Прощай...

Марина Петровна проснулась среди ночи с тяжёлым чувством, словно на грудь её легла невидимая плита. Сон ещё стоял перед глазами — такой живой, такой страшный, что она не могла понять, спит ли до сих пор или уже бодрствует в этой душной темноте своей спальни.

Ей снилась Светлана.

Она лежала под диваном, в пыли и паутине, свернувшись калачиком, как забытая вещь. Лицо её, когда-то округлое и румяное, теперь казалось восковым, с провалившимися щеками и синими тенями под глазами. Марина Петровна в своём сне бросилась к ней, схватила за плечи — насколько лёгкими, почти невесомыми стали эти плечи! — и вытащила на свет.

— Света, Светочка, что ж ты здесь? — говорила она, а слёзы сами собой текли по лицу. — Как же ты здесь оказалась?

Светлана молчала, только смотрела на неё тускло, безучастно, как смотрят очень усталые люди, которым всё равно, что с ними будет дальше. Марина Петровна вывела её на крыльцо, где был воздух, где светило солнце, помогла одеться в какую-то серую кофту, всё время повторяя:

— Вот так, Светочка, вот так... Дышать надо, дышать...

— На работу мне надо, — вдруг сказала Светлана глухим голосом. — Я же на работу не ходила... Сколько дней... Они же там ждут...

— Какая работа, милая? — Марина Петровна гладила её по холодной, тонкой руке. — Какая работа?

Но Светлана уже шла куда-то, и Марина Петровна пошла за ней. Они оказались в больнице — в длинных коридорах с облупившейся краской, с запахом хлорки и чего-то ещё, сладковато-тошнотворного. Светлана шла вперёд, всё быстрее, и вдруг скрылась за поворотом. Марина Петровна побежала следом, но коридор был пуст. Она заглядывала в палаты, спрашивала медсестёр, но никто не видел Светланы. Она исчезла, растворилась в этих бесконечных белых стенах, и Марина Петровна осталась одна.

Проснувшись, она долго лежала неподвижно, прислушиваясь к биению собственного сердца. Что это было? Предчувствие? Знак? А может быть, душа Светланы и вправду приходила к ней, звала о помощи?

Последние три недели никто ничего не знал о Светлане. Муж её, Игорь Васильевич, перестал отвечать на звонки. Соседи говорили, что видели его только раз, когда он выходил к машине — измождённый, постаревший лет на десять, с каким-то отсутствующим взглядом. Марина Петровна звонила, писала сообщения — тишина. И эта тишина пугала больше всего.

Она помнила, как всё началось. Светлана пришла к ней в гости в апреле — ещё была весна, ещё цвели яблони в саду, — и сказала просто, буднично, как о погоде:

— У меня рак. Четвёртая стадия.

Марина Петровна тогда не поверила. Не могла поверить. Светлане было всего сорок два года, у неё была дочь, работа в библиотеке, которую она любила, планы на лето — они собирались вместе поехать на море. Как же так?

— Я долго не ходила к врачам, — объясняла Светлана, и в голосе её не было ни страха, ни отчаяния, только какая-то странная отрешённость. — Думала, пройдёт. А когда пошла... уже поздно.

Потом были месяцы борьбы. Вернее, попыток борьбы. Родные метались, искали врачей, клиники, лекарства, молились, обращались к знахарям и экстрасенсам. Но самое страшное было в том, что сама Светлана будто сложила свои крылья. Она принимала лечение покорно, как приговор, пила таблетки, ходила на процедуры, но в глазах её не было огня, не было желания жить.

— Я понимаю, что надо бороться, — говорила она Марине Петровне однажды, когда они сидели на кухне, и Марина Петровна угощала её чаем с малиной. — Врач дал мне антидепрессанты. Я их пью. Но ничего не могу с собой поделать. Я как будто уже не здесь. Понимаешь? Я уже там, где-то... А тело ещё здесь ходит, дышит.

Марина Петровна плакала тогда, держала её за руки, уговаривала, убеждала:

— Ты должна! Ради Кати, ради нас! Мы все тебя любим, мы все молимся за тебя!

Но Светлана только печально улыбалась — и в этой улыбке была такая безнадёжность, что Марина Петровна чувствовала: что-то ускользает от них, что-то невозвратимо уходит.

А теперь — три недели тишины.

День после того сна Марина Петровна провела в тревоге. Она звонила всем общим знакомым, спрашивала: не знают ли они чего-нибудь о Светлане? Но все только разводили руками. Один говорил, что слышал, будто её увезли в областную больницу. Другая утверждала, что она дома, что Игорь Васильевич никого не пускает. Третья шептала, что, может быть, уже... но договорить не решалась.

К вечеру Марина Петровна не выдержала. Она встала перед иконой Богородицы, зажгла лампадку и, глядя на тихое, скорбное лицо на потемневшей от времени доске, прошептала:

— Господи, Пресвятая Богородица, помогите мне узнать. Жива ли она? Жива ли моя Светочка? Я не могу так больше. Не могу в неизвестности. Покажите мне, дайте знать...

Она стояла, и слёзы текли по её лицу, и сердце её сжималось от боли и страха.

Не прошло и пятнадцати минут, как зазвонил телефон.

— Мариночка? — услышала она знакомый голос Ольги Семёновны, их общей приятельницы. — Слушай, я тут сегодня в магазине встретила Игоря Васильевича, мужа Светиного...

Марина Петровна вцепилась в трубку:

— И что? Что он сказал?!

— Ну, я его спросила, как Света. Он такой... измученный весь, глаза красные. Говорит, дома она. Очень плохо. На сильных уколах постоянно. Почти не встаёт. Но жива, Мариночка. Жива пока...

Марина Петровна опустилась на стул. Жива. Господи, жива!

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо тебе, Оля.

Повесив трубку, она снова встала перед иконой, но теперь в душе её была не только боль, но и благодарность, и что-то ещё — странное, непонятное чувство, что между ней и Светланой существует какая-то невидимая нить, что они связаны не только памятью о прожитых вместе годах, но и чем-то большим.

Той ночью она не могла уснуть. Лежала в темноте, и вдруг ясно, чётко представила себе Светлану — лежащую в своей кровати, в той самой квартире на третьем этаже панельного дома, куда Марина Петровна столько раз приходила. Представила её бледное лицо на подушке, закрытые глаза, руки, сложенные на груди.

И тогда она начала говорить с ней — не вслух, а внутри себя, всей душой.

"Светочка, — думала она, и мысли её были как молитва, — Светочка, милая моя, слышишь ли ты меня? Я здесь, я с тобой. Не сдавайся, родная. Держись. Я знаю, что тебе тяжело, я знаю, что ты устала. Но мы все тебя любим. Ты нужна нам. Ты нужна Кате. Пожалуйста, держись".

И вдруг — она не могла потом объяснить, откуда это пришло, — ей захотелось подарить Светлане розу. Красную розу, живую, с каплями росы на лепестках, с тонким ароматом. Она закрыла глаза и представила, как держит эту розу в руках, как идёт с ней по длинному коридору, как входит в комнату, где лежит Светлана.

В её видении комната была не обычной спальней, а каким-то странным пространством — полутёмным, с мерцающим светом, как в соборе, когда горят свечи. Светлана лежала там же, на своей кровати, но глаза её были открыты, и она смотрела куда-то вверх, в потолок.

— Света, — позвала Марина Петровна, и голос её дрожал. — Я принесла тебе розу. Смотри, какая красивая.

Светлана медленно повернула голову. Лицо её было измождённым, но в глазах что-то мелькнуло — узнавание? благодарность?

— Маришка, — прошептала она. — Ты пришла...

— Я всегда с тобой, — сказала Марина Петровна, протягивая розу. — Вот, возьми. Это для тебя.

Светлана протянула руку — такую тонкую, прозрачную, — и коснулась лепестков. И вдруг улыбнулась. Впервые за много месяцев улыбнулась той самой светлой, настоящей улыбкой, какой улыбалась раньше.

— Красивая, — прошептала она. — Как я люблю розы... Помнишь, у меня в саду росли? Красные, алые такие...

— Помню, — кивнула Марина Петровна, и слёзы текли по её лицу. — Конечно, помню.

— Я так устала, Мариш, — сказала Светлана тихо. — Так устала... Ты даже не представляешь как.

— Я знаю, милая. Знаю. Но ты должна потерпеть. Ещё немного. Ради всех нас. Ради себя.

— А есть ли во мне ещё что-то... ради чего? — Светлана смотрела на розу, гладила пальцами бархатные лепестки. — Я вся... опустела. Как дом, из которого всё вынесли. Пусто.

— Нет, — Марина Петровна опустилась на колени рядом с кроватью, взяла её руку в свои. — Нет, Светочка. В тебе столько всего осталось. Твоя доброта, твоя любовь. Ты помнишь, как ты читала детям в библиотеке? Как они тебя любили? А помнишь, как мы с тобой у моря были, десять лет назад? Ты тогда сказала, что счастлива. Что жизнь прекрасна.

— Помню, — прошептала Светлана. — Так давно это было... Как будто в другой жизни.

— Это была твоя жизнь. Твоя настоящая. И она ещё не кончилась.

Светлана не ответила. Она держала розу и смотрела на неё так, словно хотела запомнить каждый изгиб лепестка, каждую прожилку на стебле.

Марина Петровна открыла глаза. Она лежала в своей постели, в своей спальне, и за окном уже синело рассветное небо. Видение ушло, но ощущение присутствия Светланы осталось — такое сильное, такое явственное, что она была уверена: это был не просто сон, не игра воображения.

С того дня она каждый вечер приходила к Светлане — не телом, а духом. Закрывала глаза, сосредотачивалась, и начинала говорить с ней, посылать ей мысли, образы, чувства. Иногда она приносила ей цветы — в своих видениях, в этих странных встречах, которые происходили где-то между сном и явью, между жизнью и смертью. То ландыши, хрупкие и нежные. То сирень, пышную и ароматную. Но чаще всего — красные розы.

И каждый раз ей казалось, что Светлана её слышит, что она принимает эти дары, что на миг в её потухших глазах вспыхивает искра.

"Не уходи, — молилась Марина Петровна, обращаясь одновременно и к Богу, и к самой Светлане. — Не уходи совсем. Останься с нами хоть немного. Дай нам время проститься. Дай нам время сказать тебе, как мы тебя любим".

Она плакала по ночам — горько, безутешно, понимая, что никакие молитвы, никакие ментальные розы не остановят того, что уже идёт, что уже неотвратимо. Болезнь пожирала Светлану изнутри, забирала её по кусочку, день за днём, час за часом. И всё, что могла сделать Марина Петровна, — это быть рядом. Не физически, но духом. Держать эту невидимую нить, которая связывала их.

Однажды ночью, когда она снова пришла к Светлане в своём видении, принесла ей очередную розу — такую же алую, живую, — Светлана вдруг сказала:

— Спасибо тебе, Мариша. За то, что помнишь. За то, что не забываешь.

— Как я могу забыть? — прошептала Марина Петровна. — Ты же моя сестра. Не по крови, но по душе.

— Когда меня не станет... — начала Светлана, но Марина Петровна перебила её:

— Не говори так!

— Нет, послушай. Когда меня не станет, ты не плачь очень. Я знаю, что ты будешь плакать, но не очень, ладно? Потому что... — она помолчала, подбирая слова, — потому что я не исчезну совсем. Я буду там, где эти розы. Понимаешь? В этом... свете. В этом тепле, которое ты мне посылаешь. Я буду там.

Марина Петровна не могла говорить. Она только кивала, сжимая руку Светланы, и розы — в её видении их было уже множество, целый букет — окружали их обеих светом и ароматом, таким сильным, что казалось, он может победить даже смерть.

Но смерть, как известно, непобедима.

Светлана умерла через две недели — тихо, во сне, под утро. Игорь Васильевич позвонил Марине Петровне в семь утра, и по его голосу — севшему, постаревшему — она сразу поняла.

На похоронах было много народу. Коллеги по библиотеке, соседи, родственники. Гроб был открыт, и Светлана лежала в нём — маленькая, почти невесомая, с восковым лицом и сложенными на груди руками. Рядом с гробом стояли цветы. Много цветов. Но среди них не было красных роз.

Марина Петровна принесла их сама — четыре алые розы с длинными стеблями. Она положила их в гроб, к рукам Светланы, и прошептала:

— Вот. Последние. От меня. Помни, Светочка. Помни наши встречи. Помни, что ты не была одна.

И ей показалось — может быть, это была иллюзия, может быть, игра света, — что на губах Светланы появилась едва заметная улыбка.

Потом была панихида, кладбище, могила. Потом — долгие вечера в опустевшей без Светланы жизни, когда Марина Петровна сидела у окна и вспоминала — их смех, их разговоры, их дружбу, длившуюся двадцать лет.

И иногда, когда она закрывала глаза, ей казалось, что она снова видит ту комнату — полутёмную, освещённую мерцающим светом, — и Светлана там, на своей кровати, держит красную розу и улыбается. Улыбается уже не той печальной, безнадёжной улыбкой больного человека, а светло, радостно, как улыбаются те, кто освободился от боли.

"Спасибо, Мариша, — слышала она её голос, тихий, но ясный. — Спасибо, что не дала мне уйти в темноту одной. Спасибо за розы".

И Марина Петровна плакала — но это были уже другие слёзы. Не отчаяния, не ужаса перед смертью, а какой-то светлой, просветлённой печали, в которой была и любовь, и благодарность, и странная, мистическая уверенность в том, что есть что-то больше этой жизни, что-то, что связывает души навечно, что-то, что не подвластно ни болезни, ни смерти, ни времени.

И розы — красные, алые, живые — продолжали цвести в её сердце.

Конец.