Прощайте, Ваше Высочество

Любимому мужу.

Спорим: мне никогда не надоест

посвящать книги лучшему мужчине на свете?

Существуют люди тревожные, но способные жить обычной жизнью. Просто, есть у них такая акцентуация. Они более чувствительны к критике, нуждаются в эмоциональной поддержке, склонны избегать конфликтов и боятся быть отвергнутыми.

Но я не из их числа. У меня тревожное, что б его, расстройство. Да, самое настоящее, которое доктор с соответствующей специализацией подтвердил и, даже, лечение назначил. У меня всегда в сумочке противотревожные препараты лежат. И само их присутствие уже немного успокаивает, хотя это не имеет особого смысла. Ведь все знаю, что лекарство помогает, только, если его пьёшь, а не когда оно на полочке лежит. Но тут срабатывала какая-то фармакологическая магия.

Тревожное расстройство у меня сопровождалось бессонницей, головными болями напряжения, РПП и, как следствие проблемами с желудком. Про такие мелочи, как катастрофизация и перфекционизм, даже, говорить не стоит. Мелочи же, право слово.

Нет, сейчас я, можно сказать, в порядке. Мне уже двадцать один. Я работаю. Живу отдельно от своей нетрадиционной однополой семьи. Об этом, что не день, политики из телевизора орут, обещая нас от этого ужаса защитить. Да, только, у нас в провинции, традиционно, большая половина семей – именно такие: мама и бабушка. Иногда к ним присоединяется прабабушка, как в моём случае. И, вот совпадение, все их мужья свалили за хлебом ещё в начале отношений, оставив жену с маленьким ребенком на руках.

Я, даже, не знаю, что страшнее. Когда это женское царство воспитывает сыночку-корзиночку, в надежде, что наконец-то у них в семье появится мужчина, который никогда и никуда от них не уйдет. Или, когда эти три разновозрастные женщины воспитывают четвертую, программируя её на неудачи и одиночество. Ведь их таких прекрасных и замечательных бросили, а, значит, и эту девочку бросят. Обязательно, бросят. Потому что она, в отличие от них, недостаточно красивая, недостаточно умная, ленивая, безответственная. Список недостатков можно перечислять до бесконечности, потому что причинам для недовольства никогда не будет конца.

В этой девочке будет найдена тысяча изъянов, на которые с удовольствием будут указывать старшие. Но, даже, если зажмуриться и заткнуть уши, чтобы не слышать придирок, ничего не изменится. Женское многоголосье всё равно будет звучать в её голове: "Ты послушай. Кто тебе, кроме нас правду скажет? Мы же самые близкие. Мы же хотим, чтобы ты могла стать лучше. Кому ты такая нужна? Ну, за что мне такое наказание? Вот, у всех дети, как дети, а ты…"

Каждому ребенку требуется место, где он будет в безопасности, где можно расслабиться и, просто, отдохнуть.

Но у меня такого места не было.

Огромная социальная тревожность не давала найти его за пределами нашей квартиры.

А дома всегда были мама, бабушка и прабабушка, которые стремились сделать из меня копию себя, ежеминутно указывая на то, насколько я далека от данного идеала. У меня ничего не получалось с первого раза. Оценки были средними. Внешность ничем непримечательной. А характер, вообще, "в ту дурную отцовскую породу" пошел.

Они, словно бы хотели на моём месте видеть совершенно другую девочку, ничем на меня непохожую.

Отсутствие собственной комнаты, мы вчетвером жили в двушке: я с прабабушкой в одной комнате, а мама с бабушкой — в другой, сжимало моё личное пространство до размеров крошечной детской кровати. Хотя, даже там мне не давали покоя. Я, видите ли, не так сплю. Ворочаюсь сильно. Отчего кровать скрипит, а постельное бельё скручивается. Можно подумать, кто-то способен контролировать свои движения во сне? Это же противоречит человеческой природе! Но это родственницами воспринималось, как ещё одно доказательство моей плебейской натуры. Они же, как истинные аристократки спали спокойно, не создавая на постельном белье ни единой лишней складочки.

Наверное, я не сошла с ума и не вышла в окошко, а отделалась лишь генерализованный тревожным расстройством благодаря смартфону и книгам. Я забиралась с головой под одеяло, настраивала самую низкую яркость на экране и читала.

Конечно, мне, как любом подростку хотелось зависать в Ютубе. Но наушники в моей семье были под строжайшим запретом. А смотреть видео без звука — это такое себе удовольствие.

Конечно, мне и читать "всякую непотребную ерунду" было нельзя. Днём — потому что "Лучше бы уроками занялась — стыдно в дневник заглянуть". А ночью — потому что "Ночью надо спать, а если не хочешь спать, спать — садись за уроки. Как ты в мед поступишь с такими оценками?"

К слову, в мед я не хотела категорически. Но кто меня спрашивал? Им же виднее. Они же свои жизни прожили и мою прожить приготовились.

Я пряталась под одеялом и читала. Читала самые разные книги. Но ранобэ были моей любовью. Мне нравились всегда такие добрые и оптимистичные герои. Нравилась абсолютная безопасность сюжетов. Все прочитанные мною истории заканчивались одинаково хорошо. Чаще всего, свадьбой и уверением, что герои жили долго и счастливо.

Счастья мне в жизни, особенно, не хватало. Ему в моём распорядке дня с зубрёжкой, зубрёжкой и ещё раз зубрёжкой не было места. Как и друзьям. С мальчиками мне дружить запрещалось, потому что любови всякие крутить рано ещё, а дружбы между мальчиками и девочками быть не может. С девочками дружить было нельзя, потому что женской дружбы не бывает. И это я одна такая лапша, а другие девочки только и думают, как бы меня обмануть и подставить.

Если честно, у меня не было сил в открытую бороться с женщинами моей семьи или отстаивать свое право быть собой.

Потому что их было всегда трое, а я всегда одна.

Потому что это их дом, а ничего моего там нет. И, даже, мои трусы, которые я ношу мне не принадлежат.

И пока я живу в их доме, ем их еду и ношу их одежду, я должна... я столько всего была им должна...

Быть благодарной.

Слушать, когда со мной говорят,

Молчать, когда не спрашивают.

Делать, что мне сказали.

Носить, что дают.

Есть, что дают.

Последнее и вызвало у меня РПП. У меня комбо проблем с ЖКТ: гастрит, хронический панкреатит, и синдром раздражённого кишечника. Я, буквально, не могу есть жирное, острое и соленое. Жареное — отдельная боль. Маленький кусочек чего-то жареного и ближайшие несколько часов я проведу в маленькой комнатке, умирая от боли.

В нашем же доме жарилось всё, а подсолнечное масло покупалось в пятилитровых бутылях. И объяснение, что мне от этого плохо наталкивались на раздражённое от прабабушки, которая у нас готовила:

— Ой, какая фифа. Плохо ей. Не придумывай. От хороших продуктов плохо быть не может. Ешь, я тебе сказала!

Так каждый приём пищи превращался в жуткий стресс. Потому что это всегда была лотерея. Я никогда не знала от чего мне станет плохо сегодня. Поэтому старалась, вообще, не есть. Или есть, но только безопасные продукты. А это были хлеб, фрукты, сырые овощи и однопроцентный кефир. В каши прабабушка обязательно добавляла какое-то невообразимое количество сливочного масла.

Короче, в восемнадцать лет, когда я сбежала от своей семьи, весила сорок килограмм и едва носила ноги. Мне говорили, что ноги я уже через месяц протяну потому что такая дохлая неумёха не сможет жить одна.

Сбежала я по той простой причине, что моя семья подала за меня документы в мед, несмотря на моё нежелание туда идти. За меня взяли целевое. И обрадовали, что как только я закончу учиться, буду работать терапевтом в нашей городской поликлинике. За меня, даже, будущую специальность выбрали.

А я не хотела работать терапевтом.

Я не хотела работать с людьми, озверевшими и от многочасового сидения в очереди.

Я боюсь крови.

Я боюсь уколов.

Я боюсь врачей.

Я ненавижу больницы.

У меня от одного только больничного запаха голова кружится и в глазах темнеет.

Но моя семья сказала, что, если мне что-то не нравится, я могу собирать вещички и прямо сейчас отправляться на все четыре стороны.

Наверное, я бы, как всегда, сдалась под их давлением, если бы не моя одноклассница и соседка по парте Маська.

На самом деле звали её Магдалена, но это имя она не выносила, предпочитая детское прозвище.

Подруга звала поехать с ней на море. Её тетя там держала кафе и ей нужны были официантки. Официально их не оформляли, жили девочки в летней пристройке типа "ну, не совсем это и сарай" возле хозяйского дома. Но платили хорошо. И чаевые не отбирали.

Мася уже два лета там подрабатывала.

Я собрала одежду. Всю, что влезла в хозяйственную клетчатую сумку. Попросила Маську купить мне билет, пообещав вернуть деньги с первой же зарплаты. И отправилась в свою новую жизнь.

Маськина тетка — Мирима Георгиевна оказалась женщиной строгой, но какой-то человечной что ли. Она посмотрела на то, как я на завтрак, обед и ужин ем отварной рис и свежие огурцы, спросила, что это за диета такая. Я честно всё рассказала, удивив её тем, что врачи ничего не говорят о моей деликатной проблеме, так как к врачам меня никто и никогда не водил. Точнее, бабушка мне предлагала пойти, но так хитро, чтобы я не согласилась. Она рассказывала, что, если мы к гастроэнтерологу пойдём, то придётся "лампочку" глотать. А может, и не один раз. Что, скорее всего, в больницу положат и уколы колоть будут. Да, только, всё равно, ничего не вылечат. Потому что врачи в нашей больнице плохие. Конечно, при таком раскладе я сначала идти никуда не хотела. А потом, когда всё стало, совсем уж, плохо, и я подумала, что не так и страшна "лампочка" с больницей, начался одиннадцатый класс. Подготовка к экзаменам и всё такое. Мне напомнили, что лечение предлагали. Я сама отказывалась. Сейчас же, мне никто не позволит от подготовки к ЕГЭ отлынивать. А потом мама решила меня смотивировать, сказав, что, когда я на врача отучусь, то смогу сама себя вылечить.

У меня же зрело подозрение, что я загнусь значительно раньше, чем смогу отучиться в меде.

На следующий день после разговора с Миримой Георгиевной, мне вручили баночку микроферментов и взяли обещание, как только я вернусь к цивилизации, бегом побегу к гастроэнтерологу.

Я побежала.

Гастроскопия, конечно, процедура малоприятная, но не такая уж и страшная, как её мне рисовали. Назначили лекарства. А через четыре месяца мне пришлось полностью обновить свой гардероб. Потому что я на целых два размера поправилась и гордо теперь ношу свой сорок четвертый. А вешу при этом, целых пятьдесят килограмм. У меня, даже, анемии, целый год нет. А когда с кровати встаю, голова не кружится. Да, такого со мной с детского сада не было.

После летней моей подработки я, перебралась городок побольше. Там теперь Маська училась. Поработала сначала в пункте выдачи товаров. Потом уборщицей на фудкорте в торговом центре. Тем временем отучилась на курсах по наращиванию ногтей. Конечно, было тяжело. Но, как оказалось, если убрать из своей жизни балласт трёх злобных стерв, которые каждый день обливают тебя презрением, всё становится возможным.

Если человеку много лет с утра до ночи твердить, что он — совершеннейшее ничтожество, у кого угодно руки опустятся. Но сейчас-то мне никто ничего подобного не говорил.

Женщины моей семьи в едином порыве решили подвергнуть меня остракизму. Ибо "сама, поджав хвост прибежит, когда поймёт, что без нас ни на что не способна".

Время шло. Я не бежала. Более того, стала выглядеть лучше. Из анатомического пособия, как называла меня мой гастроэнтеролог, превратившись в, практически, здорового человека.

Вот последнего, как я понимаю, мама, бабушка и прабабушка вынести и не смогли. Купили билет на поезд и полным составом приехали меня "проведать". Чтобы, ну, разумеется, обесценить всё, чего мне удалось добиться и открыть глаза на моё же жалкое существование.

И оказалось, что работа у меня позорная. Что в чужих ногтях ковыряться — это хуже, чем на панель пойти.

И выгляжу я плохо. Была я стройной красавицей, а сейчас — потасканная жируха. Конечно-конечно. Вес в пятьдесят три килограмма при росте в сто шестьдесят пять сантиметров— это, да... самое, что ни на есть ожирение. Ага. Третьей степени.

И живу я в бомжатнике.

И сопьюсь-снаркоманюсь. Потому что раньше они меня от этого удерживали, а сейчас-то некому.

И одежда у меня — уродливая. Сразу понятно, кто выбирал. Ведь такое убожество мог купить только человек, совершенно, лишенный вкуса.