. По золотому потолку побежала трещина. Драгоценный металл тянулся, сопротивлялся, словно пытаясь зарастить её, спаять монолит воедино... Тщетно. Трещина ширилась, сквозь неё уже видно было грозовое небо. Пол накренился, золотые плиты вспучились, полопались. Царь отступил, стараясь удержать равновесие.

Мбога не стал ждать, когда Мид-ас снова отправится за его жизнью. Вскочил, бросился к полуоткрытой двери, втиснулся в проём, обдирая бока. Коридор пока не обрушился. Мбога, шатаясь от подземных толчков, припустил к выходу. Теперь золотые фигуры не восхищали его мастерством скульптора, но ужасали. Лишь в одном месте ненадолго затормозив, он выскочил из здания. Позади ухнуло. Обернувшись, Мбога стал свидетелем того, как царский дворец, жирно отсвечивая золотом, медленно проседал, проваливается под землю.

— Боги... — выдохнул Мбога. — Боги покарали вас всех за наглость!

Золото — дар богов. Они сотворили его достаточно, и не дело человеку...

Додумать шаман не успел. С грохотом лопнула земля, величественные сооружение по сторонам затряслись, окутались пылью. От них отваливались и падали куски и исчезали в огромных трещинах, которые исчертили площадь. А потом в эти трещины ворвались воды близкого моря...

Без мыслей, ведомый как животное лишь страхом, Мбога бросился прочь. Тут и там ему попадались люди, такие же беглецы как и он. Они метались, не в силах выбрать путь спасения. Мбога бежал, не думая и не надеясь ни на что, просто чтобы не стоять на месте, делать хоть что-то.

Случай и удача привели его в порт. Вода кипела, корабли сшибались друг с другом, стараясь втиснуться в узкий канал под Второй стеной. Причалы рушились, повсюду лежали трупы. Склады стояли с распахнутыми воротами, со стороны узилища ветер тащил шлейф чёрного дыма. Вокруг рыскал страхолюдный сброд, пьяный от крови и вина.

Мбогу хранили боги. Он смог попасть на корабль, а тот вырвался с погибающего острова.

6

Птицы, множество птиц — первое, что увидел Мбога, выплыв из тяжёлого беспамятства. Тесными рядами они обсели реи и канаты, крикливо ругались за место, то и дело соскальзывали, поднимались в воздух, кружились, чтобы упасть, едва освободится клочок пустого пространства для их лап. Палуба была полна людей, и они видом и нравом ничуть не превосходили птиц. Такие же сварливые, угрюмые, грязные, в обгоревших лохмотьях, они с беспомощной злостью взирали на соседей.

На плечо Мбоги легла тяжёлая рука. Мбога обернулся. На него устало глядел бородатый кормчий.

— Просыпайся, старик, — пробурчал кормчий на греческом. — Чем заплатишь за дорогу?

Шаман завозился, из походной сумы с натугой достал и протянул кормчему золотого зверька:

— Этого хватит?

— Это золото проклято. — Кормчий слюнул под ноги. — Думай быстрее, старик, иначе сядешь на вёсла. Все, кому нечем заплатить, у кого нет серебра или камней, — он почти кричал, — сядут на вёсла! Надо плыть, у нас не хватит припасов торчать в этом проклятом месте, пока не вернётся ветер! А потом я начну кормить бездельниками акул.

Кормчий не пугал. За его спиной, ухмыляясь, торчали два матроса с мечами в руках. Ещё двое, сжимая оружие, стояли у мачты.

— Могу и на вёсла, — сказал, поднимаясь на ноги, Мбога.

Он огляделся. Великий остров, полный могучих людей и величественных строений, исчез как и не существовал. Море бурлило, там и сям со дна поднимались пузыри. В воздухе витал дух порченных птичьих яиц. Всюду, покуда хватало взгляда, плавали обломки досок, вывороченные с корнем деревья, всяческий мусор и трупы. И в этой свалке с шумом пировали акулы.

— Тебе нужен ветер, — сказал кормчему шаман, кинув взгляд на обвисшие паруса. — Я заплачу за дорогу ветром.

— Скормлю акулам прямо сейчас, если решил шутить надо мною, — зло бросил кормчий.

— Мне нужно место, — ответил Мбога. — Пустой круг хотя бы в пять шагов в поперечнике.

— А ну, освободите ему место! — взревел вдруг кормчий. — По сторонам, живо, или все отправитесь за борт!

—...Вура фун фадака, фадака фун вура, — пел Мбога, отбивая ритм колотушкой.

«Серебро к золоту, золото к серебру», — без слов подпевал ему бубен из кожи крокодила. Хороший был крокодил, большой, почти десять шагов в длину. Мбога посвятил того крокодила богам — в знак уважения, и боги никогда не отказывали в уважении ему. Почти никогда, если вспомнить недавнее...

— Фадака фун вура, вура фун фадака, — напевал старый шаман, постукивая пятками по доскам палубы. — Золото к серебру, серебро к золоту...

Богам не важны слова, богам важнее уважение. Униженные просьбы, согнутые спины...

Он упал на колени, распростёрся по грязной палубе, глаза в глаза с золотым котёнком.

— Ветер, дайте ветер, — прошептал Мбога в оскаленные, острые как иголки зубы.

И свежий ветер охладил его разгорячённую спину.