Просветление

Толян затянулся «стюардессой», прокашлялся под сочувственно-одобрительными взглядами Димона и Лёхи, протёр слезящиеся глаза.

— …а один пацан в Доме пионеров, — сиплым после кашля голосом продолжал он, — рассказывал, что у него брат в гэдээр служил, в зэгэвэ, и он там красную плёнку купил и привёз.

— Ну?!. — ахнул Лёха.

— А что за красная плёнка? — спросил Димон.

— Чё, не знаешь? — хохотнул Толян. — Плёнка такая, раздевающая. Фоткает сквозь одежду.

— Ага! — подхватил Лёха. — Фоткаешь девку одетую, а на снимке она голая.

— Да ты гонишь!

— Кто гонит? — рассердился Лёха. — Я? У нас в лагере в том году было… Девчонка в первом отряде с пацаном ходила, а потом послала. А он пришёл с фотиком в зал, где она гимнастикой занималась — гимнастка была, настоящая, в олимпийском резерве — сфоткал её и говорит: «Ты попала на красную плёнку!».

— Во это он дал! — Толян восторженно хлопнул по исцарапанным коленям.. — Она же там изгибалась по всякому… Вот бы позырить!

— Ага. Девка эта потом повесилась. Не ну а чё, все её голышом увидят…Повесилась, а пацана того, который её сфоткал, в колонию…

Мальчишки поёжились. Тюрьма и смерть придали трёпу про «красную плёнку» (все понимали, что это трёп, но делали вид, будто верят) неожиданную убедительность…

* * *

— Дмитрий Сергеевич, китайцы очень извиняются и говорят, что задержатся на полчаса.

— Хорошо, Евгения. Можем подождать.

Щёлк! Связь отключилась.

Дмитрий Сергеевия потянулся, наклонил голову вправо-влево, недовольно поморщился — хруст шейных позвонков и привычное неудобство в пояснице сегодня были особенно неприятны. Ну, ничего не поделаешь — возраст. Как ни бодрись, а если ты сорокалетних мужиков мысленно называешь салажатами, то хруст позвонков — наименьшее из зол. Равно как и сдобные бока и пузо: вот уже десять

(на самом деле пятнадцать с лишним)

лет они то пятились под натиском бассейна, то предпринимали ползучее контрнаступление и отвоёвывали новые плацдармы.

И наваливающаяся временами невозможность вдохнуть полной грудью.

И приступы сильного болезненного сердцебиения.

И привычная тяжесть в желудке после еды.

И застарелая усталость и раздражение — расплата за десятки выигранных бизнес-баталий.

И таблетки в кармане рубашки. Экстренная помощь. Это от давления, это от кислотности, это нитроглицерин… тьфу!

Эх, Дмитрий Сергеевич, а не обменял бы ты свой концерн, три авто премиум-класса, трёхэтажный «домик» в престижном пригороде, «дачку» в Юрмале и прочие атрибуты успеха — на то, чтобы сбросить лет тридцать пять да вернуться в беспечальную юность?

Нет. Твёрдое «нет».

Всякому возрасту — свои радости.

А ностальгия по юности — это старческое.

Вот на днях зашёл в книжный и скуки ради полистал книгу про какого-то перца, который угодил из нашего времени в семидесятые, в тело себя-старшеклассника, и немедленно начал спасать СССР. Полистав, усмехнулся и вернул на полку. За «советско-спасительным» пафосом скрывалась истошная — ибо неосуществимая — мечта унылого пожилоида вернуть себе гибкое юное тело и несгибаемый… интерес к прекрасному полу.

Действительно, деменция, как и было сказано.

Вот только от воспоминаний никуда не деться. И чаще всего почему-то вспоминается не тинейджерство и не молодость, а старшее детство. Препубертат. Девять-одиннадцать лет. Вот сейчас вспомнил, как летом на даче сидели с пацанами в самодельном «штабе», устроенном на сосне, резались в карты, учились курить и рассказывали небылицы. Страшилки или вот такие ненаучно-фантастические байки про «красную плёнку», которая раздевает девчонок на фото. Он тогда не вполне понимал, в чём тут интерес: мальчик из интеллигентной советской семьи, он был целомудрен до идиотизма. Через несколько лет, конечно, узнал, что к чему, и раздевал девчонок уже безо всякой «красной плёнки»… а тогда это было просто забавно.

Дмитрий Сергеевич зевнул и протёр глаза. Встреча с китайцами должна была, в случае успеха, принести его концерну прибыль, измеряемую суммой со многими нулями. А лично ему на счёт должны капнуть дополнительные полтора миллиона. И так каждый месяц в течение трёх лет. Поэтому он допоздна просидел над документами, потом долго не мог уснуть, а накануне договорились с китайцами встретиться в десять утра, так что спал не более четырёх часов. Уэх-хэх-хэу… так дело не пойдёт…

Он нажал кнопку:

— Евгения, эспрессо доппио мне!

— Сию минуту, Дмитрий Сергеевич.

Уже четвёртая чашка…

В прежние времена для того, чтобы привести себя в полный порядок после бессонной ночи и весь день летать как заводному, ему хватило бы пары дорожек (тссс!) и ледяного душа.

— Разрешите, Дмитрий Сергеевич?

— Да, заходите!

Открылась дверь, и в кабинет вплыла секретарь.

Это была, как полагается, элегантная молодая дама: рост метр семьдесят плюс каблуки, узкое породистое личико, каштановые локоны в пучке, очки в оправе-бабочке, бледно-лиловые акриловые ногти, чёрная юбка-карандаш до колен, белая блузка. Ненавязчивые, но выдающиеся женские округлости радуют утомлённые работой начальственные очи: секси ровно настолько, чтобы не производить впечатление шлюхи. Прошли те времена, когда секретарша по умолчанию считалась законной наложницей босса. Но Дмитрий Сергеевич и в те огневые годы понимал: путана годится только для одного употребления, а секретарь — помощник руководителя, важная шестерёнка в механизме фирмы.

Особенно эта. Кажется, сколько бы дел на неё ни свалилось, она никогда не путается и не устаёт, всегда спокойна, ровно-доброжелательна с самым тяжёлым собеседником, никому не грубит и ни перед кем не заискивает, без ежедневника помнит, что шеф поручил через три дня в пятнадцать тридцать сделать звонок в департамент городского имущества, а кофе готовит лучше всякого бариста. Киборг, а не женщина.

А это что у неё?!.

…Невероятные события, которые последовали вскоре, никогда бы не произошли, если бы не случайность. Когда секретарь наклонилась, чтобы поставить на стол чашку кофе, тонкая блузка натянулась, и Дмитрий Евгеньевич увидел: сквозь полупрозрачную ткань синел трезубец.

* * *

— Что это у тебя? Нацистская сука!

Девушка отпрянула, скорее изумлённая, чем напуганная, придерживая разорванный рукав блузки.

— Можешь не закрываться! Я видел! — Он поднялся из кресла, тяжело дыша от ярости. — Я звоню… — он сглотнул слюну, — в ФСБ… и молись, чтобы у них на тебя не нашлось ничего серьёзного…

В отечественных бизнес-кругах говорить подчинённым «ты» и орать на них в раздражении считалось естественным правом Начальника с большой буквы «Н» и основой субординации, но Дмитрий Сергеевич никогда себе такого не позволял. Даже когда работнички косячили. Даже когда их косяки выливались в серьёзные убытки. Но сегодня и он не сдержался..

Пособница врагов в собственном офисе — это перебор.

— Дмитрий Сергеевич… — Евгения говорила совершенно спокойно, что ещё больше разъярило хозяина. — Я вас не понимаю… При чём тут ФСБ? Что случилось?

— Вот это! — Дмитрий Сергеевич ткнул в трезубец.

— Тришула?

— ЧТО?

— Это тришула. Знак индийского бога Шивы, творца, хранителя и разрушителя вселенной.

Она говорила спокойно и с лёгкой досадой, будто сокрушалась, что взрослому образованному челоеку приходится объяснять общеизвестные вещи.

— Так. Час от часу не легче. Сектантка, — хмыкнул Дмитрий Сергеевич. — Ну, спасибо, что не террористка…

— Дмитрий Сергеевич, любая религиозная организация, даже православная и католическая церкви, в строгом смысле слова является сектой. Что касается меня, я не исповедую никакую религию, хотя убеждена в одухотворённости Вселенной, и в наличии неуничтожимой духовной сущности у человека.

— Тогда зачем… вот это? — он ткнул пальцем в синий трезубец.

Евгения улыбнулась.

— Я со школы состою в спортивном обществе «Тришула», а это — наш знак. Я нанесла его в шестнадцать лет.

— Хм. То есть, всё время, пока вы работали у меня, у… вас на руке был этот… трызуб Шивы. Странно, что я не заметил его раньше.

— Может, до сего дня просто время не пришло? — спросила Евгения.

— Всё-таки сектантка, — хмыкнул Дмитрий Сергеевич.

Евгения покачала головой.

— Нет. Наше сообщество — не религиозное. Мы занимаемся оздоровительной гимнастикой, которая высвобождает сокрытые ресурсы организма.

Так и сказала — «сокрытые».

Дмитрий Сергеевич саркастически ухмыльнулся.

— Ну да, ну да. Если долго медитировать в позе беременного попугая, постигнешь дзен и научишься питаться солнечным светом. Знаете, Евгения, в восьмидесятые народ помешался на нетрадиционной медицине и прочей астральной шелухе. Я был сопляком, но помню…

— Я тоже помню, — улыбнуласьЕвгения.

— Вы-то откуда? — хохотнул Дмитрий Сергеевич. — Вы же родились… — она взглянул на стену над своим креслом, на которой висел портрет самого главного человека, — уже при Владимире Владимировиче.

— Чуть раньше, — улыбнулась секретарь.

— Насколько?

— Ненамного. В детстве фанатела от Жени Белоусова, «брови вразлёт, ветреная чёлка», а на последнем звонке у нас пели молодые и ещё почти неизвестные «Иванушки». Я родилась в семьдесят седьмом, Дмитрий Сергеевич. Трудно поверить, но придётся.

Дмитрий Сергеевич потёр виски. Происходящее напоминало дурной сон. В течение пяти минут он принял секретаря за террористку, а потом узнал, что она — просто бессмертная ведьма, сестрёнка Дункана Мак-Лауда.

— Это всё очень интересно, — выдавил он. — Ладно. До приезда китайцев у нас…

— Семнадцать минут, — аккуратно напомнила секретарь.

— Окей. Тогда после китайцев расскажете про ваше… общество сознания Шивы. Да, и ещё. Извините, пожалуйста.

— Разумеется, Дмитрий Сергеевич.

* * *

«Это не секта! Это хуже!»

После того, как он полчаса корячился в матерчатой петле, которая почему-то называлась гамаком, а потом его полчаса растягивали на дыбе, которую здесь именовали «правИло», полежать на гвоздях — самый смак!

— Расслабься! Полностью отключи мышцы! Плыви по волнам вибраций! Расслабься полностью! — Наставник отдаёт приказы спокойным голосом, но они вбиваются в череп, как гвозди.

— Я плыву… — пробормотал Дмитрий Сергеевич.

— Врёшь. У тебя напряжена шея и правое плечо. Расслабься. Отдайся волнам. Отключи мышцы, следом — отключи мысли.

Дрожащий гул наплывает, обволакивает, морочит, и кажется, что ты и вправду покачиваешься на волнах, и уплываешь туда, откуда уже не вернёшься прежним…

…Встреча с китайцами прошла на удивление благополучно. Сильная нервная встряска отлично взбодрила, и он обаял посланцев Востока, как хамоватый коуч — безработных курьеров, мечтающих составить капитал на маркетплейсах. Золотые паркеры окропили чернилами листы многостраничного договора, закрутились шестерёнки бизнес-машины на трёх континентах, замелькали нули и единицы в электронных мозгах, преобразуясь в цифры на счетах. Уже вечером Дмитрий Сергеевич разбогател на сумму, которую большинство его соотечественников не заработают за год.

Вечером следующего дня он пригласил Евгению в небольшой и малоизвестный, но очень дорогой и престижный ресторан: отпраздновать победу и поговорить об «обществе сознания Шивы». Ему было не по себе от мысли, что девушка, которая, как он думал, годится ему в младшие дочки, на самом деле — без семи лет ровесница.

Он осторожно (на самом деле топорно) прощупал собеседницу, непринуждённо (на самом деле некстати) отпустив несколько намёков, которые мог понять только человек, заставший финиш перестройки и девяностые в сознательном возрасте. Но проверка показала: Евгения, хотя и выглядит как ровесница двадцать первого века, на самом деле родилась ещё при «бровеносце».

— Ничего удивительного, — улыбнулась Евгения. — Наша система борется с возрастной деградацией тканей…

— И все, кто занимается вашей йогой, обретают вечную молодость? — спросил Дмитрий Сергеевич.

— Нет, конечно. Просто я сама по себе — уникум. Моей маме в её пятьдесят никто не давал больше тридцати пяти, а у её мамы, моей бабушки, менопауза наступила на седьмом десятке. Фамильная мутация наложилась на физические практики «Тришулы», поэтому я в свои сорок с лишним выгляжу как девочка.

— Значит, эликсир вечной юности у вас не разливают? Жаль! — сострил Дмитрий Сергеевич.

— Там разливают кое-что более ценное. Практикующий нашу систему открывает в себе то, что ему действительно нужно.

— То есть можно привести слепого, и он прозреет?

— Нет, — спокойно и серьёзно ответила Евгения. — Если глаза непоправимо повреждены, никакая гимнастика не поможет. Но после нашей практики он, может быть, научится сочинять музыку. Или разовьёт мелкую моторику, тактильное чутьё, и станет мастерить на зависть зрячим. Один юноша, который ослеп на третьем году жизни, после занятий в обществе «Тришула» стал знаменитым керамистом.

Дмитрий Сергеевич задумался. Всё это здорово напоминало секту. Нет, он не шугался сект, как боговерующая бабка, которая забыла комсомольскую юность и правильные доклады на семинарах по диамату. Просто он из личного опыта знал, что мир экзальтированных духовных чудиков и мир успешных деловых людей — а к последнему принадлежал он сам — непересекающиеся множества. Там, где в обиходной речи склоняют лямы и ярды, не ищут Шамбалу.

Вот только Евгения ничем не напоминала хрестоматийную сектантку. Не ходила день-деньской с идиотской просветлённой улыбкой, в еде и напитках на корпоративных попойках не привередничала, не носила «священную» бижутерию, не домогалась до всякого встречного-поперечного с душеспасительными брошюрками, и разговаривала как нормальные люди — а сектанта рано или поздно выдаёт усвоенный в тусовке жаргон. До вчерашнего дня он и не подозревал, что его секретарь, оказывается, со школы состоит в каком-то тайном обществе.

И, что самое главное, она не пытается его вербовать. Он спросил — она отвечает.

Это располагало.

И вот она сидит напротив — живое подтверждение действенности мифической «гимнастики Шивы». Конечно, он знал, что никакой эликсир вечной юности ему не нальют.

Но… если к его нынешнему состоянию, знаниям, опыту, имиджу, связям добавить энергию и выносливость, которыми он обладал в двадцать пять, тридцать лет — ему не будет равных…

— Не слышал прежде о таком обществе. Хотя, я ведь раньше не интересовался этой темой. А что нужно, чтобы, м-м-м, начать заниматься у вас? Рекомендации от членов ордена высокого посвящения?

— Ничего подобного. Я дам контакты Наставника, — впервые за всю беседу в речи Евгении прозвучало сектантские интонации: слово «Наставник» она произнесла так, будто оно пишется не иначе как с заглавной буквы. Или ему просто показалось? — Ведь вы, наверное, захотите заниматься индивидуально?

* * *

Наставник по имени Алексей оказался крепким носатым мужиком под полтинник: от большинства сверстников его отличала юношеская лёгкость в движениях и спортивная поджарость. За длинные волосы и бородищу Дмитрий Сергеевич про себя прозвал его «Джигурда». Они без лишних церемоний договорились о двух индивидуальных занятиях в неделю. Заниматься предстояло в зале, устроенном в подвале дома в спальном районе: эта ностальгическая деталь повеселила Дмитрия Сергеевича, помнившего подвальные качалки и бойцовские клубы.

— Мы начинали тут ещё в восьмидесятые, — говорил Алексей. — Сколько нас пытались отсюда выживать — и бандиты в девяностые, и бешеная фофудья в двенадцатом году. Ничего, всех пересидели. Место, как говорят христиане, намоленное.

Геолокация была единственной ностальгической деталью: за стальной дверью начинался двадцать первый век. Гнездо шиваитов было отделано без претензий на роскошь, но добротно. Офисную безликость разбавляла только уже знакомая тришула, встречавшаяся тут и там — то в виде лепного медальона на гипсокартонной стене, то в виде замысловатого литого бронзового светильника на стойке ресепшн. Тренировочный зал, где Дмитрию Сергеевичу предстояло преобразиться и открыть в себе сокрытые дарования, был покрыт разноцветной модульной плиткой из ПВХ. В дальнем углу стояла странная рама с тросиками.

— Это правИло, — сказал Алексей. — Тренажёр для суставов и позвоночника и индикатор шарлатанства. — Заметив на лице начинающего ученика удивление, он усмехнулся и с готовностью пояснил: — Как только начинают рассказывать про его славяно-арийскую древность, знай: перед тобой шарлатан. Ни у славян, ни у ариев ничего подобного не было. Эту штуку впервые описал Сергей Алексеев в романе «Валькирия». Читал? За основу взята старая добрая дыба, на которой получали чистосердечное признание. Только если не ломать суставы и не рвать сухожилия, а аккуратно подрастянуть, можно добиться лечебного эффекта.

На «ты» они перешли вскоре после подписания договора.

— Запомни: кто бы ты ни был там, за дверями клуба, здесь ты — ученик, я — наставник, — говорил Алексей. — Делаешь то, что я велю. Не больше и не меньше. Если что-то не устраивает — путь тебе чист, как говорили в Новгороде в старину.

Это значит — вали на все четыре стороны.

Дмитрий Сергеевич сказал, что он — не капризная цыпа, и пришёл, чтобы заниматься, а не уходить, хлопая дверью. Алексей коротко кивнул, и они приступили к тренировкам.

Первая тренировка мало отличались от обычной ОФП, памятной по школе, разве что с большим акцентом на растяжку. Дмитрию Сергеевичу было стыдно за оплывшее и закостеневшее тело — а ведь, кажется, ещё вчера под восторженные ахи девок ходил на руках и садился в поперечный шпагат! Наставник спокойно смотрел на неуклюжие потуги ученика, время от времени поправлял, делал короткие замечания, изредка хвалил.

— Ну что? — спросил Дмитрий Сергеевич в конце тренировки. — Полный швах?

— Со следующего раза начнём воздушную растяжку, — сказал Алексей.

Под «воздушной растяжкой» наставник подразумевал йогу в петле из широкой ткани и пытки на горизонтальной дыбе. Спустя полтора часа издевательств ученику стали закрадываться подозрения, что всё происходящее — происки конкурентов, которые надумали его извести таким способом. Подозрения подкреплялись тем, что на вторую тренировку наставник привёл ассистентку: босую бритоголовую девицу в долгополой белой хламиде, напоминающей дизайнерский мешок из-под сахара. Она принесла столик на низких ножках, поставила на нём двенадцать медных мисок разного размера и принялась крутить по ним пестиком, отчего миски издавали тошнотворно-сладкий разноголосый вой. Воздух вибрировал, мысли утрачивали остроту и связность; Дмитрию Сергеевичу мерещилось, что он погружается в какую-то вязкую жидкость, которая исподволь подменяет молекулы его тела и медленно растворяет…

— Расслабься полностью, — доносился откуда-то неприятно-вещественный голос наставника. — Плыви по волнам…

Дмитрий Сергеевич добросовестно плыл.

После пятой тренировки (подвешивание, растягивание, гвозди, сладко-тошное вибрирующее завывание) он заметил, что ему неприятно возвращаться в вещественный мир. Краски казались тусклыми, а звуки, напротив, чересчур резкими, царапающими слух. «Эге, братец, — подумал он, — да ты подсел на эти медитации. Это хуже наркоты. В твоём возрасте поздновато играть в астральную космонавтику. Пора завязывать. Как бы намекнуть этому парню, что в его услугах больше не нуждаюсь?».

Ему не хотелось показаться этому космачу старым продавленным диваном, который жалобно скрипит и рискует рассыпаться при малейшей попытке подвинуть его.

Он промакнул лоб

(лысину, старый ты хрен!)

полотенцем, потёр глаза — и вытаращился в крайнем изумлении.

Помощница Наставника собирала в коробку свои воющие миски (поющие чаши, как их тут называли).

Ничего особенного, если не принимать во внимание, что она занималась этим, будучи совершенно голая.

* * *

Дмитрий Сергеевич открыл рот и закрыл его. Он повидал в жизни всякое, но в такой ситуации оказался впервые и не знал, что говорить.

Бритоголовая между тем спокойно, без малейших признаков стеснения или кокетства, уложила чаши в коробку, закрыла её и вынесла. Проходя мимо Дмитрия Сергеевича, она продемонстрировала уже знакомый трезубец на левом плече и рассечённый косым крестом ромб над каштановыми кудряшками: экзальтированная дева пренебрегала депиляцией зоны бикини.

— Ты делаешь успехи, — прозвучал голос наставника.

Дмитрий Сергеевич встряхнул головой и повернулся на голос. Наставник был одет как обычно — в красные шаровары и белую безрукавку. Он глянул на девицу, которая через секунду должна была скрыться в дверном проёме, и пережил, говоря языком сейсмологов, афтершок: повелительница поющих чаш шествовала в своей обычной одежде — дизайнерском мешке.

«Показалось…»

— …Твоё тело уже не сопротивляется твоей воле.

— А-а… Ага. Алексей, я спросить хотел…

Он давно забыл, когда издавал такие просительные интонации.

— Спрашивай.

— Что означает такой знак? Вот… — он в полном замешательстве нарисовал пальцем по воздуху. Наставник, как ни удивительно, понял.

— Это — одно из знамен Макоши. Распаханное поле. Знак женщины, которая уже познала мужчину, — он взял с полочки планшет, открыл приложение для рисования и быстро начертил пальцем знак, который Дмитрий Сергеевич только что видел ниже пупка бритоголовой ассистентки. — А такой же, но с четырьмя точками в ромбах, — палец четыре раза клюнул рассечённый ромб, — знак засеянного поля. Это — знак женщины, имеющей детей.

(«Сейчас спросит, где я это увидел…»)

— А почему ты спросил?

(«!!!»)

— Видел на днях… такую подвеску у одной девушки.

— Хорошо, — Наставник скупо улыбнулся в усы. Непонятно, к чему относится это «хорошо»: к тому ли, что некая девушка — то есть физически уже не девушка — носит знак Макоши (что за Макошь, Дмитрий Сергеевич не знал), или к тому, что ученик далеко не юного возраста присматривается к особам противоположного пола. — Обязательно приходи на следующую тренировку. Дело пошло, нельзя останавливаться.

— Приду, — соврал Дмитрий Сергеевич.

(«Приду, как же. Прилечу на крыльях ветра. Чтобы у меня от ваших мантр окончательно крыша съехала?»)

* * *

Дмитрий Сергеевич жил один. Первая жена развелась с ним в годы первоначального накопления капитала, оперативно нашла себе еврейские корни, уехала в Израиль, а там её следы потерялись. Кажется, вышла замуж за какого-то религиозника, сына Кольку записала Натаном — Дмитрию Сергеевичу это было неинтересно. Третья жена, бывшая модель и совладелица салона красоты, была классической тупой шмарой, и он вышвырнул её спустя полтора года капризов, истерик и симуляций страсти. По-настоящему он жалел только о второй, в неполные тридцать умершей от сердечного приступа (пришлось кое-кого подмазать, чтобы передоз действительно оформили как сердечный приступ): спустя годы она виделась ему настоящей соратницей, этакой киплингской Мэри Глостер.

Но…

Но всех трёх поглотила пучина по имени Прошлое.

Сейчас он возвращался в пригородный особняк, где его не ждал никто, кроме обслуги: Игоря и Галины. Это были муж и жена, обоим под сорок, откуда-то из Белоруссии; для их жилья в доме Дмитрия Сергеевича была отведена комната с отдельным входом.

В тот вечер Дмитрий Сергеевич ехал домой в задумчивости. Мало радости обнаружить, что у тебя поехала крыша.

Галина, как обычно, встречала его при входе, чтобы взять шубу.

— Добрый вечер, Дмитрий Сергеевич! — дежурно улыбнулась она.

— Доббб… ЧТО?

Нет, это перебор. Галина стояла перед ним голая. Дмитрий Сергеевич непроизвольно отметил, что прислужница пережила аппендэктомию, а ареола на левой груди больше, чем на правой.

— Простите?

Галина держалась так, словно встречать хозяина голышом было в порядке вещей.

Дмитрий Сергеевич тряхнул головой — и наваждение пропало. Галина был в джинсах и клетчатой рубашке, как она обычно одевалась, если у хозяина не ожидались гости. Дмитрий Сергеевич считал, что для работы надо одеваться удобно, а коротенькие платьица и кружевные фартучки годятся для «домработниц» из немецких фильмов.

— Ничего. — Дмитрий Сергеевич превеликими трудами соорудил на лице кривенькую улыбку. — Это я… не вам.

Он показал на hands-free гарнитуру.

— Извините…

— Да! Передай им, что так дела не делаются! Отбой пока, я обмозгую, потом перезвоню! — Дмитрий Сергеевич нарочито громко и сердито «закончил» разговор с воображаемым собеседником.

— Вздохнуть не дают, черти, — добродушно проворчал он. Галина понимающе кивнула.

Он ужинал, не чувствуя вкуса, и перед тем, как лечь спать, проглотил несколько успокоительных таблеток, про которые врач говорил, что, если есть выбор, их лучше не принимать. Они не просто тормозили нервную систему, а на время превращали мозги в вату с киселём.

Но он знал, что, если не отключится, если не превратится ненадолго в бревно, то сойдёт с ума.

* * *

— Дмитрий Сергеевич, всё в порядке?

(«Ни хрена не в порядке. Я сейчас вижу тебя во всех подробностях, могу описать твои соски, родинку на левой ягодице и интимную причёску. Я это вижу, хотя знаю, что ты одета, как полагается…»)

— Нет, — сказал он. — Филиппова и Маметкулову ко мне.

— Сию секунду.

— Нет… Подождите.

Секретарь остановилась. Ни единый мускул не дрогнул на её лице, ничем не выразила недоумение.

— Евгения… А помните, была в восьмидесятые такая, м-м, городская легенда про красную плёнку?

Брови секретаря еле заметно приподнялись.

— Не припоминаю. Помню страшилки про красную руку, чёрную розу…

— Нет, это не страшилка. Это…

— А-а-а! — Секретарь рассмеялась. — Ну конечно! «Тебя сфоткали на красную плёнку!» Удивительно, что верили, хотя никто никогда не видел ни эту знаменитую плёнку, ни фотографий…

«А почему ты вдруг об этом спросил?» — читалось в её глазах.

«Потому что после ваших “оздоровительных практик” я вижу одетых людей голыми. И это ни хрена не круто…»

— Да… Наивные были времена, люди всему верили. И в барабашек, и в красную плёнку, и в рыночек с дерьмократией, и в святой Запад… Зовите этих комбинаторов, мы их, х-ха, будем фоткать на красную плёнку…

* * *

«Сквозное зрение» включалось неожиданно, без предупреждения и помимо его желания, и столь же неожиданно отключалось. Более того, оно могло выделять объект. То он вдруг видел себя в общей бане, то с удивлением, граничащим с идиотизмом, взирал, как по коридору среди нормально одетых сотрудников шествует голая замруководителя службы HR. Проходит несколько секунд, пока он вспоминает, что это не «эйчарка» сошла с ума, а он сам.

Он в миллионный раз благословил судьбу, что давно забыл о существовании общественного транспорта. Втискиваться в толпу голых малобюджетников было бы свыше его сил.

Была мысль сходить в храм, исповедаться, причаститься, раскаяться в бесоугодных занятиях. Но тут же он вспоминал, что исповедоваться батюшке он сможет, а вот голому косматому мужику с крестом на волосатом пузе — и мысленно плевался от богохульного образа.

Пойти в «Тришулу», потребовать от косматого Наставника— «верни всё как было!»?

Дмитрий Сергеевич уже видел, как Алексей смотрит на него с изумлением, насмешкой и толикой брезгливости, а потом наставительно произносит:

«Практикующий нашу систему открывает в себе то, что ему действительно нужно».

Что? Вот ЭТО ему действительно нужно? Смотреть на голых людей сквозь одежду? А может, сразу получить дар подглядывания сквозь стенки туалета?

Господи, за что?

Дьявол, ты со своим подарком запоздал на сорок с лишним лет!..

Господь не внимал воплям нечестивца, Дьявол жарил грешниц и не мог ответить.

* * *

Стояла ранняя весна. Дмитрий Сергеевич сидел на скамейке на детской площадке и рассеянным взором скользил по играющим детям.

Раз в два-три дня он, одевшись попроще, уезжал на такси в какой-нибудь спальный район и бродил там, среди приплюснутых пятиэтажек или двадцатидвухэтажных высоток, и подолгу сидел в редких скверах или на детских площадках.

Он сам не заметил, как у него появилась эта привычка.

И сейчас он сидел на скамейке, расстегнув пальто, и смотрел на стайку школьниц двенадцати-тринадцати лет, скачущих по «теремку».

Под «сквозным зрением» подростки были похожи на играющих зверёнышей, прекрасных и невинных…

— Красивые девочки?

Чужой голос неприятно проскрежетал рядом, вторгся в зыбкий мир лёгких образов.

Дмитрий Сергеевич недовольно обернулся на голос. Возле скамейки стоял крепкий приземистый тип среднего возраста, в бундесверовской куртке, зелёных военных штанах и тяжёлых ботинках, в кепке наподобие зековской «фески». Рябоватая обветренная физиономия с покривлённым носом, тяжёлым подбородком и выцветшими серыми глазами и излучала негатив и антисоциальность.

— Что тебе надо? — строго спросил Дмитрий Сергеевич.

— А что тебе надо, козлина? Я тебя тут третий раз вижу. Приходишь один и сидишь. На детей пялишься?

— Пошёл отсюда, — ровным голосом сказал Дмитрий Сергеевич.

— Ах ты… — Антисоциальный тип махнул рукой, и в следующий момент Дмитрию Сергеевичу показалось, что ему в скулу врезался некрупный булыжник. Но это был всего лишь кулак его невежливого собеседника.

Последний раз что-то подобное случалось с Дмитрием Сергеевичем четверть века назад.

Предприниматель, меценат, общественный деятель, неудачно просветлившийся в обществе «Тришула» и открывший сквозное зрение, вякнул и свалился со скамейки в ноздреватый сугроб.

Он перевернулся, встал на четвереньки, проворно отбежал в сторону и только тогда поднялся и осмотрелся.

Его обидчик стоял возле скамейки, сжимая и разжимая кулак, и, кажется, не собирался продолжать экзекуцию.

Дмитрий Сергеевич посмотрел вокруг.

И не сразу понял, что произошло.

Он снова видел играющих детей. Но дети были нормально одеты по погоде, а не… Он тряхнул головой, ещё и ещё — не обращая внимания на тошнотворную боль при каждом резком движении.

Да. Проклятое «сквозное зрение» оставило его.

— Бегом отсюда, чикатило вонючее. Ещё раз тут поймаю… — проскрежетал асоциальный тип.

— Спасибо тебе… — надломленным голосом сказал Дмитрий Сергеевич.

— Чё-о?

— Ничего. Всё равно спасибо.

Дмитрий Сергеевич развернулся и пошёл прочь.

Его слегка пошатывало, изображение перед глазами плыло. Чёртов вигилант, борец с извращенцами, мать его, защитник белых арийских детей немного стряс мозги. Но главное — его ленивый хук наглухо отбил «сквозное зрение» жертве просветления.

— Спасибо тебе, урод… — беззвучно приговаривал Дмитрий Сергеевич, глотая слёзы облегчения.

Он подумал, что надо связаться с «Натаном». Пять лет назад словились в фейсбуке, а за это время ни разу толком не общались. Как он там?