Проклятый Травник.

Сначала — лишь металлический привкус на языке, знакомый до жути. Цианид? Нет, что-то сложнее, изощреннее. Пахло горьким миндалем, но с нотками гнили и полыни.

Осознание ударило, как ток. Ещё вчера я был Люциан Вергаст. Тот, кто синтезировал «Эликсир Ясного Утра», остановивший эпидемию сонной чумы. Фармаколог от бога. Грандмастер Маг-алхимик. Мои таблетки спасали города, а мои магические формулы переписывали в учебниках.

Мой новый юный организм — этот хрупкий сосуд в восемнадцать лет, и чем-то отравленный — среагировал мгновенно: спазм в желудке, пляшущие пятна перед глазами, нарастающая слабость в коленях.

Но здесь всё было иначе. Я чувствовал, как яд не просто разрушает клетки. Он резонировал с темным пятном, с той гнилой хворобой, что сидела во мне с рождения этого тела. Магическое ядро было повреждено. Он его подпитывал, ускорял разложение.

Если я и умру, то не от яда. Слишком глупая смерть для меня. Я не сдамся. Мне дали второй шанс.

Я сосредоточился на симптомах. Привкус миндаля — намек на цианид. Но от цианида умирают за минуты. Я ещё дышу. Значит, это что-то производное или изменённое. Спазм в желудке и слабость в ногах — яд бьёт по нервам, по мышцам. Нейротоксин. Дрожь снаружи и жар внутри — полный разлад в системе терморегуляции. Пятна в глазах — поражение зрения, возможно, от недостатка кислорода.

— Отравлен, — выдавил я, уже сползая по грубой стене сруба к холодному полу. Ледяная дрожь била по телу, а внутри всё горело.

И самое главное — яд цеплялся за ту самую дефект тела. Он ускорял его работу. Он атаковал не столько клетки, сколько саму жизненную силу, как её здесь понимали. И делал это через нервную систему. Времени у меня где-то двенадцать часов.

Я, ещё цепляясь за стену, лихорадочно рылся в памяти этого тела. Лаборатория, подвал, старые книги. В моей прошлой жизни были стерильные флаконы с готовыми антидотами. Здесь — только пыльные свитки и связки сухих трав.

«Нужно искать не противоядие от яда, а от связки. Яд работал в паре с моим природным дефектом», — пронеслось в голове с ясностью химического уравнения. Но для уравнения нужны компоненты. А их нет.

Дверь комнаты открылась. И передо мной возник. В проёме замерла высокая, чуть сутулая фигура. Гавриил. Слуга. Память услужливо подсказала: девятнадцать лет служил в доме Травниковых с детства, отец и дед его тоже служили роду. Верный. Насколько это слово вообще что-то значит в этом мире.

Он застыл, увидев меня на полу. Его широкое, простодушное лицо сначала выразило привычную озабоченность, потом — замешательство, и наконец — чистый, неподдельный ужас. Не вину. Именно ужас. Глаза округлились, губы приоткрылись.

— Господин? Ярило Сергеевич? Что с вами? Голос сорвался на высокой ноте. Он не притворялся. Он реально не понимал, что происходит. Хорошо. Или очень талантливый актёр. Но времени проверять нет. Я сделал усилие, чтобы говорить чётко, отсекая хрип и слабость. Каждое слово давалось ценой.

— Гавриил. Меня отравили.

Он остолбенел, будто ему сказали, что снег горит.

— От-отравили? Невозможно! Я сам — не ты, — отрезал я. — Слушай внимательно. У меня мало времени.

Я видел, как по его лицу прокатывается волна паники. Он беспомощно оглянулся, как бы ища невидимого врага в пустой комнате. Его руки сжались в кулаки, костяшки побелели.

— Давайте я позову знахаря.

— Позже, — жёстко остановил я. Спазм в животе напомнил о себе. Я глубже вжался спиной в холодное бревно стены. — Сейчас нужна твоя помощь. Ты должен выбрать: либо бежишь звать знахаря со стороны — и тогда, возможно, хоронишь меня к вечеру. Либо делаешь, что я скажу. Доверяешь мне.

Он смотрел на меня, и в его глазах кипела внутренняя борьба. Страх, преданность, растерянность. Он привык видеть во мне болезненного юношу, последнего отпрыска угасающего рода. Но сейчас во мне говорило что-то иное — холодная, железная воля, не оставляющая места для споров.

— Я вам верю, господин, — наконец выдохнул он, и в его голосе появилась твёрдая нота. — Что делать?

Риск оправдан, — пронеслось у меня в голове. Пока что.

Да, сначала нужна информация. Судя по обрывкам воспоминаний, семья прошлого владельца тела занималась травничеством. На нашем языке что-то вроде местных врачей.

Наверняка у них есть много знаний, как действуют яды в этом мире. Нужно что-то вроде местного архива.

— Знаешь, у меня память отбило от этого яда. Где наш род хранит свои знания?

— В подвале, — ответил Гавриил с невозмутимым видом. — Может всё-таки лучше вызвать знахаря? Я даже не припомню, чтобы вы читали основы про травы, чем специализируется ваша семья.

Что же, если у предшественника не было основ, как работает медицина в этом мире, придётся её изучать в ускоренном темпе.

— Поддержи меня. Доведи до подвала. Там начнём. И, Гавриил.

Он уже шагнул ко мне, наклонился, осторожно беря под руку.

— Да?

— Никому ни слова. Ни единой душе. Для всех у меня просто очередной припадок. Понятно?

Он кивнул, лицо стало сосредоточенным, почти суровым. В его глазах я прочитал ответ. Он был в шоке. Но он был со мной.

Опираясь на его плечо, я сделал первый шаг к лестнице. Каждый следующий шаг отзывался новой волной слабости. Обратный отсчёт уже тикал в висках. Но теперь я был не один.

В подвале, при тусклом свете лампы, началась отчаянная работа. Руки дрожали, в глазах двоилось.

Я листал дневники предков, ища любые упоминания о ядах, о «дрожи духа», о «разрыве жизненной ткани». Всё было написано аллегориями, словно сказки: «укус тенистой гадюки», «окаменение духа».

Моё ядро, повреждённое проклятием, молчало. Оно не могло прочувствовать магическую составляющую трав, не могло усилить экстракцию. Я был слеп. Глух. Обезоружен.

Да, будь я в прежнем теле, давно бы придумал бы антидот.

Настоящего химического анализа мне было не провести. В моём мире магия и наука были взаимосвязаны. Одна без другой не работала. А тут всё было связано на магии.

Приходилось искать хоть какую-то логику в этих древних рецептах, похожих на заклинания.

«От дрожи духа после укуса Сумеречного Полоза: корень мандрагоры (выкопанный в полнолуние), пепел крыльев ночной бабочки, настой на слезах девушки, не знающей горя…» Казалось бы, бред. Но в этом мире даже в бреду могла быть своя правда. Мандрагора содержит алкалоиды, влияющие на нервную систему. Пепел, возможно, источник солей-электролитов. А слёзы? Психосоматика? Или здесь это реальный магический компонент?

Но даже этого у меня не было. Мандрагора была старая и купленная с рук. О каких слезах девушки могла идти речь?

Часы летели. Голова раскалывалась от напряжения и действия токсина. Я перебрал все варианты, мысленно составил и отверг с десяток антидотов.

Ни моя наука в чистом виде, ни эта полузабытая магия в одиночку не давали ответа.

Часы шли. Голова раскалывалась. Яд методично делал своё дело, не торопясь и не замедляясь. Я откинулся на спинку стула и уставился в потолок. Думай. Ты останавливал эпидемии. Ты создавал эликсиры, которых до тебя не существовало. У тебя нет инструментов.

Но у тебя есть голова. И этого должно быть достаточно.

Логика.

Этот яд — не просто яд. Он катализатор. Он ускоряет распад того, что уже сломано. Значит, обычное противоядие ничего не даст — оно нейтрализует химию, но не остановит магическую составляющую. Нужен стабилизатор. Что-то, что укрепит «матрицу» изнутри, создаст точку опоры, от которой можно будет отталкиваться.

Три вещи. Первое — адаптоген, что-то физически сильное, способное поддержать тело. Второе — магический стабилизатор, компонент с «памятью целостности», если пользоваться местной терминологией. Третье — ключ, то, что разрубит конкретную связку между ядом и проклятием.

Красивая схема. Жаль, что половины компонентов нет.

Но кое-что есть.

— Гавриил, — позвал я, и голос прозвучал хрипло, но внятно. — На правой полке глиняная банка с синей крышкой — видишь? Там корень золотогодягиля. Тащи сюда. И воды принеси из колодца — свежей, не из ведра в сенях.

Он кивнул и бросился исполнять с той торопливой преданностью, которая бывает у людей, когда они не понимают, что происходит, но очень хотят помочь.

Пока его не было, я нашёл то, что искал — небольшую склянку с маслянистой золотистой жидкостью в дальнем углу полки. «Успокоитель для бьющегося сердца» — было написано на этикетке аккуратным дедовским почерком. Экстракт белой омелы. Сердечный гликозид.

Я повертел склянку в руках.

Рискованно. Убийственно рискованно при неверной дозировке. Но если яд разгонял сердечный ритм через нервную панику организма — маленькая доза гликозида могла его выровнять. Сделать так, чтобы тело не сжигало себя изнутри, пытаясь справиться с токсином.

Могла. Ключевое слово — могла.

— Вот, ваше благородие.

Гавриил поставил передо мной корень и ведро воды, тяжело дыша — бежал, не шёл.

— Мелко его, ножом, — скомандовал я. — Не режь — именно кроши. В медную чашу вон ту.

Пока его неловкие, непривычные к такой работе руки возились с корнем, я работал со своей частью. Дягиль — адаптоген. В дневниках написано «укрепляет нити жизни», а на нормальном языке — сапонины и кумарины, вещества, повышающие сопротивляемость организма. Не идеально, но лучше, чем ничего.

Две капли гликозида на глаз. Щепотка сухой мяты — для спазмолитического эффекта и чтобы хоть немного перебить вкус, от которого человек потеряет сознание ещё до того, как это подействует.

— Теперь воды. Медленно лей на крошку, помешивай вот этой палочкой.

Пока он лил и мешал, темнота по краям зрения стала гуще. Слух то отдалялся, то возвращался с оглушительным гулом. Я впился ногтями в край стола — боль вернула фокус.

Держись. Почти готово.

— Нагрей. На водяной бане — видишь вон ту конструкцию? Чашу в котёл, котёл на огонь. Но не давай закипеть — только до горячего пара.

Он колдовал у жаровни с видом человека, которого попросили провести хирургическую операцию. Старался — это было видно. Руки не дрожали, движения были аккуратными, осторожными.

Я смотрел на всё это сквозь нарастающий туман и думал о том, что кто бы ни подсыпал этот яд — он знал, что делает. Такую смесь не составляют случайно. Это работа человека, который понимал и химию, и магию, и конкретно — что сломано в Яриле Травникове.

Это было и страшно, и в каком-то смысле лестно.

— Готово, кажется.

— Процеди. Через чистую тряпицу, вон та висит. Быстрее.

Жидкость получилась золотисто-коричневой, мутноватой, с запахом земли и горьких трав. Вид не внушал ровным счётом никакого оптимизма. Это не было магическим зельем с лазурным свечением и ароматом победы. Это была мутная жижа из того, что нашлось под рукой, составленная на коленке умирающим человеком при свете масляной лампы.

Но это было лучшее, что я мог сделать. Здесь. Сейчас. С этим.

— Всё? — Гавриил смотрел на кружку с нескрываемым ужасом.

— Всё.

— Вы это будете пить?

— Нет, — сказал я, — буду украшать интерьер.

И выпил залпом.

На вкус — земля, горечь полыни и что-то ещё, чему я не придумал названия. Что-то, от чего желудок немедленно попытался вернуть всё обратно. Я удержал рвотный спазм исключительно силой воли и тем соображением, что второй порции нет.

Гавриил замер. Ждал. Смотрел так, будто от этого зависело что-то важное — а оно, собственно, и зависело.

Сначала — ничего.

Потом — тепло. Не жар яда, не лихорадка — другое. Медленное, глухое, идущее от желудка. Дрожь в руках немного спала. Давление в висках отступило на полтона. Воздух снова начал поступать в лёгкие нормально, а не как через вату.

Я откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

Работает, чёрт возьми.

И именно в этот момент меня выгнуло дугой.

Я не успел ничего понять — просто упал с табурета на земляной пол. Гавриил что-то кричал, хватал меня руками, но я не мог ответить. Внутри бушевало, яд против зелья.

Повреждённое ядро, разбуженное ядом, сопротивлялось чужаку. Не хотело помощи. Не умело её принимать.

Лёгкие отказали.

Сердце забилось хаотично, судорожно — и вдруг замерло. Полная тишина внутри, на бесконечную тягучую секунду.

Странно спокойная мысль успела мелькнуть напоследок.

Слишком примитивно. Слишком ненаучно. Люциан Вергаст заслуживал лучшей смерти.

Темнота.