проклятье Арсана Дуолайа

Я не плохой человек, но невозможно и воздуха глотнуть, когда тонешь в дерьме. Я сам не в восторге от сотрудничества с этими овчарками государства, нового, советского государства. Мы пытались с Мэри-Роуз наладить жизнь в другом месте, где-нибудь на западе Европы, но нужда в деньгах, особенно после всех этих войн, взяла вверх. Иногда я завидую тебе, Эрки. Видел бы ты во что превращаюсь я и во что моя жизнь. Вряд-ли ты прочтешь это письмо, оно скорее всего даже не доберётся до тех хоринцев, которых мы в наше время спасли. Ей богу, придётся вновь освежить память, но уже в кругу правительственных ищеек. Лучше всего из тех деньков помню, как отморозил себе тогда всё что мог. Скоро у меня встреча с ними. Либо же моя жизнь наладиться, либо мы скоро встретимся. Надеюсь, тебе там хорошо, брат.

- На только что законченное жирной точкой письмо пролилась слеза и скользнула по наклонной. Одна-единственная, тяжелая и горячая. Взяв в свои мозолистые, изъеденные краской и известью руки листок, Леонтий выбросил письмо, скомкав его в тугой, горький комок. Лететь ему было недалеко — до решетки холодного камина, где он и замер, белый и бесполезный, как последний снег прошлой зимы. Леонтий подставил локоть к столу и уперся лбом в кулак, просидев так и смотря в окно около пяти минут. Не смотря, а утопая взглядом в свинцовой мути за стеклом. За окном стояла пасмурная осенняя погода, начинался небольшой дождь. Капли, словно нерешительные гонцы, ползли по стеклу, сливаясь в ручейки, которые вели в никуда. Вдруг снизу, как из глухого колодца, крикнул ворчливый женский голос — домработница Ванда:

— Пане Богочанов! Опаздываете! Чемодан у двери! Поезд не будет ждать вашей меланхолии.

Голос был резкий, протравленный бытом, не терпящий возражений. Он вонзился в тишину комнаты, как штопор. Леонтий вздрогнул, оторвавшись от окна. Мир вернулся к нему в виде скупой меблировки, запаха капусты и пыли, давящего сознания пути, который нельзя было отменить. Мужчина готовился поехать на поезде до Варшавы, а затем пересесть на рейс, едущий в только что переименовавшийся Ленинград. Встреча с представителями советского правительства. Слова звучали для него странно и официально, как цитаты из чужой газеты. Не «вернуться», не «увидеть», а именно «встретиться с представителями». Он не ехал к себе на родину Русь — он ехал на переговоры с призраком своей прежней жизни, который теперь облекся в кожаную куртку и говорил языком декретов. Он медленно поднялся. Кость и мышцы ныли, протестуя против скорого движения. Подошел к чемодану — потрепанному, туго перетянутому ремнем. В нем лежало все, что осталось от эмигрантских лет: пара протертых костюмов, фотография в серебряном окладе (лица на ней уже стерлись от частых прикосновений), томик Тютчева да пачка писем с русскими марками, еще пахнущих полынью и страхом. Леонтий надел пальто, ощутив его непривычную тяжесть. Оно было куплено для этой поездки — добротное, чужое. Взглядом нашел на столе скомканное письмо. На мгновение рука потянулась назад, чтобы расправить, спасти хоть одно невыброшенное слово. Но он только потуже затянул шарф на шее.

— Еду, — глухо сказал он пустой комнате, беря чемодан. Ручка отдавила ладонь, напомнив о мозолях.

Поезд стучал колёсами, выбивая монотонный, гипнотизирующий ритм. Последняя неделя пути для Леонтия Богочанова была чередой прерывистых состояний: долгие часы неподвижного сидения у стекла, сменяемые судорожными приступами письма в потрёпанную тетрадь. Он писал не для того, чтобы отправить. Он выписывал из себя память, как гной из старой раны. А потом сидел, глядя в мелькающую за окном чужую Польшу, затем знакомую, но неузнаваемую Беларусь, и думал. Думал о том, что ждёт за финальной чертой его долгого пути.

Вдруг, уже приближаясь к Ленинграду, за окном что-то изменилось в серой пелене неба. Не дождь. Первые белые хлопья, робкие, беспорядочные, заплясали в промозглом воздухе. Первый снег. Первые белые хлопья перемен, встречающие надвигающуюся русскую зиму. Леонтий замер, уставившись на них. И провалился. Не резко, не с обрывом — плавно, как тонущий в трясине. В его глазах неспешный снегопад за окном стал гуще, плотнее, превратился в настоящую метель. Стук колёс куда-то отступил, и сквозь стекло, казалось, стал слышен вой — не ветра, а самого мороза, ледяной, пронизывающий вой холодной смерти. Той самой, что едва не настигла его много лет назад, в снегах настоящей тундры Якутии, будто в другой жизни. Он бы и дальше смотрел в эту живую галлюцинацию, но возраст и усталость взяли своё. Да и время было позднее, нервное. Перед тем как поймать первый снег взглядом, Леонтий, без единого стеснения, читал свежую советскую газету, купленную на станции. Разную похабщину и чертовщину: рапорты о перевыполнении плана, разгромные фельетоны про «буржуазных перерожденцев», советы домохозяек по борьбе с клопами революционным способом. Этот сюрреалистический бред утомил мозг, и старик, откинувшись на жесткий вагонный подголовник, провалился в сон прямо на стыке прошлого и настоящего, под мерный аккомпанемент колёс и призрачный вой метели в ушах. И во сне он открыл глаза. И тут же яркие, колкие огоньки пламени чуть не ослепили его. Они плясали на фоне абсолютной, густой темноты, отбрасывая дикие тени на заиндевевшие стены якутского балагана. Лютый холод обнимал спину, а к огню рвало лицо жаром. В горле першило от самогонного дыма и перегара. Леонтий очутился снова молодым, снова пьяным, снова в своём авантюрном прошлом, когда он гнался за последней просьбой покойного отца, Александра Богочанова. Он отлично помнил этот момент. Потому что именно сейчас, сквозь хмельной туман, к нему пробивался насмешливый и беспокойный голос. Голос якутского шамана Эркээни, старого друга и спасителя, лицо которого сейчас, изуродованное пляшущими тенями, казалось ликом древнего духа. Эркээни тыкал костлявым пальцем в его валенок, с которого содрали портянки.

- Смотри, русак, - шипел он, и его дыхание, пахнущее вяленой рыбой, найденной в том же пустом балагане, смешивалось с дымом. - Смотри хорошенько. Белая кость уже выглядывает. Не чувствуешь? Это она, цга… холодная смерть. Ты её заработал. Обморожение третьей степени. Нога будет мёртвая, как палка. Или отрежут, или сам сгниешь. Зачем ты полез в тот перевал? - Во сне Леонтий взглянул на свою ногу. Пальцы, белые и восковые, странно отделённые от тела, уже не принадлежали ему. Ужас, холодный и трезвый, пронзил хмель. Это был не просто страх боли или калечества. Это был страх абсолютной беспомощности, растворения в этом белом, безжалостном хаосе, из которого его когда-то вытащили. Вытащили, чтобы он дожил до этого вагона, до этого первого снега за окном, до встречи с новой, непонятной властью, которая казалась ему такой же безличной и всепоглощающей, как та якутская пурга. Он застонал во сне, пытаясь пошевелить мёртвыми пальцами. И стон смешался со свистом пара и оглушительным, режущим криком паровоза, врывавшимся в спальный вагон. Леонтий вздрогнул и открыл уже настоящие глаза. Вагон. Запотевшее стекло. За ним — предрассветная мгла Ленинградской окраины, и в ней всё так же, не спеша, кружился первый снег. Нога, та самая, горела привычным, давним, ноющим пожаром — болью, которая всегда приходила с холодом. Он провёл ладонью по лицу, смахивая не слезу, а липкую паутину сна.

Сознание всплыло, как тяжёлое бревно из мутной воды, уже в момент выхода из поезда. Резкий удар холода по лицу, гулкое эхо под сводами вокзала, запах паровозной сажи, мокрых шинелей и махорки — всё это сложилось в одно неоспоримое ощущение: Вот он, Ленинград. Жемчужина — величественный, строгий и холодный дворец культуры в виде города. Его гранитные набережные, его проспекты-стрелы, его непостижимая, болезненная красота ударили в него, как пощёчина. Здесь, в этих самых стенах когда-то другого вокзала, он, молодой, пахнущий мылом и честолюбием, начинал свой путь. Здесь он учился в институте, веря, что покорит науку. Не доучился. Не покорил. Вместо жизни ученого его поглотила бездна собственного характера и истории — то самое путешествие вглубь Сибири, что обернулось личной трагедией не только для него. Эту историю, с самого начала, с институтских коридоров, пахнущих мелом и надеждой, он и начал рассказывать тем, кто встретил его на перроне.

Их было двое. Они представились без отчеств, чётко и буднично, как сдавали бы рапорт:
- Августин Высоцкий.
Павел Чербанский.

Не «товарищи». Сыщики. Из особого отдела. Высоцкий — старше, с лицом усталого учёного и пронзительными, ничего не пропускающими глазами за стёклами пенсне. Чербанский — молодой, крепкий, с внимательностью хорошего пса, который не лает, но всё слышит и запоминает. Всегда заправлял рукавицы так, чтобы всё мясистое предплечье было видно напоказ.

И отныне только с ними виделся Леонтий. Только с ними и проводил время, с утра до ночи. Процесс погружения в воспоминания был их методом. Они водили его по городу, выбирая места, будто случайно, но с точностью. Обычно это было кафе. Не парадное, а полуподвальное, дымное, где за соседними столиками спорили о поэзии или тихо спивались бывшие офицеры. Запах жжёного цикория, стук шашек, шёпот. Здесь, над треснувшей фарфоровой чашкой, под аккомпанемент шипения примуса, Леонтий Александрович копался в своём прошлом.

- А началось все на третьем курсе, - голос его звучал хрипло, будто он прочищал завалы в собственной глотке, - меня исключили, не дав понятных объяснений. Вышвырнули в течение одной недели, сказали, что времена сложные. Тогда мне и пришла телеграмма. С опозданием. Да с таким, что я все понял только после того, как все уже произошло. Мой отец был пленен за неоплаченные долги, а все его состояние было украдено местным народом, живших около самого крупного месторождения золота в Якутии. Хоро, хоринцами, как мы их прозвали. Я не лез в отцовские дела, но кроме него у меня никого не было. Я принес уцелевшие документы из архива его предприятия, свидетельствующие спаивание молодых парней из местной деревеньки. Точнее, стоянки. Это важный момент, ведь они кочевали по всей Якутии, ей богу господа сыщики.. - Тут его внезапно перебил Чербанский.

- Не сыщики, Леонтий Александрович, а следователи на государственном уровне. Следуем это учесть. - Сам же Леонтий хотел быть улыбнуться, думая что это шутка, но посмотрев на лицо Высоцкого, тот понял в какое унылое дело решил ввязаться. После тяжелого, чуть ли не утомительного вздоха тот начал погружать их в свой рассказ полностью. Высоцкий молча записывал в блокнот аккуратным почерком. Чербанский, откинувшись на стуле, наблюдал за людьми вокруг, но ухом был здесь, ловя каждое колебание интонации. А Леонтий уже почти не видел перед собой бесстрастных лиц Высоцкого и Чербанского. Он видел то, о чем говорил. Запах чая и махорки вытеснялся запахом хвои, смолы и холодного камня.

- Отец мой… - голос Леонтия стал глуше, будто приглушенный толщей лет и земли. - Он был не просто золотодобытчиком. Он был одержим. Искал не просто жилу, а место силы, как он говорил. Нашёл. И всё там обернулось прахом. Его действия и по сей день рушат жизни нескольких людей и даже семей. - Он помолчал, переводя дух. В кабинете было душно, но по его спине пробежал холодок.

- То место, где он в конце концов нашел золото - жилу в отрогах Верхоянского хребта местный народ сжёг, объявив войну моему отцу и его инвесторам. Они прозвали сожженную крепость хара куус умайбыт сирэ. Дословно - место сожжения зла. - Леонтий закрыл глаза, и перед ним встала не панорама прииска, а деталь: лицо отца при свете кабинной лампы. Не одержимое и восторженное, а вдруг страшно усталое, с потухшим взглядом, уставленным в крупинку золота на столе. Он умолк. Высоцкий, не отрываясь, писал. Чербанский сидел неподвижно, но его взгляд был тяжел, как гиря.

- После этого и начинаются события, в которых я принимал непосредственное участие. На кону стояла жизнь моего отца. Его заточили в тюрьму за неуплату налогов и дивидендов уже как год. Оказалось, старый дурак вложил всё в ценные бумаги, а часть лежала в виде того же золота. Все его имущество отобрал народ Хоро под предводительством белого шамана Мэргэна, мудрого правителя и справедливого человека. Но тут я забегаю наперед. - Завидев как Высоцкий решил что-то сказать, Леонтий замолчал и пристально посмотрел на чёрный кофе, остывший уже часа два назад.

- Нас больше интересует, как вы познакомились с Эркээни и кого он из себя представлял. В письме вы писали, что сталкивались с колдовством и проявлением, не побоюсь этого слова, ужасающего проявления чёрной магии..

- Ах, этот сукин сын. Он мне как брат, мы нашли общий лад почти сразу же, как я его встретил с книгой моего отца. Тремя днями ранее, как я приехал, Эркээни с моим отцом сбежали с русской крепости, где те томились.. - Чтож, господа сыщики, надеюсь на сегодня хватит?

Чербанский наконец пошевелился. Высоцкий аккуратно закрыл блокнот. Августин кратко ответил "да" и те встали с мест.

— Спасибо, Леонтий Александрович. До завтра.