Просто работа

— История человечества цинична, — изрек дракон, расправляя перья и вычищая длинным загнутым клювом чешуйки на груди.

Ни разу Сашка еще не видел чешуйчато-перьевых драконов, а ведь он много где побывал. Дракон был, вне сомнения, красив и цветаст (видимо, мимикрировал под здешнюю природу, изобилующую всеми цветами и их оттенками), пусть и напоминал чем-то — возможно, выражением взгляда — переевшего удава. Этакий осоловелый, ленивый, но хищный и мощный. Вот надоест ему разговаривать или проголодается — и все.

— Циклична, — поправил Сашка. Потому что молчать или тупо кивать, сидя перед драконом на сильно выдающейся над пропастью ветке дерева, тактика в корне неверная. С драконами необходимо говорить, не соглашаться, спорить, рассказывать ему всякие истории, хоть анекдоты травить и частушки петь. Пока говоришь — собеседник и разумен хотя бы в меру. Как только умолк — медленно, но верно начинаешь обращаться в еду.

За разговорами ни о чем по внутренним часам Сашки они провели уже двое суток. Пусть смену дня и ночи он пока не застал ни разу, но устал почти невыносимо и начал ловить себя на попытках клевать носом.

— Ты так считаешь лишь потому, что привык верить всяческим пустобрехам, называющимся философами, на слово, — заявил дракон со снисхождением в голосе. — Проживи ты… а хотя бы лет тысячу, неминуемо отнес бы очень многие истины своего мира к шелухе. Впрочем… — взгляд дракона внезапно стал острым, цепляющим, как рыболовный крючок (Сашка однажды на рыбалке, самого себя поймал за палец… УУУ!.. врагу не пожелаешь таких ощущений), — такое долгожительство ты без посторонней помощи точно не осилишь.

— Я как-то и не слишком жажду, — признался Сашка, причем абсолютно искренне.

— Полагаешь, очередное перерождение лучше долгой, очень до-о-олгой жизни?

— В теле старика, у которого все болит и разваливается? — Сашка скривился. — Нет, спасибо, обойдусь.

— Ну-ну, — хмыкнул дракон и, растопырив переднюю лапу, принялся вылизывать между загнутых когтей длинным раздвоенным языком нежно-розового цвета.

«Ну совсем как большой кот», — подумал Сашка.

— Кот? — прочел его мысли дракон, почесав спинной гребень. — Хм…

Попридержать бы вышедшее из-под контроля воображение, тем более мысли, направленные на него, дракон прекрасно слышал, однако Сашку уже посетил донельзя глупый вопрос: «А язык, интересно, шершавый?»

Тотчас влажное и скользкое, с мятным запахом, шлепнуло его по макушке. От неожиданности Сашка дернулся, деревце покачнулось, едва не скинув его в пропасть, только и помогло, что отчаянно взмахнуть руками, восстанавливая равновесие.

— Н-да… — протянул дракон, внимательно наблюдая за тем, как Сашка хватается за грудь и пытается восстановить дыхание. — Ты такими темпами… — и резко умолк, сощурившись.

— Что? Инфаркт обеспечен? — прошептал Сашка, отдуваясь.

Дракон зевнул, продемонстрировав несколько рядов — любой мегалодон обзавидуется — острых треугольных зубов.

Ох, сдавалось Сашке, что такими темпами он и до инфаркта может не дотянуть.

Дракон с хлопком захлопнул пасть, вновь резанул взглядом и вдруг совсем другим (не сказочно-тягучим, а вполне современным) тоном, который Сашка мог назвать деловым или даже офисным, спросил:

— Чего же тебе понадобилось в моем измерении, человек?

После стольких часов пустой говорильни самый главный вопрос все-таки прозвучал!

Сашка аж взбодрился, пусть ненадолго. Усталость брала свое, давила на плечи, требуя пригнуться, чуть ли не лечь на ветку. Вот только… А не пошла бы к черту или еще дальше эта усталость! Пришло время говорить четко, ясно, прямо и одну только правду. С тех пор, как начал ходить по измерениям, мирам или как там оно называлось (Сашка не был силен в терминологии, оставляя данную сферу изысканий Николаю Петровичу) он зарекся врать кому бы то ни было. А уж дракона не стоило кормить даже полуправдой.

— Источник нужен. Жизы, — признался Сашка.

— Людям он бесполезен, — отмахнулся краешком крыла дракон, создав в воздухе немалую турбулентность.

— Я зна-на-а-ю, — вцепившись в ветку, которая снова начала раскачиваться, прокаркал Сашка.

Дракон придержал деревце кончиком хвоста, чтобы, чего доброго, не закинуло седока далеко-далеко.

— Мне не для человека, а для растения, — скороговоркой проговорил Сашка.

— Растения? — брови (а у этого экземпляра имелись просто шикарнейшие бровищи: шелковые, сине-зеленые, длинной метра два) дракона взметнулись вверх. — Это что же за чудо такое?

Само собой, мудреное индийское прозвание растущего на склоне какой-то там горы и цветущего раз в двенадцать лет куста Сашка в жизни не запомнил бы. Однако он очень старательно представил незамысловатый фиолетовый цветочек, лично ему напомнивший шиповник. Если, конечно, инет не соврал и не подсунул нечто другое, а то и вовсе продукцию нейросетей.

— Редкий высокогорный цветущий куст из Индии, ну… это местность такая в моем мире, считается самым редко цветущим цветком на Земле… в смысле, в моем измерении.

— О… — оценил дракон. — Ты миры и измерения путаешь. Какая прелесть!

Сашка на провокацию не поддался, а то еще нарвется на лекцию об устройстве Вселенной, и продолжил говорить по существу:

— Честно признаюсь, сам не в курсе, где Катя откопала этот куст. Я хоть и притаскивал ей всякие редкости, но точно не его.

Дракон зевнул:

— Какая разница? Некоторые создания находят друг друга самыми немыслимыми образами.

«Способами», — мог бы поправить Сашка, но вовремя прикусил язык.

— Что? Жаждет, чтобы расцвел? — дракон прищурился очень хитро.

— Есть такое.

— А подождать? — пустив колечко сиреневого дыма из правой ноздри, спросил дракон. — Кишка тонка?

— Катя говорила: продавец божился, что время цветения наступит вот-вот. Однако прошло сначала полтора месяца, затем полгода, год, два…

— Торговцы, — дракон пренебрежительно фыркнул. — Они соврут — возьмут недорого.

Сашка вздохнул. Он и сам подозревал такое. Но при этом не раз убеждался: Катя всегда знала, когда тот или иной ее «питомец» должен зацвести. С кустом только никак не выходило, хотя, по ее словам, действительно «хотел» зацвести.

— А тебе какова печаль? — поинтересовался дракон.

— Не люблю, когда грустит.

Будучи на месте дракона, Сашка самого бы себя спросил: «И только?» И сам же себе-дракону ответил: «Именно так». Потому что было это чистой правдой. Как не сумел Сашка однажды пройти мимо грустной, сосредоточенно обдумывавшей что-то рыжей девчонки, так не может и теперь. Хотя и школу оба закончили, и в вузы поступили и тоже закончили, и успели вляпаться ни в один роман отдельно друг от друга, которые благополучно разорвали. Их дружба продолжалась, невзирая ни на что, не утихала ни на месяц. У Кати был маленький цветочный магазинчик, в котором продавали только цветы в горшках (срезанные и потому убитые она не терпела), и огромная оранжерея, куда даже водили экскурсии, так много в ней имелось редкостей. Некоторые растения, казалось, ну никак не могли цвести в их условиях средней полосы, а у Кати цвели. Какие-то попадали к ней в таком состоянии, что проще было бы выбросить, а Катя выхаживала. С одной только… блин… вот же хитрое название…

— Неелакуринджи, — сказал дракон, но погрузившийся в мысли-воспоминания, а может все-таки и дрему Сашка, не сразу заметил, а переспрашивать не решился.

С растением с хитрым названием ничего не выходило, чего бы Катя ни делала, какие условия для него ни создавала. И тогда Сашка решил совершить чудо. Не из тех, обыденных, которые ничего кроме денег не стоили, а самое настоящее: отправиться в другое измерение за волшебной водой. Можно сказать, живой водой, амброзией, но только для растений. Тем более, он знал, как именно такое провернуть.

О жизе рассказал Сашке его наставник и напарник несколько лет назад, а он и запомнил. Ну, в книжках еще покопался: надо же было узнать, куда идти. Вот только в книгах этих ни слова о хранителе источника не имелось. Потому Сашка уехавшего из города напарника дожидаться не стал. Обычно-то они вместе работали: Сашка шагал в… путь, а Николай Петрович страховал и мог в любой момент вернуть обратно. Так они перетаскали из соседних измерений много чего волшебного. Сашке хватило и безбедную жизнь родителям устроить, и себе квартиру купить, и Кате редкие растения дарить иногда. Николай Петрович в основном книги покупал, рассказывал много интересного. Вот только привлекать его к «личному Сашкиному делу» показалось неправильным. В конце концов, добыча воды — универсального оживителя… оживлятора… цветатора, упрощенно жизы — именно Сашкина блажь, чистая благотворительность и подарок хорошей девушке: не возлюбленной, прекрасному другу, что несомненно важнее всякой отношенческой ерунды. Вот он и пошел один… а тут дракон… пернато-ящерообразный разумный со своей философией и любовью коверкать фразы.

— Любишь ее? — спросил дракон неожиданно.

— Нет, — выпалил Сашка раньше, чем успел поразмыслить над ответом и…

Полетел в пропасть.

***

— Татьяна Григорьевна!.. — разносилось по коридору школы.

Не то, чтобы голос был излишне-писклявым, неприятным, пронзительным. Зовущая учительницу рыжая девчонка с озорными веснушками возле носа на монстра точно не походила. Однако женщина ускорила шаг и постаралась не оглядываться.

— Ну… Татьяна Григорьев-на…

Маленькое чудовище догнало учительницу на третьем этаже в двадцати шагах от спасительной учительской.

— Белова, чего тебе? — стараясь не выдать раздражения, спросила учительница.

— Цветок из класса забрать, — маленькое чудовище приветливо улыбнулось и выпалило: — Алоэ-ферокс.

— Катя, — с тяжким вздохом, в котором отразились все двадцать лет стажа заслуженного педагога России, проговорила учительница, — я ведь говорила, что не имею права раздавать имущество школы направо и налево. И неважно, что цветы, передали нам родители учеников. Шторы на окна тоже родительский комитет покупал, к слову, но их же никто не утаскивает.

— Я не претендую на шторы, — нисколько не смутилась девчонка, — а Алоеэ-ферокс погибнет, если его так оставить.

— Ну, это ты загнула, много ли надо кактусу?

— Алоэ-ферокс — вечнозелёное лилейное суккулентное растение, а не кактус, — блеснула девчонка знаниями, вероятно, почерпнутыми из интернета. — И в нашем классе оно никогда не зацветет, скорее загнется! Неужели, вам его не жалко, Татьяна Григорьевна?

«Манипуляция стара как мир», — с тяжким вздохом подумала учительница.

Манипуляций она терпеть не могла, тем более, из-за какой-то сущей ерунды и нелепицы. Она поняла бы, вздумай Катя Белова отпрашиваться у нее с последнего урока. Или канючила из-за спорной оценки в четверти. Или… да бог бы с ней, оценку за сочинение оспаривала (спорящих учеников Татьяна Григорьевна не любила, прекрасно понимая, что литература — не математика, в ней нет однозначно правильных мнений и точек зрения). Но выпрашивать нисколько не красивый — была бы хоть роза или хризантема какая — недолилейник и недокактус колючий, с точки зрения учительницы был явный перебор.

Однако ведь и прямо отказывать нельзя: много ли сейчас детей, которые чем-то увлекаются по-настоящему, а не из-под палки экзальтированных родителей, считающих будто в свое время им самим не додали. Такие родители впихивали в своих чад всякие кружки, языковые, танцевальные, музыкальные и прочие курсы, начиная чуть ли не с пеленок. Уже классу к пятому у большинства таких детей напрочь атрофировалось любопытство и жажда знаний. Бедные, они хотели тупо залипать в гаджеты и чтобы их никто не трогал. За свой немалый стаж Татьяна Григорьевна повидала таких «перенасыщенных». Лучше уж зацикленные, как Катя Белова, честное слово.

И все-таки уступать не хотелось.

— Если Валентин Моисеевич разрешит, отдам, — заявила учительница. — И это мое последнее слово.

Учительница прошла мимо нахмурившейся Кати и юркнула в учительскую раньше, чем маленькое чудовище сумело возразить. Хотелось бы прибавить «с высоко поднятой головой», «со злорадством» или «с удовлетворением», но на самом деле с грызущей совестью. Татьяна Григорьевна вовсе не являлась плохим человеком. Но, видимо, не была и хорошим, поскольку к сорока годам так и не научилась уступать, когда кто-то очень просил. Причем, чем сильнее производилось давление, тем яростнее с ее стороны становилось сопротивление. Оттого и с мужем она развелась: понимала, что неправа, но через себя не переступила. Говорят, у многих преподавателей литературы такие проблемы: слишком много классики прочли в свое время, вот и начинают мыслить словно герои русской литературы, создающие проблемы для себя и окружающих, по сути, на пустом месте.

Катя ухода учительницы не заметила: она слишком сильно задумалась. Думала она всю оставшуюся перемену и последующие уроки, отчего схлопотала пару по физике. Думала и после уроков, присев на ржавые качели, торчащие напротив парадного входа в школу еще с советских времен.

«Странно, что их еще не демонтировали, — мельком подумала Катя, —ах да… на это ведь нужны средства».

Валентин Моисеевич Горский, несмотря на, как говаривал папа, анекдотичность собственного имени (Катя не считала имя директора школы смешным, но папе виднее), носил прозвище Горыныч. Не то, чтобы он был скор на расправу, но грозен — точно. А еще, как и любой порядочный дракон, охранял свои сокровища. Слышала Катя (случайно) как математичка жаловалась биологичке: директор решил оштрафовать ее за перерасход мела. Абсурд! Мел ведь копейки стоит, даже учитывая вечно растущие цены. И ведь… ежу ясно, что учитель математики тратит его в разы больше, чем… тот же учитель литературы или вообще физкультуры. Первый всякое на доске записывает, когда как другим достаточно просто сказать. А если Валентину Моисеевичу так жалко мела, мог бы уже маркерные доски для школы выбить. Хотя… это Катя загнула, конечно. Особенно учитывая на каких ржавых качелях сидит и, что попа у нее скоро совсем замерзнет.

— Ты чего здесь? — спросил Сашка Сорокин. — Машину ждешь?

Катя и не заметила, как он подошел: настолько была погружена внутрь себя.

— Смысл? — она кивнула на длинный дом рядом со школой. — Мне идти три минуты.

— Повезло, — оценил Сашка, но не отстал: — Так чего случилось-то?

— Вот… думаю… — Катя вздохнула и повела не на шутку замерзшими плечами. — Литераторша цветок не отдает. К Горынычу посылает. Как думаешь, если вечером пробраться на территорию — я знаю где — по идее, можно забраться на крышу над входом по… вон тому старому клену. А по ней добраться до окна кабинета литературы. У нас решетки только на окнах класса информатики…

— Можно подумать, старье, которое стоит вместо нормальных компов, кому-нибудь нужно кроме музейных работников, — фыркнул Сашка. — И как ты откроешь окно со стороны улицы?

— Легко! — огрызнулась Катя. — Если накануне приоткрою его со стороны класса.

Сашка некоторое время ей не докучал, пусть и не уходил, и временами бросал заинтересованные взгляды.

— Не выйдет, — наконец, с уверенностью заявил он. — Горыныч же камеры наставил по всей школе.

— Слухи, — отмахнулась Катя. — Горыныч — тот еще жмот.

— Вот именно! Потому на камеры и не поскупился. Во-первых, любит подглядывать, а во-вторых, учителям постоянно кто-то что-то дарит: на первое сентября, день учителя, дни рождений-именин-личные даты, новый год, восьмое марта и так далее. И не всегда подарки ограничиваются тремя зачуханными гвоздичками и коробкой дешевых конфет. Короче, на все посущественнее Горыныч накладывает лапу и берет свой процент. Он ведь, по сути, дозволяет сотрудникам зарабатывать окромя официальной зарплаты.

— Вполне в его духе. У него же снега зимой не допросишься… — Катя вздохнула. — Не говоря уж…

И снова перевела взгляд на окна кабинета литературы.

— Спалишься, — предрек Сашка. — Даже если нет там камер, пока по крыше лезть станешь, столько шума наделаешь — все сторожа сбегутся, доказывай потом, что за цветком дурацким полезла, а не за контрухой, например. Чего за цветок-то хоть?

— Алоэ-ферокс, — снова вздохнув, произнесла Катя.

Сашка вычленил первое слово и уставился на нее, словно на полоумную.

— Да этого добра в каждом… Я ж думал, что редкое.

— А он и редкий! — воскликнула Катя. — У нас в основном встречается алоэ-вера. А это… высокое одностебельное алоэ, которое может достигать трех метров в высоту. Его листья толстые и мясистые, расположены в розетках и имеют красновато-коричневые шипы по краям с более мелкими шипами на верхней и нижней поверхностях... и…

— Стоп! — Сашка поднял руки. — Ты доклад по биологии делала, что ли? Откуда такие познания?

Катя отвернулась.

— Интересно.

— Ну… разве только, — Сашка тоже посмотрел на окна школы и предложил: — А давай я по интернету закажу ферокс этот?

— Мне не нужен цветок из инет-магазина, — буркнула Катя. — Мне нужен наш — конкретный. Он здесь погибнет и никогда не зацветет.

— Разве алоэ цветет?

— Еще как! — Катя всплеснула руками, качели препротивно заскрипели. — Цветки однородного оранжевого или красного цвета, возвышаются над листьями на высоту до метра и собраны в многоветвистые соцветия…

— Стоп! — прикрикнул Сашка, иначе эту ходячую энциклопедию было не остановить. — Вот мне эта информация зачем? Зачем тебе в доме такой огромный алоэ, спрашивать не буду. Наверное, места в комнате навалом.

Катя промолчала. Обитала она в комнатенке три на четыре метра, почти уже на треть заставленной горшками с разнообразной растительностью. Но это же не повод отказываться от еще одного цветка?

— И еще вопрос: ты эта… зоошизница, что ли? Рвешься спасать, только не кошечек-собачек, а растения?

— Я просто люблю растения, — сказала Катя, поднявшись с качелей. Ноги совсем затекли, а потому движение наверняка вышло неуклюжим.

— Ясно, — сказал Сашка, хотя ему ни ясно, ни понятно не было.

Он решил добыть это несчастное алоэ во что бы то ни стало. Вот бывает такое: вдруг захотелось помочь. И все. Пусть и не знал каким таким образом уломает Горыныча. Красть — точно не собирался (даже если никто не хватится пропажи и даже не заметит ее).

Проблема уламывания Горыныча встала в число первостепенных, когда он расстался с Катей возле ее подъезда и направился домой. Просто-таки засела — не вытряхнешь. И ведь особого дела до этой девчонки Сашке не имелось, она ему даже чуточку не нравилась: рыжая, конопатая, нескладная. До первых красавиц класса она не дотягивала от слова совершенно. Еще и с придурью: ну кто, в самом деле, станет переживать из-за судьбы какого-то цветка, тем более не сказать, чтобы очень красивого.

Зоошизиков — не путать с нормальными зоозащитниками, — которые были готовы защищать самую злобную и агрессивную псину, но спокойно бы, если не со злорадством, прошли мимо упавшей на обледенелой дорожке старушки, Сашка презирал. Поскольку прятали они за своей якобы добротой к животным самую настоящую ненависть к людям. Но Катя точно таковой не являлась. Пока шли через двор, со всеми здоровалась и даже вечно недовольно бурчащие бабки у подъезда ей улыбались. Причем не наигранно, действительно приветливо. Приветливости этой и Сашке перепало: когда он спросил, в какой квартире живет Катя, ответили и даже не заподозрили в чем-нибудь предосудительном, лишь бдительно поинтересовались: «чего, мол, спрашиваешь».

Сашка юлить не стал, честно признался, что сюрприз сделать хочет: цветок подарить. На что получил ценную информацию: Катя срезанные цветы жалеет и, соответственно, не любит подобных знаков внимания.

— А я в горшке подарю, — вырвалось у Сашки, и он окончательно понял: теперь не отступит точно.

Не отступит-то он, не отступит, но как уломать Горыныча?

Однако, как оказалось, аккурат об этом волновался он зря.

Отворив дверь своим ключом и войдя в невеликую квартирку, один из уголков (назвать конуру в девять квадратных метров отдельной комнатой у Сашки язык не поворачивался) которой принадлежал ему всецело, Сашка первым делом наткнулся взглядом на кожаный плащ. Плащ выглядел словно вытащенным из кино про чекистов и при этом вполне современно. Как ему такое удавалось — черт его знает. Широкополая шляпа, примостившаяся на тумбочке, куда обычно складывалась всякая нужная и не слишком мелочь, заставила Сашку приподнять брови. Незнакомый неясно-фруктовый запах с оттенками кофейной горечи, витавший по коридору, окончательно дал понять, что у родителей внезапно обнаружились гости, вернее, гость. Причем с весьма оригинальным вкусом и, должно быть, жизненной философией (при таком-то прикиде).

Обычно, родители предупреждали Сашку заранее о приходе посторонних, блюдя правило: все имеют право на своих друзей и собственную жизнь, но при этом не должны мешать окружающим и, в первую очередь, членам собственной семьи. Очень, надо сказать, верное. Придерживайся подобных поведенческих установок человечество в целом, на Земле, может, и не наступил бы золотой век, но бардака точно поубавилось.

Мама нормально относилась к наличию у папы друзей, а последний — подруг у мамы. Оба они не лезли в дружеские отношения Сашки с кем-либо: доверяя и зная, что в совершеннейшую дичь он точно не ввяжется. Сашка ценил подобное отношение и не ввязывался, хотя с ним и пытались «подружиться» несколько раз так называемые «крепкие ребята с района». От тупых подкатов вроде «мы же видим, ты правильный пацан», Сашку блевать тянуло от омерзения. В такие моменты у него развязывался язык, речевой запас обогащался сильными, могучими, но нелитературными выражениями, и начинали чесаться кулаки. В преимуществе случаев для переговоров хватало первого. Жаждущие «дружбы» быстро понимали, что «насильно мил не будешь» и сваливали подобру-поздорову.

С другой стороны, гости — эка невидаль. Может быть, кто-нибудь из институтских приятелей папы или университетских мамы оказался проездом в городе и вообще случайно в метро встретился?

Удивляясь, отчего личность таинственного гостя настолько его заинтересовала, Сашка переобулся, повесил куртку на свободный крючок и прошел в так называемую гостиную (на самом деле проходную большую комнату, из которой вели двери в спальню родителей и его личную «конуру»).

— Ты вовремя! — прощебетала мама. — Мой руки и садись с нами торт есть.

«И никаких супов и котлет», — отметил Сашка, смотря на гостя благосклоннее, чем собирался.

«Заглянул на огонек», как оказалось, аж троюродный дедушка, Николай Петрович, хотя для дедушки выглядел мужчина, едва разменявший полтинник и отлично для своего возраста смотрящийся, как-то несолидно. Совсем.

— Ну что ты, друг, сомневаешься? — весело подмигнул ему «дедушка», когда торт был благополучно съеден, мама пошла относить посуду, а папа — ей помогать. Так уж вышло, что остались Сашка и гость вдвоем. — С этими родственными взаимоотношениями бывает, что и тетки двоюродных дедов нянчат.

Сашка специально посмотрел в интернете: троюродный дед — это двоюродный брат настоящего деда или бабушки. Само собой, сомнений данная информация не развеяла: его старшие родичи были людьми почтенного возраста. Однако спорить Сашка не стал, а ушел в свою комнату, сославшись на огроменную кучу домашек. В конце концов, разговор с Горынычем маячил красной тряпкой на периферии сознания и о нем следовало поразмыслить в спокойной обстановке.

От родителей отговорка спасла, а новоиспеченный «дедушка» проявил редкую настойчивость в желании пообщаться. Уже поздно вечером, после ужина, который Сашка утащил в свою комнату (уроков — все еще куча огроменная, боюсь не успеть сделать), Николай Петрович тактично постучал в дверь и после разрешения войти (отказывать показалось невежливо) очутился в комнате, где и занял второй стул.

— Не поверил, значит? — с ухмылкой спросил он.

— Вообще-то, дед мне говорил, что его отец являлся одним в семье, как и сам он — один, как и мой папа — один, как и я. У нас… типа проклятия родового, хотя чушь все это на самом деле. У второго деда родичи все на войне погибли, а бабушки у меня вообще из детского дома. Обе. Вот, — подытожил Сашка, смотря на визитера без страха, но насторожено.

— И кто же я в таком случае? Мошенник?

На мошенника мужчина не походил. Вообще. К тому же плащ и шляпа выглядели побогаче всей висящей в коридоре одежки вместе взятой (и это при том, что жили они не сказать, чтобы сильно бедно, могли даже считаться средним классом по подсчетам чиновников, которым не нищ — считай, богач, и не вякай).

— Не слышал, чтобы вы какой-нибудь чудо-препарат предлагали или пылесос пытались втюхать за миллион, — сказал Сашка. — На следователя или безопасника из банка не походите, к тому же эти господа обычно по телефону названивают, поскольку из сизо или мест не столь отдаленных их не выпускают.

— А если я сообщу, что действительно никакой тебе не дедушка? — спросил Николай Петрович, и его темно-серые глаза внезапно поменяли цвет на насыщенный карий. — И видят меня твои родители действительно впервые?

Сашка пожал плечами.

— Не верю я ни в гипноз, ни в магические академии.

— И правильно делаешь, — Николай Петрович потер переносицу, и его глаза вернули первоначальный цвет. — Я и сам — не слишком. Битвы экстрасенсов – муть для скучающих домохозяек. Гадалкам карты показывают то, что они сами себе успели напридумывать. А вот одаренность есть. Я ведь как-то убедил твоих родителей, а они — ты в том лучший свидетель — люди адекватные в девяносто девяти случаях из ста.

— И что же у меня за дар? — прямо спросил Сашка. — Только учтите: станете нести чушь разряда «ты избранный», выгоню.

— Да такой же, как и у меня: убеждения. Собственно, потому я сюда и пришел — хотел пообщаться.

Сашка фыркнул.

— Да с чего вы взяли?

— А когда обнаглевшей шпане было достаточно пары-тройки бранных слов, чтобы отстали? А когда заслуженный педагог России отпускает ученика с урока на одном лишь основании его «Пожалуйста, София Андреевна, очень нужно»?

— Мне действительно нужно было, — буркнул Сашка.

— Таксист подвез просто так, поскольку ты себя плохо чувствовал, а погода поганая? Причем, сам предложил.

— Он просто бывший врач, по внешним признакам определил начинавшуюся ангину и…

— Александр… — Николай Петрович покачал головой. — Ты никого ни в чем не сумеешь убедить, если сам станешь сомневаться. Ты же замечал: другие люди относятся к тебе по-особенному. Я много случаев могу привести.

— Да я уже понял, что вы за мной следили, — пробормотал Сашка и сказал настолько твердо насколько умел: — Только ни на какую разведку я работать не хочу и не буду. Даже на нашу, а уж всякие ми-6, фебеэры и прочая гадость могут даже не чесаться, гнид им всем в штаны и на головы.

— И такая твоя жизненная позиция мне нравится, — улыбнулся Николай Петрович. — Хотя то, что ты своим даром не злоупотребляешь — в гораздо большей степени. Я действительно хочу предложить тебе работу, но не на какого-то дядю и даже не на страну, а на себя.

— А вы с этого не получите ни копейки, — съехидничал Сашка.

— Почему же? — как показалось, искренне изумился Николай Петрович. — Я предлагаю тебе взаимовыгодное партнерство: половина тебе, половина мне. Думаю, в любом банке ты сумеешь открыть себе счет и самостоятельно, несмотря на недосовершеннолетие, но лучше пусть тебе помогут родители.

— И кого мы станем обворовывать? — нахмурился Сашка. Деньги их семье не помешали бы, но мошенники в его представлении были еще хуже гопоты. Мерзкие твари — иначе о них и думать не выходило.

— Никого. Мы, вернее, ты будешь путешествовать и приносить из своих странствий разные безделицы. Иногда ты будешь их обменивать на предметы нашей цивилизации, временами, совершать ответные услуги, а часто тебе просто будут их дарить.

Сашка, уверенный к своим пятнадцати, что просто так дается только сыр, да и тот в мышеловке, скептически хмыкнул.

— Даже современные папуасы ничего не дарят просто так, — сказал он.

— То современные и папуасы, — переделал его фразу Николай Петрович, махнул рукой и…

Сашка глазам не поверил. Не бывает такого, чтобы посреди комнаты самопроизвольно возник туман, а сквозь него проступило… зеркало, вихрь, водная стена? — он не мог подобрать названия этому явлению, но почему-то был абсолютно уверен, что отраженное в нем существует на самом деле. Отражение, чуть поколебавшись, явило Сашке синетравный луг в оранжевых и желтых цветах под серо-зеленым небом. По травинке полз саблезубый тигр — почти такой-же, как на картинке в учебнике, только в красной клетчатой шкуре и, наверняка, очень маленький.

— В торте были галлюциногены, — с печалью в голосе заключил Сашка.

— Будь так, ты не сомневался в увиденном. Смотри.

Николай Петрович подошел к «отражению», погрузил в него руку и сорвал первый попавшийся цветок. Живой в том мире, в реальность он перешел в виде невеликой по размеру статуэтки то ли из цветного стекла, то ли вовсе из камня.

— Мой тебе подарок, — сказал Николай Петрович, поставил цветок на компьютерный стол и, вынув из кармана клетчатый платок, вытер со лба испарину.

Он снова махнул рукой, и отражение иного мира исчезло.

— Не верю, — упрямо заявил Сашка. — Если вы еще не поняли, я не поклонник фэнтезятины.

— Что будет являться отдельным плюсом в нашей будущей работе, — Николай Петрович потер лицо, виски, болезненно поморщился. Вот же буквально минуту назад выглядел, как сказал бы папа, огурцом, а теперь напротив Сашки сидел почти старик. Ярче обозначились морщины, под глазами залегли тени. Николай Петрович сильно побледнел, по вискам стекали капельки пота. — Ты вряд ли знаешь, но можешь проверить в интернете: срок действия галлюциногенных препаратов длится до восьми-двенадцати часов, достигая пика примерно через три часа после принятия. Так что… я сейчас договорю и уйду, а ты ложись спать. Как проснешься и увидишь цветок, иди в школу, убедись там… что дар убеждения действительно существует и приходи, — на компьютерный стол опустился черный треугольник визитки.

Сашка незамедлительно его цапнул, рассматривая. Он полагал, визитки печатают на прямоугольниках, но Николай Петрович, видно, являлся оригиналом в любых мелочах. По черному картонному треугольнику змеился шрифт, подбираемый явно под старинный, но при этом хорошо читаемый, без финтифлюшек-закорючек, которые Сашка считал дурацкими. Антикварный магазин «Иллюзор», Вязов Николай Петрович, адрес, телефон, электронный ящик.

— Как вы себя чувствуете? Вам нехорошо?

— Есть немного, — сказал Николай Петрович, уже взявшийся за дверную ручку. — Ничего. Пройдет. Неплохо, что ты увидел, как на мне отражаются даже столь кратковременные и неполноценные путешествия. Авось, меньше будет вопросов и предположений зачем старику столь юный компаньон. Все просто: по достижению определенного возраста, хождение по мирам становится небезопасным прежде всего для здоровья. Такие старики, как я, могут еще быть полезными источниками знаний, но не в поле.

— Да вы же… — начал Сашка и умолк: он бы теперь не назвал наверняка возраст Николая Петровича. Еще недавно за столом сидел мужчина, которому вполне удалось бы дать лет пятьдесят. Сейчас же он мог сойти и за семидесятилетнего.

— Молодо выглядеть можно и за сто лет, — правильно расценил его колебания Николай Петрович. — Выглядеть и быть, увы, предполагает разное.

И тогда Сашка решился: зачем-то рассказал ему о Горыныче и Кате.

— Есть многое на свете, друг… — начал было Николай Петрович и фыркнул. — Вряд ли тебе нравится Шекспир. Потому скажу просто: в нашем странном немагическом мире на самом деле происходит всякое и разное.

— Это вы устроили мой разговор с Катей? — прямо спросил Сашка.

— Нет. И могу поклясться всем, чем угодно, — ответил Николай Петрович. — Я не верю в судьбу, Саша, но это не значит, будто судьба не верит в тебя или в меня. Тем не менее, ты даже не представляешь, как я рад, что ты захотел помочь этой девочке.

— С чего бы?

— Во-первых, ты осознанно будешь применять дар не для своей выгоды. Это важно, на самом деле. Не спрашивай почему, просто некоторые… существа, которых ты наверняка встретишь во время путешествий, полагают бескорыстность в помощи за добродетель. Во-вторых, у твоей знакомой яркий и замечательный зеленый дар. Таким, как она, помогать просто необходимо. Не так уж и много в нашей реальности настоящих чудес, и чем их — несомненно добрых — больше, тем лучше.

Николай Петрович ушел, а Сашка действительно лег спать, а утром обнаружил и цветок, и визитку там, где их оставил.

В кабинет Горыныча он, тем не менее, входил в смешанных чувствах. Слишком нереальным казалось и уже произошедшее, и напророченное. Дар убеждения — да ну, ерунда же. Однако разговор прошел намного легче, чем Сашка себе навоображал. Уже минут через тридцать он выносил алоэ из класса литературы, нес к подъезду, а затем — к квартире Кати. И чувствовал себя при этом Сашка круглым идиотом.

Ровно до того момента, пока эта рыжая, открывшая дверь, не заверещала от восторга, не забрала свой «цветочек», а потом не бросилась Сашке на шею, запечатлев на щеке поцелуй. Вот теперь Сашка ощутил себя не просто круглым идиотом, а счастливым круглым идиотом.

Не прошло и двух месяцев Сашка был позван в гости, где довольная и гордая собой Катя продемонстрировала ему своего тоже явно довольного жизнью «школьного монстра», всего в ярко-алых свечах так называемых цветов.

В антикварный магазин к Николаю Петровичу он тоже сходил и работать согласился.

— По поводу здоровья не тревожься лет… до ста двадцати, — сказал антиквар прежде, чем Сашка спросил. — Иные миры имеют мало общего с вредными производствами. Разумеется, не все, однако во враждебную людям среду ты попасть попросту не сумеешь. Подобное притягивает подобное. Как бы ни спорили люди с этим принципом, он работает всегда.

— Сто двадцать? — не поверил Сашка. — Шутите?

— Ни разу. Скажу больше, путешествия продлевают молодость, а затем — ее видимость. Вот только время неуловимо, — Николай Петрович вздохнул, — и наступает момент, когда вместо активации жизненных и душевных сил при пересечении межмирья происходит их стремительное угасание. Тогда уже ты станешь искать себе партнера по дару и работе. Но кто ж в пятнадцать задумывается о таких вещах? — и он озорно подмигнул.

Николай Петрович провел его по залу, показал всевозможные штуковины, в нем продающиеся.

— Многие из них — объяснял он, — просто симпатичные побрякушки. Но есть те, которые обладают рядом особенных свойств. Эта, к примеру, навевает приятные сны и оберегает от кошмаров. — Сашка посмотрел на пирамидку, сделанную, как казалось, из перламутрового цвета стекла. — Эта, — указание на изящную кошку с изумрудными глазами, — врачует болезни физические и душевные…

Поначалу Сашка пробовал запоминать свойства того или иного предмета, затем мысленно послал намерение подальше. Слишком много их было.

— А есть… — Николай Петрович сделал паузу, — кое-что по-настоящему мощное. Хранится в сейфе. Достается только по просьбе особых… гостей.

Слово «особых» Николай Петрович и произнес как-то по-особенному.

— Я выдам тебе дубликат и объясню, что да как.

— Может, все-таки не нужно? — с сомнением спросил Сашка.

— От партнеров сейфы не запирают, — авторитетно сказал Николай Петрович. — С момента твоего согласия все мое — твое. — И прибавил, видно, чтобы уменьшить концентрацию пафоса: — Внучек.

Пришлось тащиться в кабинет, получать ключ от сейфа.

— А правила? — наконец сообразил Сашка задать основной вопрос и густо покраснел. — Они же есть? Со скольких до скольких мне нужно быть на работе, все прочее…

На губах Николая Петровича появилась лукавая улыбка.

— Сдается мне, Саша, когда ты войдешь во вкус, приходить будешь всякий раз, как не занят, — сказал он, посмеиваясь. — Что касается правил, то существует лишь одно, но обязательное: если тебе покажется, что предмет не стоит отдавать покупателю, пусть тот предлагает очень достойную и даже щедрую плату, может даже опустится до угроз — не отдавай ни в коем случае.

…С тех пор прошло немало времени. Сашка действительно вошел во вкус. Но при всех закрутивших его приключениях маленький магазинчик и большая оранжерея рыжей девчонки стояли для него на первом месте, как и она сама. Всякий раз он появлялся на пороге с цветами в непременных горшках. Всегда получал награду в виде поцелуя в щеку и — самое смешное, удивительное, настоящее — не желал и даже боялся большего. Катя являлась для него верным и самым близким другом, что котировалось по внутреннему ощущению Сашки многократно ценнее отношений с очередной смазливой красоткой. Хотелось думать, Катя относится к нему схоже.

Он задумался о чем-то большем лишь однажды: когда, придя навестить школьную подругу, застал ее в слезах возле куста неелакуринджи…

***

— Хватит уже притворяться мертвым, человек. Я тебе не мишка косолапый в тайге, где бы эта тайга ни находилась, — услышал Сашка над собой недовольный голос дракона. — Вставай, говорю. Вон, ты даже название цветка вспомнил. И я, между прочим, тоже.

— Ты название знал и так, — открыв один глаз, произнес Сашка. Чувствовал он себя… на удивление выспавшимся и бодрым, а не размазанным по твердой земле после падения в пропасть.

— Разумеется, — дракон фыркнул и принялся копошиться клювом в оперении на конце длинного подвижного хвоста. — Но я напрочь забыл почему в свое время всыпал семена в реку, текшую между мирами.

— И для чего? — поинтересовался Сашка, приподнимаясь на локте.

— Не наглей, — без раздражения, но крайне веско посоветовал дракон. — Держи, остолоп.

В прозрачной фляге плескалась янтарная жидкость с серебристыми блестками. Выглядела она очень красиво, и Сашка пожалел, что при возвращении в реальность, жиза, скорее всего, приобретет вид обыкновенной воды. Впрочем, то не главное. Самое важное, свойств своих она не утратит.

Обратно в реальность Сашка возвратился не через отражение. Мгновенно переместился благодаря пендалю дракона — пусть немного унизительно, но в разы быстрее — чем немало озадачил явно встревоженного Николая Петровича, примчавшегося в Москву первым же рейсом и места себе не находившего. Ух и распекал затем Сашку его партнер!..

Впрочем, это было не столь и важно. Вообще ничего не было важнее, чем открытая дверь и остановившаяся на пороге Катя: рыжая, курносая, с задорными веснушками. Красивая и родная.

— Ты мой личный волшебник, — говорила она через месяц, стоя возле расцветшего куста неелакуринджи, в бутонах которого Сашка по-прежнему не видел ничего особенного.

Однако особенное имелось наверняка: не просто же так в свое время дракон всыпал семена в реку, текшую меж мирами?

— Волшебник? — деланно удивился Сашка. — Ну уж нет. Просто работа такая.

А потом Катя его поцеловала. И не в щеку, как обычно, а…

В кончик носа.