Прощай. Переломный момент

—Здесь и сейчас, Себастьян. Ты должен сделать выбор. Семья. Или хлам!

Злость и ненависть охватили парня. Он сжал кулаки и поднял взгляд на отца.

—Меня зовут Глэм, – произнес он, и в этом простом имени, произнесенном с такой холодной решимостью, было больше вызова, чем в любом крике.

Сделав пару шагов назад, он развернулся и стал удаляться по дороге назад.

—Ты куда пошёл? Ну-ка, стоять! – выкрикнул отец, глядя в спину сына, но тот даже не подумал остановиться.

Он уверенно продолжал идти.

Изумление в смеси со злостью появились на лице мужчины, ведь раньше Себастьян никогда не ослушивался его.

—Я сказал стоять! – злость перебила всё, вырвавшись в крик, эхом разносясь по пустым улицам и сливаясь с шумом дождя.

Но младший блондин продолжал удаляться от дома, где прошло его, какое ни какое, но детство.

—Ах, вот как, Себастьян!? Ты выбрал хлам!? Ну тогда это больше не твой дом! Вернёшься – я тебя не пущу! Потому что ты выбрал хлам, грязный ты недоношенный червяк! Это не твой дом, а ты больше не мой сын!

Истерически выкрикивал мужчина, размахивая руками.

За его спиной, глядя на удаляющегося Себастьяна, стояла его сестра.

—Себастьян… – тихо прошептала она, но её шепот не был услышан.

Отец продолжал негодовать и орать на всю улицу:

—Потому что ты выбрал хлам! Жалкое ничтожество. Ты! Выбрал! ХЛАМ!

Себастьян уже прилично отошел от дома, когда последние слова отдались эхом в его голове.

Он остановился и поднял голову к небу, закрыв глаза.

Ливень падал на его волосы, щеки и шею, стекая по ним. Костюм из очень деликатной ткани уже насквозь промок и уже не выглядел так дорого.

***

Когда силуэт парня исчез вдали, разъяренный мужчина развернулся к дочери.

Она не успела что-то сказать, так как он вновь ударил ее с размаху по щеке.

Лидия пошатнулась, но удержалась на ногах.

—Ты! Продажная тварь! Я гордился тобой, а ты помогала этому ничтожеству! Ну ничего… В тебе мы точно исправим этот дефект.

—П-пап! Не надо! Прости! Он заставил меня!

—Да что ты говоришь?

Густов оттолкнул дочь, которая, спотыкаясь, отлетела к стене дома.

Его взгляд, полный ярости и разочарования, метался между опустевшей дорогой и испуганной дочерью.

Он не мог поверить, что Себастьян, его сын, его наследник, мог так поступить.

Выбрать этот… этот мусор. Этот жалкий, никчемный хлам, который, по его мнению, только и мог, что тянуть его семью вниз.

—Ты тоже мне не нужна, если ты такая же слабая, как он, – процедил Густав сквозь зубы, его голос был низким и угрожающим.

Он ненавидел слабость. Ненавидел тех, кто позволял эмоциям брать верх над разумом. Себастьян всегда был слишком мягким, слишком чувствительным.

А теперь еще и эта… эта предательница, его собственная дочь, пошла по его стопам.

—Но, пап… – попыталась возразить девушка, но Густав не дал ей договорить.

—Замолчи! Ты слышала, что я сказал. Ты – часть этой семьи. А значит, ты должна быть сильной. Ты должна понимать, что такое правильный выбор. А Себастьян… он сделал свой выбор. И теперь он будет жить с его последствиями. Один.

Он повернулся и, не глядя на дочь, вошел в дом, захлопнув за собой дверь с такой силой, что стекла в окнах задрожали.

Затем поспешно удалился, забрав с собой ключи.

Его шаги эхом отдавали ь в глубине дома, пока не он не скрылся за очередным поворотом.

Лидия осталась одна, в прихожей с закрытой дверью и с опухшей щекой.

Сейчас, даже если бы она хотела, то не ушла бы от сюда.

Отец, если его так можно назвать, унёс с собой последний шанс на спасение.

***

Поздний вечер окутал заводской район плотным, влажным покрывалом.

Дождь, начавшийся с мелкой мороси, теперь лил стеной, превращая улицы в мутные реки.

В этом царстве серости и сырости, словно мираж, появился юноша.

Его дорогой костюм, сшитый из очень деликатной ткани, теперь был насквозь пропитан водой.

Капли стекали по гладкой поверхности, искажая благородный цвет, а тяжелые складки ткани прилипли к стройному телу. В руке он сжимал скрипку, ее лакированный корпус тускло отражал редкие огни фонарей.

Юноша, с понурившей голову, брел по разбитому асфальту, минуя покосившиеся заборы и обшарпанные стены домов.

Каждый его шаг казался неуверенным, словно он не привык к такому окружению.

Любой случайный прохожий, если бы таковой осмелился выйти из укрытия, несомненно, подумал бы:

—"Мажор заблудился".

Или, может быть, он искал чего-то, чего здесь быть не могло?

В воздухе витал запах сырой земли, ржавчины и чего-то неуловимо горького, присущего бедным районам.

Юноша, казалось, не замечал этого, погруженный в свои мысли. Его светлые волосы, мокрые и слипшиеся, падали на лоб, скрывая глаза.

У особо смелого и отчаевшегося человека промелькнула бы мысль ограбить этого путник.

Но судьба, или, возможно, сам юноша, распорядились иначе.

У того, у кого были эти мысли не успел бы и шагу сделать, ведь юноша уже дошёл до своей цели.

Перед ним стоял небольшой, видавший виды трейлер.

Его краска облупилась, окна были грязными, но из щелей пробивался тусклый свет, намекая на жизнь внутри.

Юноша остановился.

Он глубоко вздохнул, собирая последние крупицы решимости. Он уже давно убедился, что звонок на двери трейлера давно не работает.

Оставалось только одно— постучать.

***

Глухой стук раздался из-за двери, словно эхо в пустом пространстве.

Внутри трейлера, в главной комнате, женщина, сидевшая в старом кресле, поморщилась.

А в соседней комнате, молодой человек, склонившийся над гитарой, цокнул языком и отложил инструмент.

—Кого там черти принесли то? – пробормотал он, поднимаясь.

Он прошел через главную комнату, где женщина продолжила спать, и распахнул дверь.

—Че надо?– вырвалось у шатена, его голос был резким и по обыкновению хриплым.

Но тут же он осёкся.

На пороге, под струями дождя, стоял Себастьян.

Его дорогой костюм, теперь мокрый и прилипший к телу, казался неуместным в этом месте.

—Господи, Глэм? Ты как тут вообще?– выдохнул Чес, его глаза расширились от удивления.

Но парень молчал.

Он стоял, мокрый и потерянный, с скрипкой в руке, и его молчание было красноречивее любых слов.

В его глазах, которые теперь были видны, читалась смесь отчаяния, решимости и чего-то еще, чего не мог понять даже Чес.

Ничего больше не спрашивая, Чес взял Глэма под руку и втащил в дом, после чего закрыл дверь и повёл парня через комнату к себе.

Глэм сидел на кровати в новой одежде, которую дал ему Чес. Да, она была слегка ему велика, зато сухая и тёплая. Шатен где-то нашёл пару пакетов с чаем и заварил их, подлив Глэму тёмную жидкость из мутной бутылки. Затем, сев рядом с другом и дав ему кружку, Чес уселся рядом:

— А теперь говори, что произошло?

Глэм отпил чай и тут же поморщился:

— Фу! Чес!? Ты где этот чай нашёл!? Что в нем?

— Хах, прости. Пришлось туда коньяк подмешать.

— Чего?!

— Тише ты! Мне не надо, чтобы ты заболел. Мне тебя и лечить-то нечем, а коньяк… Он согреет хорошо и вообще хорошая вещь!

Блондин вздохнул и сделал ещё пару больших глотков. Приятное тепло, смешанное с жжением, прошло по горлу и опустилось ниже. Стало действительно легче, и парень кое-как смог сказать:

— Мой отец… Он нашёл мой тайник. Макет… Твою пластинку… Всё… Он всё разрушил… Чес…

— Ешкин картошкин… — только и смог сказать Чес и положил руку на плечо парня. — И… Что теперь?

— Я… Я ушёл. Он сказал, что я могу и не возвращаться. Хах… Как будто бы кто-то в здравом уме туда вернётся. Да с таким психопатом даже жить никто не…

Глэм умолк и с испугом посмотрел на шатена:

— Чес… Там осталась Лидия. И мама… Маме я помочь не смогу, но Лид! Мы её должны достать оттуда!

— Глэм, ты с дуба рухнул? Как мы это должны сделать? Мне вообще кажется, что из всей вашей семейки только ты адекватный, а остальные… Даже не знаю, какое слово подобрать…

— Не надо ничего подбирать! Надо её спасти! Она ведь помогла мне сбежать на концерт днём! Он не простит её и… Чего хуже, начнётся то же самое, что и со мной…

Глэм посмотрел на свою руку. Бинты на ней уже пропитались кровью и теперь в них не было толку.

Чес проследил за взглядом друга и, увидев это, всё понял без слов.

До всего произошедшего он не раз обрабатывал руку друга, и поэтому всё необходимое у Чеснока имелось.

Парень встал и подошёл к столу.

Оставив там кружку и взяв бинты с перекисью, он присел около Глэма и стал по-новому бинтовать руку, приговаривая:

— Глэм, я всё понимаю, но это почти нереально. После того, как ты уходил по ночам, он её точно никуда не выпустит. Что ты представляешь?

— Я… Я не знаю… Надо подумать… — тихо прошептал Глэм. Первый алкоголь в его жизни и побег стали брать верх над ним, и он начал засыпать.

Чес, уже закончивший с рукой, заметил это и забрал у друга кружку и руки.

Глэм почти сразу рухнул на кровать и засопел. Чес хмыкнул и накрыл его одеялом.

— Ну да. Поспи, а там решим… Может, и спасём твою сестру, —

произнёс Чес и сел за стол.