Прощай

Иммануил Абельман, кутаясь в свой единственный, но добротный еще с сельских времен плащ, брел от метро к общежитию. Жизнь его была расписана по минутам и состояла из лекций, семинаров и многочасовых подработок в ночных сменах в пункте выдачи заказов. Он верил, и вера эта была абсолютной, чистой и нерушимой, что только знание, выгрызенное им из учебников и первоисточников, станет тем самым билетом, который позволит ему однажды навсегда покинуть этот промозглый город, эту тесную комнату на двоих в общаге и вернуться в родную глубинку триумфатором, а не беглым сыном, порвавшим с зажиточным, но чуждым ему по духу семейством. Он не брал у них денег, принципиально.

В университете к нему относились с недоумением. Студенты, в массе своей дети тех самых родителей, что умели делать деньги, считали его чудаковатым сектантом, который слишком серьезно относится к вещам, не стоящим выеденного яйца. Преподаватели же, напротив, выделяли Абельмана, примечая ту самую нервическую, голодную тягу к предмету, которая выгодно отличала его от сытых и безразличных сокурсников. Один профессор, старый и мудрый, даже пообещал однажды свести его с кем-то из практикующих адвокатов, но пока это было лишь обещанием, туманным и далеким, как его собственное будущее.

И вот в один из таких дней, когда холод пробирал до костей, а впереди была лишь смена на раздаче заказов, он увидел ее. На скамейке, в скверике возле местного парка, сидела девушка. Она была укутана в длинное светлое пальто, волосы ее, цвета солнечного блекска, выбивались из-под вязаной шапочки, и даже на расстоянии он разглядел небесную голубизну ее глаз, устремленных куда-то в экран телефона. В ней чувствовалась порода, та самая, которой, как ему казалось, он был начисто лишен. Лиззи – так она представилась чуть позже, когда он, набравшись неслыханной дерзости, спросил, не занято ли место рядом.

Разговор завязался сам собой, неловко и трогательно. Иммануил, обычно скупой на слова вне академических споров, вдруг разговорился. Он рассказывал о своей деревне, о книгах, о том, как глупо устроен мир, если смотреть на него непредвзято. Лиззи слушала, склонив голову набок, и в ее глазах он читал не насмешку, а неподдельный интерес, или ему так только казалось. Она говорила иначе, чем его сокурсницы. Ее фразы были гладкими, правильными, словно взятыми из глянцевого журнала о том, как должна жить и мыслить современная девушка. Она говорила о важности самореализации, о том, что мужчина должен быть добытчиком, о том, что в Париже осень особенно прекрасна, хотя сама она в Париже никогда не бывала. Иммануил не замечал этой вторичности ее суждений. Для него этот правильный, выстроенный мир, который она транслировала, был миром высшего порядка, куда ему, нищему студенту, вход был заказан.

Пять часов пролетели как один миг. Они говорили обо всем и ни о чем. Он узнал, что живет она одна в студии, доставшейся от бабушки, в спальном районе, недалеко от метро, но в ее устах даже эта дешевая студия звучала как личный будуар светской львицы. Она нигде не работала, живя на родительское пособие, но мечтала о большем, о чем именно – она и сама, кажется, не знала, отделываясь фразами о карьерном росте и достойной жизни. Когда они прощались, уже в густых сумерках, Иммануил понял: все. Он пропал. Он влюбился с той отчаянной силой, на которую способен только человек, лишенный тепла и уюта, увидевший в другом человеке воплощение всего того света, которого он был лишен. Она согласилась встретиться снова, равнодушно пожав плечами, и этот жест показался ему верхом аристократизма.

После этой встречи его жизнь раздвоилась. С одной стороны была учеба, подработки, холодная комната и вечный голод сердца. С другой была Лиззи. Он стал замечать за собой странные вещи: он ловил себя на том, что следит за своей речью, стараясь не употреблять «деревенских» словечек. Он купил более приличный свитер. Он часами слушал ее, запоминая, какую музыку она любит, какие фильмы смотрит, какие рестораны считает достойными. Он хотел соответствовать. Соответствовать той высоте, на которой она, как он думала, находилась.

Ему казалось унизительным приходить на свидания после ночной смены, пахнущим картоном и пылью. И он, стиснув зубы, начал искать другую работу. Он знал, что его знания могут пригодиться. Изучив рынок, он предложил свои услуги мелким предпринимателям: ведение соцсетей, написание умных, цепляющих текстов, оформление «шапок» профилей. За несколько вечеров он создал себе портфолио из фейковых, но красивых проектов и начал писать. К его удивлению, это сработало. Первый заказ, второй, третий. Деньги были небольшие, но они шли уже не от физического труда, а от работы головы. Он чувствовал, как почва начинает уходить из-под ног прежнего нищего студента.

Так он и познакомился с Борисом, своим первым серьезным клиентом, владельцем небольшой сети автомастерских. Борис, грузноватый мужчина лет сорока, с цепким взглядом и руками в татуировках, платил исправно и как-то после сдачи очередного месячного отчета, глядя на Иммануила, сказал: «Слушай, парень. Ты дело делаешь крепко. Вижу, что не за страх, а за совесть. Только вот что я тебе скажу: деньги – это не цель. Это инструмент. Ты, я вижу, пашешь, как ломовая лошадь. А сердце у тебя к чему лежит? К этому, к писанине? Или к чему другому?». Иммануил тогда смутился и ответил, что сердце его лежит к тому, чтобы быть адвокатом, защищать людей, разбираться в хитросплетениях законов. Борис хлопнул его по плечу и сказал: «Ну и держись этого. А тексты – это так, подработка. Главное – фокус не теряй».

Слова эти запали ему в душу. Фокус. Его фокус был на Лиззи и на адвокатуре. Он чувствовал, как вместе с первыми заработанными интеллектом деньгами, в нем появляется та самая мужская стать, о которой говорил Борис. Он перестал чувствовать себя мальчишкой, которого вот-вот прогонят. И в отношениях с Лиззи наступил момент равновесия. Он больше не ловил каждое ее слово с придыханием, он начал спорить. А она, привыкшая к его обожанию и покорности, вдруг наткнулась на стену его собственного, выстраданного мнения. Ее это настораживало, но пока еще притягивало новизной. Ее родители, прослышав про Иммануила, отнеслись к этому философски. Пусть дочь наберется опыта, пусть погуляет с этим нищим, но умным мальчиком, это научит ее разбираться в людях, а потом она найдет себе кого-то поприличнее, с квартирой и машиной.

Иммануил действительно начал подниматься. Это не было похоже на стремительный взлет ракеты, скорее на уверенное восхождение по каменным ступеням, каждая из которых давалась с трудом, но вела все выше и выше. Профессор сдержал слово и свел его с адвокатом Григорием Львовичем, человеком известным в узких кругах, с усталыми глазами и привычкой постукивать пальцем по столу, когда слушал собеседника. Иммануил начал помогать ему с бумагами, сначала за копейки, просто чтобы быть рядом, впитывать, как губка, сам воздух судебных залов и адвокатских кабинетов. А через полгода Григорий Львович, оценив его хватку и ту самую крестьянскую въедливость, которой так не хватало молодым выпускникам столичных вузов, повысил ему оплату и доверил самостоятельное ведение несложных дел.

Деньги потекли уже не ручейком, а средним потоком. Иммануил съехал из проклятой общаги, снял небольшую, но свою квартиру. Он мог теперь купить не только новый свитер, но и нормальное пальто, мог прийти в ресторан и не высчитывать панически, хватит ли ему на чашку кофе. И в отношениях с Лиззи наступил тот самый апогей, который ему так грезился в нищие студенческие месяцы. Они ходили в кино, и он покупал билеты и попкорн, не думая о том, что это его последние деньги. Они сидели в ресторанах, и он с интересом изучал меню, выбирая не самое дешевое, а то, что действительно хотелось попробовать. Лиззи светилась. Теперь ее парень был не просто интересным собеседником с разбитым телефоном, а молодым человеком при деньгах, с перспективами, с которым не стыдно появиться на людях. Она рассказывала подругам о его успехах, слегка приукрашивая.

Но внутри самого Иммануила происходила тихая, но неумолимая работа. Он больше не смотрел на Лиззи снизу вверх. Исчезло то сладкое головокружение, когда каждое ее слово казалось откровением. Он начал видеть ее настоящую, без нимба над головой. И чем яснее он ее видел, тем сильнее ему хотелось помочь ей стать лучше, поднять до того уровня, на котором, как ему теперь казалось, находился он сам. Его любовь из поклонения превратилась в нечто иное – в желание лепить, учить, направлять. Ведь она же умная, она же может мыслить шире, глубже, нужно только снять с нее эту скорлупу из чужих фраз и навязанных идеалов.

Первый тревожный звонок прозвенел в кафе, когда она в очередной раз заговорила о том, что настоящий мужчина должен зарабатывать столько, чтобы жена могла не работать и заниматься собой. Раньше Иммануил согласно кивал, думая, что это и есть эталон отношений. Теперь же он вдруг спросил:

— А что такое саморазвитие?

Лиззи растерялась, но быстро нашлась:

— Как чем? Ходить в спортзал, на йогу, читать книги по психологии.

Иммануил покачал головой и сказал:

— Саморазвитие — это когда человек ищет, преодолевает, сомневается, а не просто потребляет услуги.

Лиззи надулась и замолчала. Ей не понравился его тон, в котором ей послышалось высокомерие.

Потом был случай в книжном. Она взяла с полки очередной роман популярной писательницы, растиражированный и разрекламированный. Иммануил, глянув на аннотацию, поморщился и сказал, что это чтиво для домохозяек, что настоящая литература требует усилия, и предложил ей взамен томик Канта. Лиззи взяла книгу, полистала, но в глазах ее не было интереса, была лишь обида.

— Ты считаешь меня дурой? – спросила она тогда.

Он опешил и начал объяснять:

— Вовсе нет, просто я хочу, чтобы ты развивалась, чтобы нам было о чем говорить, чтобы ты видела мир не только общественный ажиотаж.

Объяснения его были пылкими, искренними, но Лиззи слушала их с каменным лицом. Она чувствовала, что тот пьедестал, на который он ее водрузил в день их знакомства, теперь не просто пошатнулся, а разбит вдребезги. И вместо того чтобы боготворить ее, он теперь пытался ее переделать.

Она ведь и правда была уверена, что она – та самая девушка, о которой мечтают. Мама внушила ей, что она красавица, что она должна найти достойного мужчину, который обеспечит ей красивую жизнь. А все остальное — это для зануд и неудачников. И тут ее собственный парень, который должен был носить ее на руках и благодарить судьбу за то, что она вообще на него посмотрела, начинает учить ее жить. Это было невыносимо.

Следующая ссора вспыхнула из-за ее подруг. Лиззи позвала его на встречу с ними в бар. Девочки должны были оценить ее добычу. Иммануил пришел, был мил, улыбался, но когда разговор зашел о путешествиях и кто где был, и подруги начали взахлеб перечислять курорты и шопинги, он не выдержал и встрял с рассказом о своей поездке в Танзанию. Он уехал туда на две недели, в одиночку, сразу как появились первые свободные деньги. Его поразила Африка, ее дикость, ее правда, ее бедность и ее величие. Он начал рассказывать об этом с жаром, о саванне, о людях, о том, как он понял там что-то важное про себя. Девочки слушали вежливо, но в глазах их было недоумение. А Лиззи готова была провалиться сквозь землю. Вместо того чтобы рассказывать о люксовом отеле на Мальдивах, который им предстояло еще завоевать, ее парень нес какую-то дичь про грязь и местных жителей. Потом, когда они остались одни, она устроила ему скандал.

— Ты выставил меня дурой перед ними! Что они подумают? Что мы нищие, раз в такую дыру поехали?

Иммануил смотрел на нее и чувствовал, как внутри закипает холодная злость.

— Если для тебя Африка — дыра, а Мальдивы – вершина мечтаний, то нам действительно трудно будет понять друг друга.

Она закричала, что он неблагодарный, что она его из грязи вытащила, что без нее он так и сидел бы в общаге и грыз учебники. Он побледнел и ответил:

— Из грязи меня никто не тащил, и я не знаю, не находишься ли ты в ней сама.

Это было жестоко, он сам это понял, едва слова сорвались с языка. Лиззи расплакалась, но в ее слезах было больше злости, чем обиды. Она собралась уходить, хлопнув дверью его квартиры, и пробормотала сквозь слезы:

— Прощай.

Иммануил догнал ее на лестнице, схватил за руку, прижал к себе. Он шептал, что не хотел ее обидеть, что любит ее, что просто устал, что она для него все. Он уговаривал ее вернуться, и она, поколебавшись, дала себя уговорить. Но внутри у нее осел тяжелый осадок. Ее любовь к покорному, восторженному мальчику умирала. А его любовь к богине тоже дала трещину.

Такие сцены стали повторяться с пугающей регулярностью. То он не так посмотрел на ее новое платье, которое она купила по совету подруги, а он сказал, что оно безвкусное. То она в компании его новых друзей смолчала в ответ на простой вопрос о предпочтениях в классической литературе, а потом, когда они ушли, обвинила его:

— Ты нарочно ставишь меня в дурацкое положение, приглашая в такое общество.

Иммануил чувствовал себя зажатым между двумя мирами. Миром, куда он рос и где ценили ум и искренность, и миром Лиззи, где правили бал статус, внешний лоск и шаблонное мышление. Он дал себе слово, что будет терпеть ее такой, какая она есть, что его любовь должна быть выше этих мелочей. Он помнил тот день на лавочке, пять часов счастья, и цеплялся за это воспоминание, как за якорь.

Но Лиззи не терпела. Она не могла простить ему того, что он перерос ее. Каждая его попытка помочь, каждое замечание, каждый спор воспринимались ею как унижение. Она все чаще задерживалась на недавно найденной несложной работенке, хотя работы у нее было немного, все чаще находила поводы не приходить на свидания. Когда они были вместе, повисали тягостные паузы. Иммануил пытался шутить, пытался говорить о будущем, о том, что скоро сможет предложить ей руку и сердце, но ее это уже не грело. Она смотрела на него и видела не спасителя, а мучителя. Того, кто разбил ее хрупкий, искусственный мирок, ничего не дав взамен, кроме правды, которую она не хотела знать.

И однажды вечером, когда он в очередной раз мягко заметил, что ее фраза про настоящих мужчин звучит как цитата из видеоролика женской психологини, бреющей деньги за мотивацию. Она посмотрела на него спокойно, устало и сказала:

— Знаешь, Иммануил, я так больше не могу. Ты меня не любишь. Ты любишь какую-то выдуманную девушку, которую хочешь из меня слепить. А я » это я. И я устала. Прощай.

Он снова рванул за ней, снова начал говорить, что она не права, что он любит ее настоящую, что он изменится, перестанет ее учить. Она остановилась, выслушала, покачала головой и ушла. Это было второе прощай. И оно прозвучало гораздо убедительнее первого.

Иммануил не спал всю ночь. Он ходил по квартире, пил холодный чай, смотрел в окно на огни ночного города. Рассудок его, тот самый цепкий, адвокатский рассудок, подсказывал, что это к лучшему. Что они разные. Что она никогда не станет той, кого он ищет. Что его ждет большое будущее, а она его тормозит. Но сердце, глупое, набухшее сердце, ныло и болело. Он вспоминал ее смех, ее голубые глаза, то, как она касалась его руки. И он решил, что не сдастся. Он вернет ее. Даже если придется снова стать покорным. Даже если придется врать себе самому. Он не мог без нее. Или ему так казалось в ту бессонную, полную отчаяния ночь.

Иммануил вернул ее. Через три дня бесконечных сообщений, звонков, обещаний и цветов, которые он оставлял у двери ее студии, она сдалась. Она пришла к нему сама, вечером, усталая и какая-то опустошенная, и сказала, что дает ему последний шанс. Он клялся, что больше никогда не будет ее учить, что примет ее любой, что ему никто не нужен, кроме нее. И он действительно старался. Он прикусывал язык вполовину каждого спора, проглатывал возражения, улыбался, когда она говорила очередную шаблонную фразу. Но внутри у него все кипело. Любовь его теперь была не светлым чувством, а тяжелым грузом, который он нес, стиснув зубы.

А она, почувствовав его слабость, его готовность на все, снова начала отдаляться. Чем покорнее он становился, тем скучнее ей было. Она перестала уважать его окончательно. Ведь если он готов терпеть ее любую, значит, он сам ничего не стоит. В ее шаблонной картине мира мужчина должен был быть сильным, даже жестким, но при этом носить ее на руках. Иммануил же теперь не был ни сильным, ни интересным. Он был просто тенью самого себя, готовой раствориться в ней. Это убивало последние остатки ее привязанности.

Однажды вечером, в конце марта, когда снег уже почти стаял и город пах сыростью и переменам, они сидели в ее студии. Лиззи смотрела в телефон и чему-то улыбалась. Иммануил спросил, что ее так развеселило. Она ответила, не поднимая глаз, что это пишет какой-то парень с работы, просто коллега, шутят. Иммануил почувствовал холодок в груди. Он подошел, попытался обнять ее, но она отстранилась, сказав, что не в настроении.

— Ты опять? — спросил он тихо. — Что опять? — не поняла она. — Ты отдаляешься, — сказал он. — Я чувствую. Лиззи вздохнула, отложила телефон и посмотрела на него с тем самым спокойным, убийственным выражением, которое он уже видел дважды.

— Слушай, Иммануил. Я не хочу тебя мучить. И себя не хочу. Мы разные. Ты хороший, правда. Но это не то.

— Что не то? — спросил он, хотя уже знал ответ.

— Все не то. Ты не тот, кого я ищу. Извини.

Она сказала это буднично. В ее голосе не было ни злости, ни сожаления. Была лишь усталая констатация факта. Иммануил стоял посреди комнаты и смотрел на нее. На эту красивую блондинку с голубыми глазами, которая когда-то была для него богиней, а теперь сидела в дешевой студии и убивала его своим равнодушием. И вдруг он понял, что больше не хочет ее удерживать. Что то чувство, которое он нес в себе так долго, рассыпалось в прах. Не было больше ни боли, ни отчаяния. Была только пустота и странное, почти физическое облегчение.

— Хорошо, — сказал он. — Прощай, Лиззи.

Он развернулся и вышел, не оглядываясь. Она, кажется, даже удивилась. Она ждала привычной сцены, уговоров, слез. Но ничего не было. Просто щелкнул замок, и шаги затихли в подъезде.

Это был третий раз. И последний.

Дальше жизнь Иммануила пошла под откос в другую сторону. Не вниз, а в сторону. Он работал как одержимый. Григорий Львович удивлялся его работоспособности, Борис звал в новые проекты, знакомил с нужными людьми. Иммануил выигрывал дела, получал гонорары, которые раньше казались ему фантастическими. Десятки тысяч долларов, сначала робко, потом увереннее, потекли на его счета. Он купил машину, хорошую, но не слишком дорогую, сделал ремонт в квартире, помог родителям, хотя те и не просили. Он стал тем, кем хотел стать. Успешным адвокатом, молодым, перспективным, богатым.

Но внутри у него сидела та самая пустота. Он встречался с девушками, красивыми, умными, но ни одна не вызывала в нем того трепета, который он когда-то испытывал к Лиззи. Да и не трепета он уже хотел, а просто тепла. Но тепла не было. Все эти отношения рассыпались, не успев начаться. Друзья, Борис и Григорий Львович, замечали его состояние, пытались говорить, но он отмахивался. Он был вежлив, собран, профессионален, но казалось, что настоящий Иммануил умер в тот вечер в марте, а здесь ходит только его оболочка.

И однажды, после очередного крупного выигранного дела, когда он сидел в своем пустом кабинете и смотрел на папки с документами, на дорогой стол, на вид из окна на вечерний город, его накрыло. Ему вдруг перехотелось всего. Не было ни радости от победы, ни предвкушения будущих успехов, ни желания тратить заработанные деньги. Было только одно желание – уехать. Исчезнуть. Начать все сначала там, где его никто не знает.

Он вспомнил Танзанию. Тот запах саванны, ту свободу, то чувство жизни, которое он испытал там, когда еще был нищим студентом, но живым. Он открыл ноутбук, зашел на сайт авиакомпании и через час купил билет в один конец. Дар-эс-Салам, потом Занзибар, потом городок у подножия Килиманджаро. Он продал квартиру, машину, забрал деньги, попрощался с Борисом и Григорием Львовичем, которые смотрели на него с недоумением и грустью, но не отговаривали. И улетел.

В Танзании он купил небольшую квартиру в городе у горы. Вид на Килиманджаро по утрам, когда облака расходились, стоил всех московских пейзажей. Он не занимался адвокатурой, зачем, денег у него было достаточно на скромную жизнь лет на десять. Он начал писать. Сначала просто заметки, впечатления, потом рассказы, потом романы. Он писал о России, о любви, о городе, который покинул, о девушке с голубыми глазами, которая так и осталась в его сердце занозой. Он писал каждый день, утром и вечером, и в этом писательстве находил то единственное успокоение, которое вообще было возможно.

Он больше никогда никого не полюбил. Даже не пытался. Женщины в Африке были другие, но он смотрел на них и не видел ничего. Только иногда, глядя на закат над саванной, он вспоминал те пять часов на лавочке, и сердце его сжималось от непонятной боли, которая со временем стала почти сладкой.

А Лиззи тем временем жила свою жизнь. Она нашла богатого мужа, как и мечтала. Бизнесмен лет сорока, с машиной, с квартирой, с деньгами. Она вышла за него, родила ребенка и была уверена, что теперь все будет хорошо, что она наконец допрыгнула до той жизни, о которой всегда грезила. Но бизнесмен оказался не дурак. Через два года он понял, что за красивой оберткой ничего нет, что его жена не способна поддержать разговор, что ее мысли ограничены сплетнями и шопингом, и что ему с ней скучно до зубного скрежета. Он оставил ей квартиру, алименты и ушел к другой, более молодой и, наверное, такой же пустой. Лиззи осталась одна с ребенком. Пришлось идти работать. Красивую жизнь, о которой она мечтала, пришлось отложить на неопределенный срок. Она устроилась администратором в салон красоты, потом продавщицей в бутик, потом куда-то еще. Она надеялась, что встретит нового принца, но принцы почему-то перестали обращать на нее внимание.

Прошло пять лет. Иммануил в Аруше заканчивал свой третий роман. Он ездил на стареньком джипе, любил выезжать в саванну и сидеть там часами, слушая тишину. В тот день он тоже поехал, хотел побыть один, подумать о новой главе. На обратном пути, на грунтовой дороге, его джип занесло на камнях. Он потерял управление, машина перевернулась несколько раз и упала в овраг. Смерть была мгновенной, как говорят в таких случаях.

Никто в России не узнал об этом сразу. Борис и Григорий Львович получили извещение через месяц от знакомых Иммануила. Они прилетели в Танзанию, забрали его вещи, рукописи. Романы его так и не были изданы. Они лежали в столе, исписанные его аккуратным, мелким почерком, историями о любви, о потерях, о человеке, который искал себя и так и не нашел, или нашел, но уже в самом конце.

Он больше никогда никого не любил. Он просто жил и писал, пока дорога не оборвалась. А Лиззи, может быть, так и не узнала, что тот нищий студент с лавочки, которого она когда-то бросила, стал богатым адвокатом, уехал в Африку и писал романы до самой смерти. Да и узнала бы, вряд ли бы это что-то изменило в ее мире, полном чужих фраз и несбывшихся надежд.