Просто оближи

— Просто оближи, — проговорила белокурая девушка. А затем — и впрямь на пару секунд засунула в рот кончик кисточки, что была перепачкана зеленой светящейся краской, — видишь, все просто! Кисточка быстро лохматится и если ее не облизывать, то не получится красиво выводить цифры.

— И часто нужно облизывать кисточку? — спросила скривившись Мэй, словно ей прямиком под нос подсунули недозрелый лимон.

— Ну… Не знаю… После каждой цифры наверное, — задумчиво проговорила белокурая девушка, — но краска даже по-своему вкусная! И потом — совершенно безвредная! Начальство же не будет нам врать!

— Да и к тому же: радий ужасно полезен! — поддакнувший ей женщина постарше, — видели, даже воду радиевую уже во всю продают! Да ещё и втридорога! А мы тут забесплатно обогащаем им свой организм!

— Ну не знаю…, — все так же продолжая морщиться, протянула Мэй, — как-то это негигиенично…

— Зато за одни часы платят целое пенни! — проговорила Энни, с восторгом разглядывая уже готовые циферблаты. И правда, как красиво написаны цифры! И мало того — ещё и светятся в темноте!

— Именно! А в день в среднем удается расписать около двухсот пятидесяти циферблатов! Это же целых два с половиной доллара! Хорошие деньги! И работа совершенно не пыльная!

И в самом деле! После стройки работа на часовом заводе показалась Энни истинным раем! А краска на вкус пусть и была специфичной, но — и по-своему приятной. Энни быстренько навострилась выводить тонкие и изящные цифры, а вот у Мэй дела шли не очень. Она — вот же глупышка! — принципиально отказывалась брать кисточку в рот! Все пыталась распрямить растрепавшиеся ворсинки пальцами или же мокрой тряпочкой. Однако кисточка все также продолжала пушиться. Так что цифры у Мэй получались ужасно толстыми и невероятно кривыми. Неудивительно, что ее вскоре уводили! Да, Мэй смогла после устроиться официанткой, но работа там была тяжелей на порядок, а платили — в разы меньше.

У Энни, напротив, все шло просто прекрасно! На заработанные деньжата она смогла неплохо так приодеться и — даже начать встречаться со славным парнем по имени Джон! Сколько раз она приходила на свидание с сияющими зеленым светом губами! Или ногтями! «Моя радиевая богиня» — обыкновенно так величал ее Джон, прежде чем наброситься со страстными поцелуями.

И все бы ничего, только десны ни с того ни с сего вдруг стали кровоточить. Цинга — уверенно сказал тогда врач и прописал ей есть побольше свежих фруктов и овощей. Особенно — апельсинов. Однако — лучше не становилось. И вскоре привкус крови во рту стал для Энни чем-то совершенно привычным. Как — и привкус краски.

Днём работа на заводе, вечером — безумные танцы. И — разумеется страстные ночи с ее возлюбленным Джоном. Не удивительно, что Энни начала уставать. Даже подъем по лестнице на третий этаж, где они с Джоном арендовали небольшую квартирку, стал даваться Энни с трудом. Да и цикл то и дело сбивался: уже ни раз она подозревала беременность! Боялась — и жаждала этого! Все думала — как же отреагирует ее Джон на столь дивную новость?! Разумеется, возьмёт ее в законные жены! Как же иначе?! Однако — месячные вновь наступали, обильные и ужасно болезненные. Какими прежде никогда не бывали…

Энни забила тревогу, когда у нее ни с того ни с сего выпал зуб. Да ещё и на самом видном месте – второй резец снизу. Она долго с ужасом разглядывала образовавшуюся на его месте дыру. А затем, прихватив с собой выпавший зуб, помчалась к дантисту.

— Вижу, десны опухли и сильно кровоточат. Да и остальные зубы шатаются. Овощи и фрукты едите? — спросил дантист, закончив осмотр, — уж очень на цингу смахивает.

— Два апельсина в день. Бывает и три, — ответила ему Энни, — вы сможете вернуть зуб на место?

— Сначала надо сделать рентген. А после — посмотрим…

Он долго разглядывал готовый снимок, то и дело покачивая головой, прежде чем вынести свой вердикт:

— Не знаю, что и сказать. Костная ткань сильно истощена. Обычно такое бывает у очень пожилых пациентов… В вашем же случае… Могу лишь посоветовать пройти полный медицинский осмотр. Может кто из моих коллег и сможет отыскать причину столь странного состояния…

И Энни, изо всех сил сражаясь с тревогой, что с каждым днём захлестывала ее все сильней и сильней, пошла по врачам. Никто так и не мог отыскать корень ее проблемы. А зубы… Зубы с каждым днём все сильнее шатались и продолжали выпадать. Она больше не улыбалась, то и дело прикрывала ладонью рот, когда говорила или же ела. Да и Джон уже не лез к ней с поцелуями как прежде. Ведь однажды после порыва страсти он и вовсе обнаружил у себя во рту ее выпавший зуб. С каждым днём Джон становился все холодней и холодней к своей некогда обожаемой Энни. А как-то вечером — и вовсе выставил ее за порог.

— Что это?! Что это такое?! — кричал он, тряся прям перед ее лицом скомканным листком медицинского заключения, — что?! Сама какую-то дрянь невесть где подхватила и меня заразить хочешь?! Шлюха! Проваливай отсюда! И чтобы я больше тебя не видел!

Энни так и не смогла ему объяснить, что венерическую болезнь ей поставили по ошибке. Она же ни с кем и никогда кроме Джона и не спала! Но — Джон захлопнул дверь, так и не дав ей и слова сказать в свое оправдание. Потому, прихватив чемодан, Энни возвратилась к Мэй, с которой прежде и жила в одной комнате.

— Господи! Энни! Что же с тобой приключилось?! — личико Мэй исказилось от ужаса, стоило ей лишь увидать подругу, — ты заболела?! И что это на твоем подбородке?

И в самом деле, совсем недавно на подбородке Энни появилась странная бородавка, что с каждым днём становилась все больше и больше. Твердая, болезненная, с кровоточащей язвочкой — она и послужила причиной того самого врачебного заключения, что столь сильно взбесило ее дорогого Джона…

С каждым днём Энни все сложнее было ходить на работу. И — с каждым днём она расписывала всем меньше часов. Зубов во рту практически не осталось, да и волосы начали лезть клочьями. У нее начались носовые кровотечения, которые продолжались часами, кровь непрестанно текла теперь и из влагалища, к тому же Энни постоянно тошнило и то и дело рвало. Тоже — с кровью. А бородавка — уже закрывала собой почти весь подбородок, знатно обезображивая ее некогда прекрасное личико. И все же… Все же именно работа на часовом заводе помогала ей хоть немного отвлечься от тягостных мыслей. Энни машинально облизывала кончик кисточки, окончательно сроднившись со странноватым привкусом краски и крови во рту, уже полностью лишенном зубов, и все продолжала выводить цифру за цифрой. Цифру за цифрой… Пока однажды утром попросту не смогла подняться с постели…

Она все угасала — а странная бородавка все продолжала расти. Теперь она ещё и болела — горячая, твердая, размером с мужской кулак. И — намертво спаянная с нижней челюстью Энни. Никак но отрежешь…

— Саркома, — качали головой врачи, — да ещё и такая агрессивная форма! Тут уже ничего нельзя сделать.

В последние месяцы своей жизни Энни так ни разу и не осмелилась посмотреть в зеркало. Лишь, безмолвно рыдая, порой ощупывала свое изуродованное лицо. Опухоль уже была размером в голову младенца и все продолжала и продолжала расти, истощая и отравляя ее и так изможденное тело. Энни практически не могла есть — исковерканная беззубая челюсть не позволяла ей нормально жевать и глотать. Да и желудок был не в состоянии более удерживать пищу. Ее то и дело бросало то в жар, то в холод, а кости нещадно ломило, словно у древней старухи. Боль, что подобно приливу то наступала, то понемногу откатывала под действием морфия, стала теперь ее верной подругой. А в голове назойливо вертелась все одна и та же мысль: «За что? За что ей все эти мучения? В чем же она провинилась пред Богом?»

— Краска! Все дело в краске! — Мэй словно ветер влетела в палату, где доживала свои последние дни Энни, — это происходит по всей стране! Девушки, что работают на часовых заводах, то и дело умирают от странных болезней! У них выпадают зубы, ломаются кости, образуются страшные опухоли на теле! Это все радий! Оказывается — он ядовит!

Энни лишь что-то невнятно промычала в ответ — она уже не могла говорить. И более того — даже не могла закрыть рот, из которого непрерывной зловонной струйкой стекала слюна в перемешку с кровью и гноем. Да и морфий знатно спутывал ее мысли — чему она впрочем была несказанно рада. И все же… Все же каким-то неведомым чудом Энни смогла услыхать, то, что сказала ей Мэй.

«Мне и впрямь не стоило облизывать кисточку», – подумала она напоследок, прежде чем окончательно провалиться в спасительное забытье…

Рассказ основан на истории “радиевых девушек”. Среди них и в самом нашлись и те, кто отказался облизывать кисточку с радиоактивной краской и были за это уволены: Мэй Кин (дожила до 108 лет) и Мэйбл Мэй Уильямс (прожила 104 года).

Берегите себя! И в первую очередь думайте о своем здоровье!