Проклятье

— Хорошая девочка, Молли, возьми глубже, — голос Гидеона понизился до еле слышного шепота.

Зато звуки шлепков его яиц о ее подбородок звучали громче любых слов. Я сидел на парте, наблюдая, как сестричка давится слезами и заглатывает член нашего брата по самое основание. Возможно, ей не очень нравилось, возможно, Гидеону стоило быть с ней помягче, возможно, мне было плевать.

— Давай, маленькая, у тебя хорошо получается…

Я не сдержался и зевнул. Когда он уже кончит? Кажется, я ждал этого сильнее, чем сама Молли. Она стояла на четвереньках на холодном полу. Замерзла, наверное. Вон, все коленки себе расцарапала об каменные плиты. Школьные гольфы сползли. Юбка задрана, а по внутренней стороне бедра стекает белая дорожка. Белое на белом — так эстетически красиво, что можно умереть. Я тайно гордился — мой след. Но показывать такое окружающим не стоило, мне об этом Гидеон говорил: "скрывайся", "веди себя как нормальный" и прочую нудную чепуху. Я еще раз проверил ширинку, заправил полы рубашки и вновь взглянул на дражайших родственничков.

Молли беззвучно рыдала, идиотка, и смотрела на брата огромными синими глазищами. Гидеон с рвением насаживал ее рот на свой член. Судя по перекошенной роже, он вот-вот должен был кончить. Или чихнуть.

Я закусил губу, наблюдая за тем, как он спускает ей в глотку, как бежит тонкая перламутровая струйка по уголку алых губ. И думал, какая же она красивая. Наша Молли.

Мы вышли из аудитории втроем. Как и всегда. Идеальная семья Пруэтт. Галстучки, ровно висящие перпендикулярно нашим ремням, пиджачки, застегнутые на все пуговки. Умные, отважные, как и подобает гриффиндорцам. Учителя нас ставили в пример, мать нами гордилась, отцу… Кажется, ему было плевать. Папочка любил навернуть вишневой настойки и задремать на диване под радио. Любил ли он нас больше, чем вишневый самогон, никто не знал. Я задался бы вопросом, нахуя мне трахать родную сестру, но философия и рассуждения у нас оставались по части Гидеона, а мне это просто нравилось.

Мне нравилось, как она обхватывала меня своими горячими губками, как ее мягкие руки скользили по основанию члена, когда она стонала от удовольствия подо мной… Это было почти как фейерверк на Рождество, как тыквенный пирог, когда суешь пальцы в еще горячий мягкий жар. Как вывести уравнение в ровный столбик, и чтобы все сошлось тютелька в тютельку… Молли тоже так мне подходила, как кусочек пазла, рожденный специально под мой член.

Мама сказала бы, что ее сын рассеянный, но, кажется, я просто любил жить моментами.

***

Я решил завести дневник и записывать свои мысли. На строчке «Мой дорогой дневник… " у меня все и затихло. Мама постоянно ругалась, что мне слишком сложно сосредоточиться. Неусидчивый я. Непутевый. Вот твой брат — ровняйся на него. Отличник в учебе, самый старший, самый сильный. Эта женщина даже забывала, что именно я родился на десять минут раньше, чем он. Первым был именно Фабиан Пруэтт, а не Гидеон. Но факт перворождения мало кого волновал. Хотя я тоже быстро отвлекался от этой мысли. И теперь в блокнотике моя рука сама собой поверх слова «Мама» вывела огромный, крепкий хуй. На котором я всех их вертел.

Мой близнец лежал на соседней кровати и мечтательно грыз перо. Так странно было это видеть. Лицо одно — но его раздражающие замашки нашей внешности никак не подходили. Серые волоски пера скользили по его-моим губам, отчего мне хотелось чихнуть. Наша прекрасная мордашка была создана для творческих мыслей, а не чтобы фокусироваться на орально-компульсивной и негигиеничной привычке.

— Слушай, а может, на выходных махнем на озеро? — расслабленно спросил он. Солнечные лучики бликовали на его щеке, подсвечивая веснушки алым. На моем лице таких веснушек было на три больше.

У меня даже засвербело в носу. Мы с братом были совершенно разные, хотя одинаковые внешне. Он любил движение, я — тишину. Он любил шумные компании, я — опять тишину. Он мог часами плескаться в озере, а я это ненавидел. Окунаться в холодную воду и делать вид, что это охуеть как весело, когда можно было заняться другими важными делами…

— Не-а… — протянул я, рисуя на листике дневника забавную рожицу. О чем там хотелось написать? Что-то про Молли. Сам забыл.

— Молли с подружками идет в Хогсмид. — Мне в затылок прилетела подушка, и синие чернила расплескались некрасивым пятном на моем дневнике.

Даже время будто остановилось. Совсем не больно прилетело, но я замер и смотрел, не моргая, как слова «Дорогой дневник» заливает хаотичным пятном. Грязь на ровной строчке. Мое тело почему-то задрожало. Завибрировали даже малые косточки на пальцах ног. Захотелось взять это самое лицо брата, стукнуть пару раз об стол, чтоб чернила синими брызгами разлетались как салют.

Меня всегда это в нем раздражало. Стоило завести хоть немного личного пространства, как он врывался, вмешивался и все подчинял своим правилам. Потому что он из двух близнецов — самый шумный. Потому что я ненавидел спорить.

Я достал палочку и наколдовал очищающее. Одно слово, и вся грязь убирается с девственно-чистой бумаги, словно там ее и не было. Мысленно захотелось захохотать. Молли не счистила бы всю нашу грязь даже металлической губкой. Единственное солнечное чудо в нашей семье. Светлая, нежная. Мой маленький зайчик. Я помню, как мама принесла ее на руках в крохотном кульке, и у нее тогда уже были рыжие волоски на головенке. Клянусь, ярко-оранжевые, как шкурка тыквы. Я приподнял пеленку и понял, что это моя девочка. Точнее, наша. Потому что в прошлые выходные мы оба так накачали ее нашим семенем, что казалось, у нее потечет из глаз. Но текли только слезки, горькие и прекрасные, как она сама.

— Раз Молли будет, то я в деле, — ответил я и захлопнул свой дневник.

Кажется, имя сестры было единственным волшебным словом, которое подчиняло мою волю покрепче Империуса.

***

"Дорогой дневник, я на озере и мне скучно. Молли купается и совсем на нас не смотрит. Странная стала, наша Молли. Сверкает сине-сапфировыми глазами, будто мечтает прирезать. Только слабая она, совсем слабая и покорная, как я люблю".

Гидеон выпрыгнул из-за спины и отобрал дневник. Меня опять затрясло от невыпущенного гнева. Вот сейчас он со смехом прочитает и растреплет всем мои тайны! От этой мысли кровь закипела огнем. Я вскочил и толкнул брата в ребра, а тот с гоготом закинул дневник в озеро. Кожаный переплет с белыми страницами закачался на водной глади, словно кораблик. Почему-то от этого захотелось закричать, но брат даже не заметил моего расстройства.

— Ты чего? Веселье только начинается. — Его синие, как вода в грязной луже, глаза блеснули сумасшедшим огоньком.

Я снова перевел взгляд с него на свой личный дневник, намокающий губкой в озере. Рядом с плавающей книжечкой плескалась и смеялась наша сестренка. Прозрачные капельки воды разлетались вокруг нее словно осколки хрусталя. Наш папа как-то разбил хрустальную вазу о голову мамы. Там тоже осколки искрились и сверкали в воздухе, пока не попадали на пол. Мне даже нравилось, пока мама тоже не упала на пол. Женщины Пруэтт всегда были слишком слабыми. Так и Молли — маленькая, хрупкая, вмещающая два члена, как пазлик.

— Иди на хуй, — недовольно буркнул я.

Хотя безумие Гидеона мне было так знакомо. Бабушка говорила, что мы все прокляты. Якобы наши чистокровные дедушки отправили на тот свет маглорожденную ведьму, и она пообещала, что наш род замкнется. Бабушка была дурой. Что мне, что брату хватило бы сил, чтобы наплодить десяток детишек, вот только это никому из нас не казалось интересным. Нас интересовала только Молли. Яркая, как морковка в заднице у печеной индейки за семейным ужином. Мы кстати тоже пробовали вставить ей в зад, и получилось даже вкуснее.

Мне сложно сказать, когда началась вся эта одержимость сестрой. Возможно, как только появилась первая растительность на теле, сразу как-то бросилось в глаза, что Молли у нас конфетка. Рыжие волнистые волосы, округлые формы и тонкая талия. Кто бы увидел нашу Молли, тот точно ее захотел бы. Вот Гидеон и не удержался. Он быстро прибрал ее к своим рукам, зажимал в коридорах и шептал на ушко всякие грязные вещи.

Будто бы я не видел и не слышал. Как он сжимал ее юбочку и мял упругие груди через рубашку. В такие моменты мне хотелось его убить. Но недаром же мы были близнецами. Отражение одного в другом. И Гидеон смог просветить, донести до моего рассеянного мозга, что наша Молли — это свет. Пусть ей немного не нравится, но она привыкнет. Огонек должен согревать всех в семье.

Мы с братом оберегали наше сокровище. Все ублюдки, что смотрели на нее, тщательно отлавливались и захлебывались рвотой вперемешку с кровью, но к сестричке больше не подходили.

Молли росла. Я стал ловить себя на том, что смотрю, как она облизывает чайную ложечку за завтраком, как она поправляет школьные гольфы, и от этого в штанах всегда становилось тесно. Но первый шаг сделал именно Гидеон. Не знаю, какая такая мысль проскользнула у брата, когда он направил на нее палочку и произнес Империус. Если честно, я ошалел от такого хода. Темные проклятия применять не разрешалось, но когда Молли насадилась тугой дырочкой на мой пульсирующий стояк, я решил, что мне плевать. Плевать, что скажут родители, общество. Женились же чистокровные на своих родственниках, и все хорошо получалось. Вот только с Гидеоном мне делить ее не нравилось.

— Фабиан, иди ко мне. — Моя рыжая сирена вынырнула из озера и поманила тонким пальцем.

Прозрачные капельки стекали по молочно-белой кожи груди, обтянутой идиотским купальником.

Я сглотнул липкую, словно бабушкино клубничное варенье, слюну. Я знал, что там скрывается, под лоскутками мокрой ткани. Два маленьких сморщенных темно-розовых бутончика, которые мило топорщились, если их облизать.

Я будто под гипнозом поднялся и прямо в одежде вошел в воду. Молли обняла меня за шею и жарко дохнула в ухо:

— Ты мой самый любимый брат.

От ее слов в животе стало так горячо, словно в утробу засыпали жгучего перца. Даже кончики ушей запылали. Я обнял ее за талию, совсем невинно, чтобы со стороны казалось, будто по-братски.

— Я так тебя люблю. — Поймал губами ее мокрые волосы и всосал озерную воду с привкусом тины.

— Любишь? А сделаешь, что я попрошу? — как-то странно улыбнулась Молли.

Я посмотрел в эти огромно-сапфировые глаза и понял — сделаю. Ради нее все.

***

— Сожги тело. — Молли пнула в бок бездыханного Гидеона.

Если бы он был жив, то наверняка разозлился бы, но сейчас его пустые белесые глаза смотрели в небо и ничего не видели. Я применил Аваду Кедавру. Впервые. К своему близнецу.

И у меня в душе ничего не колыхнулось, только горячая радость, когда Молли сказала мне «молодец». Моя девочка хотела, чтобы я сжег тело?

Я направил палочку, и лицо-словно-в-зеркале вспыхнуло пламенем, кожа побагровела, покрылась корочкой и начала трескаться, а в воздухе запахло жаренным мясом, почти как на нашем семейном барбекю. Я проглотил ком слюны, стараясь прочувствовать трагический момент похорон брата, но в голову лез только брусничный соус и тугая дырочка Молли, которая теперь только моя.

— Фаб?

— Да?

Я обернулся. Молли стояла, направив на меня палочку. Рыжие волосы рассыпались каскадом по плечам, щеки алые, губки красные после наших поцелуев. Ведьма в ее природной стихии — огонь.

— Будь ты проклят, Фабиан. — На кончике ее палочки загорелся зеленый огонек. Я успел подумать, что какая красивая она, наша Молли, а следом услышал: — Авада Кедавра...